— Троллейбус опять встал, — Катя, старшеклассница, ввалилась в кухню в промокших кедах. — Я пешком от химии шла. Поздно уже.
— Ты же девочка организованная, — отмерила мама ровным голосом, — выходи раньше. Валеру не буди, у него завтра спартакиада. Мужчинам нужен сон.
Валера, семиклассник, уже дышал из комнаты футбольной репликой: «Судья — на мыло!» и стук бутс по батарее. Отец присвистнул:
— Не греми, капитан, батареи не наши.
— И не будут, — шутливо отозвалась мама, — наш капитан вырастет — и будет у нас всё.
Катя тогда не спорила. Она привычно достала из пакета молоко, разлила в кружки, проверила дневник брата. В её дневнике были четвёрки и пятёрки, в Валерином — фантики от жвачки и рисунки машин. За фантики его любили больше. Это ей так казалось.
Годы сжались. Катя училась вечером на бухгалтера и днём бегала в поликлинику, где нужна была не бухгалтерия, а скорость: занести накладные, забрать препараты, отнести главврачу списки. Мама говорила: «Стабильность — это скучно, но надёжно». Отец: «Дочка — надёжный тыл». Валеру отдали на платное в институт связи — «парню диплом нужен покрепче», — и сняли ему комнату поближе. Деньги «временно» катились из Катиных подработок: она вела отчёты знакомым ИП на кухонном столе, вдыхая луковый пар, и переводила наличку на карту мамы — «чтобы он не отвлекался на ерунду». Ерунда — это был проездной, бутерброды, копии лекций, новые кроссовки «как у всех».
— Катюш, — мама ставила чай так, будто он уже был выпит, — ты же правильно понимаешь, мужчины без привычной одежды… они теряются. Ну как он на собеседование в старых?
— А мне на зимнюю куртку? — спрашивала Катя.
— Ты аккуратная, — отец подмигивал, — тебе и в прошлогодней как с иголочки.
Катя молчала, шила подкладку ниткой из аптечки.
На третьем курсе у Валеры был «стартап»: привёз из Китая партию портативных проекторов. Катя подсчитала закупку, растаможку и рекламу, показала на листке, где минус. Валера обнял её:
— Ты умная, но ты не чувствуешь аудиторию. Им нужно шоу. Я — продам.
Отец вынес из кладовки длинную рулетку и стал мерить стол: «Сделаем выставку прямо в комнате!» Мама уже звонила тёте Лиде: «Наш Валера предприимчивый, кровь не вода».
Проекторы мигали недолго. Валеру наказали за торговлю без кассы, а одна покупательница вернула аппарат с треснувшим корпусом и угрозой «вынесу вам мозг по закону». Штрафы легли на карточку Катиной фирмы — «оформи временно на себя, а там переоформим», — попросил брат, и мама с отцом смотрели на неё так, будто отказ — это предательство.
— Это риск, — сказала Катя. — Мы не тянем.
— Ты же всегда говорила «семья — это мы», — мама подняла бровь. — Значит, тянем вместе.
Катя оформила. Потом месяц переписывалась с налоговой, ехала в другой конец города к инспектору с вечно замёрзшими руками. Штраф закрыла из накоплений на собственные курсы повышения квалификации. Курсы отменились. Валера махнул: «Не получилось — не беда. Опыт — это капитал».
Соседи любили Валеру. Он улыбался в лифте, поднимал пакеты бабе Гале с пятого, обещал ей переоформить телефон на более выгодный тариф. Катю в этом же лифте спрашивали:
— А у тебя когда семья? Чего ты всё на работе?
Катя смеялась как могла нейтрально. У неё была работа в бухгалтерской фирме и отношения, которые распались, когда она не успела на встречу — мама внезапно позвонила: «Приезжай срочно, у отца давление, Валера на выезде, я одна». Отца она вела под руку до скорой и спорила с диспетчером, где спасатели и почему тонометр «подделка». Отношения оборвались фразой: «Ты будто всегда в чьей-то очереди. Я не хочу быть третьим в списке после их звонка и твоей отчётности».
