— Я же говорила тебе, Толик, она просто пустоцвет! — голос свекрови ворвался в утреннюю тишину квартиры, как удар хлыста.
Марина застыла в коридоре с чашкой недопитого кофе в руках. Её муж Анатолий и его мать Галина Петровна сидели на кухне, не подозревая, что она уже вернулась из ванной. Сердце екнуло и забилось чаще. Пустоцвет. Это слово свекровь произнесла с таким презрением, будто выплюнула что-то горькое.
— Мам, ну что ты такое говоришь, — голос Толика звучал вяло, без особого протеста.
— А что я говорю? Правду говорю! Три года вы женаты, а внуков как не было, так и нет. Соседка Валька уже второго родила, а эта твоя… Сидит целыми днями со своими бумажками, карьеру строит. Какая из неё мать? Никакая!
Марина прижалась спиной к стене. Руки дрожали так сильно, что кофе выплеснулся на пол. Они не знали. Никто не знал о тех двух полосках на тесте, которые она увидела вчера вечером. О том, как она полночи не спала, представляя, как расскажет Толику. Как он обрадуется. Как они вместе пойдут к врачу.
— Мам, ну хватит, — Толик попытался было возразить, но его голос звучал неубедительно.
— Хватит? Мне хватит? Я что, внуков не заслужила? Всю жизнь на тебя положила, одна тянула, ночами не спала, когда ты болел. А теперь что? Помру, так и не увидев продолжения рода?
Галина Петровна всхлипнула. Марина знала эти театральные всхлипы. Свекровь доставала их из арсенала всякий раз, когда нужно было надавить на сына.
— Да не плачь ты, мам. Всё будет. Мы с Мариной…
— С Мариной! — перебила его Галина Петровна. — Да я с первого дня видела, что она не пара тебе. Городская штучка! Нос задерёт, на меня как на деревенскую дуру смотрит. А сама что? Яичницу нормально пожарить не может!
Это была ложь. Марина прекрасно готовила. Но однажды, когда свекровь приехала в гости, она специально пересолила суп, а потом с невинным видом заявила невестке при муже: «Ничего, Мариночка, научишься ещё. Не все сразу хозяйками становятся».
— Знаешь, что я тебе скажу, сынок? — голос Галины Петровны стал задушевным, почти ласковым. — Разведись ты с ней. Пока не поздно. Пока детей нет. Найдём тебе нормальную девушку. Хозяйственную, домовитую. Которая семью ценит, а не эту свою работу.
Марина ждала. Ждала, что сейчас Толик возмутится. Встанет и скажет матери, что она не имеет права так говорить о его жене. Что он любит Марину. Что они счастливы вместе.
Но Толик молчал.
Это молчание длилось целую вечность. Потом он произнёс:
— Мам, ну что ты сразу так радикально…
Не «как ты можешь так говорить о моей жене». Не «я люблю Марину». Даже не «это наше с ней дело». Просто вялое «что ты сразу так радикально». Будто речь шла о покупке новых штор, а не о разводе.
— А что не радикально? — подхватила Галина Петровна, почувствовав слабину. — Толик, милый, ты же видишь сам. Она тебя не ценит. Всё время на работе. Вечером приходит уставшая, злая. Какая жена из такой? Вот Светка, дочка тёти Нади, помнишь её? Такая славная девушка. Работает, между прочим, в детском саду. Детей любит. И готовит как! На прошлой неделе пирожки приносила…
Марина больше не могла это слушать. Она беззвучно прошла в спальню, поставила чашку на тумбочку и села на кровать. В голове крутились обрывки фраз. Пустоцвет. Не пара. Разведись.
И это молчание Толика. Это предательское, трусливое молчание.
Она достала телефон и открыла фотографию теста. Две яркие полоски