Она не спорила. Вечером Валера привёз отцу дорогие витамины и пакет мандаринов, маме — цветы. Мама целовала сына и шептала: «Самый хороший». Катя доставала из сумки рецепт на таблетки дешевле и аптечный чек, который потом неделю лежал на подоконнике под горшком фикуса.
Тётя Лида приезжала раз в полгода и привозила самодельные линцские печенья. С порога — новости:
— Наш Петька в Германию подался. Там порядок. А у вас?
— У нас Валера на проекте, — мама отвечала с достоинством, — его начальник называет его мотором. Вот Катя — домашний человек. У неё спокойная работа. Нам повезло: один — для мира, другая — для семьи.
— Хорошо, когда девочка у родни, — тётя Лида смотрела на Катю как на предмет мебели, удобной и молчаливой. — Надёжно.
Катя улыбалась и уносила тарелку, чтобы чай не остывал. Вечером тётя Лида шепнула в прихожей:
— Ты не обижайся, так уж повелось. Мальчику толчок нужен, а девочка… девочка — берег.
— А берег кто укрепляет? — сорвалось у Кати. Но тётя уже подбирала шарф, не услышала.
В какой-то год в доме решили менять стояки. В подъезде висела бумага с жирными датами и подписью старшего по дому, тётки Зинаиды: «Просим обеспечить доступ». Мама вложила бумагу Кате:
— Сходи подпиши, ты же у них там в чате умная.
Катя сходила. В чате поссорилась, потому что рабочие пришли на три часа позже, а сосед снизу завалил перемычками общий коридор. Она стояла в проёме, ловя пыль руками, и кричала:
— Вы перекрыли людям эвакуационный выход!
— Девушка, не мешайте, — ответил рабочий, — вы слишком нервная.
Вечером мама сказала:
— Нам не нужна ругань с соседями. Зачем ты лезешь? Мы с отцом тихо живём, без конфликтов.
— Я лезу, чтобы вам потом не залили кухню, — Катя шептала. — Мне же звонить будете, когда рванёт.
— Ну ты же лучше умеешь, — мама удивилась, как будто это комплимент.
С Валерой она в прошлое почти не заглядывала — он умел разоружать. Встречал её фразой:
— Старшая, ну чего ты серая? Поехали поедим нормального — буррито, не вот это твоё.
Они ехали за буррито, и он рассказывал:
— Я сейчас в одной компании, они на госзаказ выходят. Нужна белая бухгалтерия. Пристроишься? Я твой процент выбью.
— Ты не можешь «выбить» мне рабочий процесс, — Катя смеялась. — Там документооборот, там ответственность.
— Ты как моя училка по математике: скучно, но точно, — щурился Валера. — Надо тебе научиться рисковать.
Она рисковала: брала на себя их штрафы, оформляла гарантии по интернету, подавала заявки на субсидии маминой кружковой студии «Рукодельницы», которую мама вдруг решила вести в ДК — «девочкам нужны навыки». Кружок провисал по аренде, и Катя из своих заплатила пару месяцев: «Пусть женщинам будет где собираться». Мама рассказывала всем: «У нас всё само как-то».
Когда у Валеры появилась Марина, Катя искренне обрадовалась. Марина была аккуратной, с бесцветной резинкой на волосах, работала в банке. На первое знакомство принесла чизкейк:
— Я сама не пеку, не умею. Не обижайтесь.
— Да ты к нам как родная, — мама обняла её крепко. — У нас семья тёплая. Мы друг за друга горой.
Марина улыбнулась Кате:
— Хорошо, когда так. У нас с мамой сложнее.
Катя тогда подумала: «Вот хоть кому-то я сгодюсь».
И правда: Марина потом звонила Кате тайно:
— Ты можешь поговорить с Валерой? Он подписал кредитную карту на акцию, а я переживаю. И ещё — он хочет машину в лизинг, а у нас ипотека намечается. Я не хочу портить отношения: я в их семье всё ещё гостья.
Катя разговаривала. Валера смеялся:
— Маринка боится пузырьков, а ты боишься букв. Да что вы такие у меня тревожные? Проедем.
— Не проедем, — говорила Катя, но через месяц всё равно приезжала: кликеры от коляски, падежи по кредиту, чай у родителей, у которых внезапно появился лозунг: «Главное — чтобы у детей было своё».
— Мы с отцом думаем, — сказала мама как-то, ровняя скатерть, — что парню нужно жильё. Мужчина без стены — без спины. Катюша, ты у нас продвинутая: посмотри по налогам, по документам, как лучше оформить.
— Посмотрю, — кивнула Катя.
Вечером она открыла таблицу и упёрлась в числа. Её собственная строчка — маленькая, съедаемая арендой. Валерина — надутая планами: машина, лизинг, «вложиться в крипту», — после чего мама спрашивала: «А это законно?» Отец смеялся: «Всё у них законно, они в интернетах».
Катя закрыла ноутбук, выпила воду и написала Марине: «Если оформлять жильё на родителей, а вы там жить — будут налоги на дарение. Если на вас двоих — риски выше, зато честнее. Давай посоветуемся с юристом, я оплачу консультацию».
— Ты ангел, — ответила Марина.
Катя усмехнулась: «Нет. Сторож».
Весной семья решила собрать «совет». Так и сказали:
— Давай придём все, тётя Лида тоже будет, и Зинаида как старшая по дому зайдёт, она опытная, да и соседи — свидетели, чтоб никто потом не говорил, что не слышал. Обсудим по-взрослому.
Катя пришла с папкой: выписки, распечатки, налоговые ставки. В прихожей пахло варёными яйцами и лаком для паркета: отец накануне «обновил» пол, потому что «для серьёзного разговора нужна площадка гладкая».
— Мы все за тебя, — прошептала Марина у двери. — Я рядом.
Зинаида принесла блокнот: «Я записываю решения, так потом проще». Тётя Лида устроилась на табурете, подмигнула Кате: «Ты не переживай, мы по справедливости».
Катя разложила бумаги. Голоса поначалу были мягкими, как тесто. Потом кто-то сказал: «Ну раз уж начали — давайте и про машиноместо», и за столом стало тесно. Валера, улыбаясь, кивал: «Я силён в продажах, мне статус важен». Отец по-простому:
— Вот дадим парню старт, он потом всем всё вернёт.
— «Потом» — это когда? — впервые за вечер катушку потеряла Катя. — Конкретно? Даты, суммы?
— Ты что, в семье с калькулятором? — мама стукнула ложкой. — У нас же не биржа.
Марина взяла Катю за локоть: «Давай выйдем на минуту, вода в чайнике закипела». Они вышли. На кухне шипел чайник и капал кран.
— Я беременна, — выдохнула Марина, даже не глядя. — Я не хорохорюсь. Я правда хочу, чтобы всё было ровно. Но я одна не вытяну разговоры. Помоги мне, пожалуйста.
Катя обняла её. В коридоре звонили ложки, дядя из соседнего подъезда рассказывал свой «случай» с дарением, Зинаида требовала тишины и клала шариковую ручку на стол как молоточек. Катя вернулась с кипятком и пониманием, что «потом» очень быстро превратится в «сейчас».
Она поставила чайник и сказала:
— Давайте конкретно. Я подготовила варианты: ипотека на Валеру и Марину пополам; дарение от родителей с уплатой налога и регистрацией по месту; или рассрочка у застройщика на всех троих, но тогда я становлюсь поручителем. Последний — риск для меня, потому что у меня нет подушки. Я не стану поручителем.
Мама улыбнулась, как будто Катя рассказала анекдот:
— Мы же ещё ни о чём не попросили. С чего ты так жёстко?
Катя вдохнула:
— Потому что потом будет поздно.
Тишина внутри комнаты была густой. Валера откинулся на спинку стула:
— Старшая, ты меня в детстве на экономию посадила. Дай мне раз сделать по-моему. А ты — подстрахуй. Семья — это же страховка.
Катя посмотрела на Марину — та сжала пальцы до белых костяшек. И впервые за много лет Катя не нашла отступной. Вечер заканчивался, а разговор только начинался.
После «семейного совета» в доме повисло ощущение паузы. Не мира — именно паузы, как в старом магнитофоне, который вот-вот снова зажует ленту.
Катя приходила с работы и старалась тихо: снимала ботинки, оставляла сумку у двери, шла в комнату. Но стоило ей открыть ноутбук, мама появлялась в дверях.
— Ты подумала, как нам лучше оформить? — мягким голосом, но с нажимом. — Ты же у нас голова.
Катя закрывала крышку ноутбука.
— Мам, я же сказала: поручителем не стану. Не потяну.
— А если по совести? — мама присаживалась на край стула. — Ты же знаешь, Валере сейчас каждый рубль на счету. А у тебя стабильность, работа, без семьи, без детей… Тебе проще.
— Мам, — устало говорила Катя, — у меня тоже жизнь. Просто вам на неё наплевать.
Мама вздрагивала, как от пощёчины.
— Ты что несёшь, Кать? Наплевать? Мы ради вас с отцом всё. Всё! — и уходила на кухню, громко ставя чайник, будто ударяя ложкой по кастрюле.
На работе Катя держалась. Бухгалтерия — это сухие цифры, ровные колонки и тишина, если не считать шелеста бумаги. Коллеги смутно знали, что она «живет с родителями» и что «брат помогает им с ремонтом». Никто не спрашивал лишнего. Только Вера, соседка по столу, иногда задерживалась в обед:
— Ты опять с ними? — шептала, нарезая яблоко. — Ты бы съехала уже, Кать. Тридцать четыре. Пора бы…
— Пора бы что? — Катя хмурилась.
— Пожить для себя. — Вера пожимала плечами. — Найди комнату. У меня знакомая в агентстве…
Катя кивала, но мысли о съёме разбивались о реальность. Зарплата уходила на коммуналку, еду, кредиты — свои и чужие. Экономия была только в том, что родители не брали с неё «на хозяйство». Но и это было с оттенком: «Мы тебя держим, а ты будь благодарна».
Валера, как назло, стал реже появляться. Дни он проводил с Мариной — та уже ходила с округлившимся животом и тихо говорила в трубку:
— Я волнуюсь, что мы не потянем ипотеку. Валера говорит, что всё схвачено, но я не понимаю, где деньги…
Катя встречалась с ней в кафе рядом с банком. Марина, нервно теребя бумажный стаканчик, шептала:
— Он хочет, чтобы всё оформили на него. «Я мужик, я решу». А я боюсь. И знаешь, ещё… — она сглатывала. — Он сказал, что мама настаивает: если что, ты поручишься. Я не могу с ними спорить. Они давят так… мягко, понимаешь?
— Понимаю, — горько усмехалась Катя. — Они умеют.
Валера позвонил вечером, как всегда без предисловий:
— Старшая, мне нужна консультация. Завтра заеду, обсудим. Не переживай, всё под контролем.
На следующий день он явился в их общий дом уверенным, громким. Привёз торт, бутылку вина, шоколадку маме — «для давления». Распахнул ноутбук прямо на кухонном столе:
— Смотри. Вот план платежей. Банк одобрил. Мне нужна только твоя подпись — поручительство. Месяц-другой — и мы всё закроем, у меня новый проект, там нормальные деньги.
Катя вгляделась в цифры. Цифры были беспощадны. Платежи — неподъёмные, проценты — дикие.
— Нет, — тихо сказала она.
— Что значит — нет? — Валера нахмурился.
— Это значит, что я не подпишу. Валер, я не вывезу, если что-то пойдёт не так.
— Ничего не пойдёт не так, — отмахнулся он. — Ты всегда всё драматизируешь. Ты живёшь, будто на кладбище, где шаг в сторону — грех. А жизнь — она про риск.
— Моя жизнь — про ответственность, — отрезала Катя. — И я не обязана платить за твои решения.
Мама влетела на шум:
— Что здесь происходит?
— Катя не хочет помочь, — пожаловался Валера, как маленький. — Ей жалко одной подписи для брата.
— Катя, — голос матери дрогнул, — ну что тебе стоит? Это же семья. Мы с отцом для вас всё, а ты…
Катя сжала губы и вышла во двор. Там пахло свежим хлебом из соседней булочной, дети гоняли мяч, баба Галя с пятого что-то рассказывала на скамейке про «новые тарифы». Мир шёл своим чередом, а у неё в груди клубился ком.
Через неделю разговор повторился. Только тон изменился. Не просьбы — требования.
— Мы уже внесли задаток, — сообщила мама холодно. — Валере нужна твоя подпись. Это для семьи. Не подведи нас.
— Я не буду подписывать, — повторила Катя.
— Тогда зачем ты нужна? — мама подняла глаза. — Ты всю жизнь рядом, всё решаешь, а сейчас… Подумай.
Отец не вмешивался. Он просто сидел на диване, щёлкая пультом, и в редкие моменты тишины бросал:
— Катюша, ну ты не упрямься. Мы ж не чужие.
Спасением стала командировка. Катю отправили на две недели в Казань — проверка филиала, отчёт. Она уехала почти без вещей, лишь бы не слышать дома это вязкое давление. Звонила Марина:
— Я не знаю, что делать. Они обсуждают всё без меня. Я как будто в комнате, но меня нет.
Катя слушала, давала советы, но внутри понимала: пока она не вернётся, ничего не изменится.
Вернулась она в холодный вечер, с чемоданом и пакетом чак-чака в подарок. Мама встретила в дверях ледяным молчанием.
— Что случилось? — спросила Катя.
— Ничего, — мама отвернулась. — Ты сама всё увидишь.
Вечером Валера приехал. Радостный, возбуждённый, с шампанским и коробкой конфет.
— Всё, старшая! Мы оформили. Без тебя. Нашёл поручителя через друга. Всё будет чётко.
Катя почувствовала, как под ногами уходит пол.
— Без меня? — тихо спросила она.
— А что ты хотела? — пожал плечами Валера. — Я не могу ждать, пока ты соизволишь. Ты тормозишь всех вокруг. Теперь у нас квартира. И свадьбу скоро сыграем. Ты же будешь рада, да?
Она не ответила. Только кивнула и ушла в свою комнату. Впервые за долгие годы ей хотелось запереть дверь на ключ.
Свадьба прошла шумно, с родственниками, соседями, тостами про «лучшего брата и примерную сестру». Катя улыбалась, наливала шампанское, фотографировала Марину в белом платье. Только на одном кадре заметно, как сжаты её пальцы.
После свадьбы жизнь потекла в новом русле. Валера с Мариной въехали в новую квартиру. Родители навещали их каждую неделю, возили борщи, помогали с уборкой. Катя же всё чаще оставалась одна. Вечерами возвращалась в тихую квартиру, где телевизор говорил сам с собой, а мама, складывая полотенца, бросала мимоходом:
— Мы у Валеры. У них ремонт, им помощь нужна.
Катя молчала. Она научилась молчать так, что казалось — её дома нет.
Марина родила в начале зимы. Катя примчалась в роддом с цветами, фруктами, детским пледом, который вязала по вечерам втайне. Марина плакала от усталости и счастья. Валера сиял, принимая поздравления.
— Ты крестная, — заявил он. — Без вариантов.
Катя обняла племянника и впервые за много месяцев почувствовала, что её руки нужны. Хоть кому-то.
Но радость длилась недолго. Через пару недель Валера снова позвонил:
— Старшая, выручай. С кредитом заминка, нужен временный перевод на счёт, я потом верну.
— Валер, — устало ответила Катя, — я больше не могу. У меня свои платежи, свои планы.
— Свои планы, — передразнил он. — А мы тут всей семьёй пашем. Ты думаешь только о себе.
Дома разговор становился всё жёстче. Мама больше не просила — требовала.
— Ты забыла, кто тебе дал крышу, Катя? Кто тебя растил, кормил, помогал? Сейчас не время отстраняться. У нас внук, Валере тяжело. Ты же понимаешь.
Отец кивал в такт её словам, будто метроном.
Катя в эти вечера долго сидела на кухне, глядя в окно. Внизу соседский мальчишка катался на скейте по ледяной дорожке, падал, вставал и снова катился. И ей казалось, что вся её жизнь — про то, чтобы падать и вставать. Только вставать всё тяжелее.
Весной конфликт прорвался наружу. Катя задержалась на работе, а дома её уже ждали. На кухне — отец с мятой газетой в руках, мама у плиты, Валера, сидящий в кресле, и даже тётя Лида — зачем-то приехала «на чай». Воздух был плотным, как перед грозой.
— Ну наконец-то, — холодно сказала мама. — Мы уже устали ждать.
Катя повесила пальто, поставила сумку.
— Что-то случилось?
— Случилось, — Валера скрестил руки на груди. — Банк закрыл доступ к льготной программе. Платежи выросли. Нам нужна твоя помощь. Срочно.
— У меня нет таких денег, — ровно сказала Катя.
— Это временно, — вмешалась мама. — Мы потом всё вернём. Ты же понимаешь: это семья. Неужели ты позволишь, чтобы твой брат, с женой и ребёнком, остались без крыши?
— Я никого не оставляю без крыши, — голос Кати дрогнул. — Это не моя обязанность.
Отец оторвался от газеты:
— Катюша, мы всегда были вместе. Когда ты болела, Валера ночами дежурил. Когда ты училась, мы экономили на себе, чтобы у тебя всё было.
— Экономили? — Катя горько усмехнулась. — Я работала с семнадцати лет. Все свои сбережения я отдавала вам — на Валеру, на его институт, на его штрафы, на его бизнесы, которые сгорали один за другим. Вы называете это экономией?
— Не начинай, — отрезала мама. — У тебя всегда были условия. А что, Валера просил много? Мы для него всегда старались. И сейчас не время припоминать.
Катя почувствовала, как привычная усталость сменяется холодной яростью.
— Не время? А когда время, мам? Когда я сама останусь без гроша, чтобы вы снова сказали: «Ты же старшая, ты справишься»?
— Ты неблагодарная, — подняла голос мама. — Мы с отцом столько в тебя вложили, а ты теперь считаешь копейки.
Тётя Лида вмешалась, как судья:
— Девочки, ну зачем этот крик? У Валеры ребёнок, это святое. Катя, помоги брату, ты же знаешь, это временно.
— Никаких «временно» больше не будет, — отрезала Катя, поднимаясь. — Я не банк. И я не буду платить за чужие решения.
Мама повернулась к ней, сжав губы в тонкую линию. В её голосе не было ни тепла, ни просьбы — только холодная, ледяная злость:
— А что ты для нас сделала, чтобы мы с отцом квартиру тебе, а не Валере подарили?
Тишина накрыла кухню. Даже соседский лай из-за окна, казалось, стих. Катя посмотрела на мать и вдруг ясно поняла: все эти годы её жизнь была выстроена не ею. Каждое «Катя поможет» стало кирпичом в стене, за которой не осталось воздуха.
— Понятно, — тихо сказала она и вышла в коридор. Пальцы дрожали, когда она застёгивала пальто.
Вечером она сидела в парке на скамейке, глядя на тёмную воду пруда. В телефоне мигали сообщения: от Марини — «Катя, не обижайся, они просто переживают», от Веры — «Ты где, жива?», от банка — уведомление о поступлении зарплаты.
Катя смотрела на экран и не отвечала. Ей вдруг стало всё равно — на работу, на квартиру, на бесконечные звонки. Хотелось выключить звук и исчезнуть.
— Катя? — рядом осторожно опустилась Вера. — Я звонила тебе, не брала трубку. Ты как?
Катя пожала плечами.
— Я, кажется, устала быть старшей. Устала быть «надёжным тылом». Хочу… чтобы кто-то подумал обо мне.
— Так иди, — просто сказала Вера. — Сними комнату. Поживи одна. Ты никому ничего не должна.
— Должна, — выдохнула Катя. — По их версии — всегда.
На следующий день она собрала свои документы и маленький чемодан. Мама молча смотрела, как Катя укладывает вещи. Ни слова не сказала. Только, когда дверь хлопнула, услышался её голос в полголоса:
— Уйдёт… А потом всё равно вернётся.
Катя шла по лестнице медленно, почти считая шаги. В голове крутилась одна мысль: что она сделает, когда наконец снимет телефон с беззвучного режима.
Она шла по улице, не зная, куда именно пойдёт, но впервые за долгие годы чувствовала, что дышит сама.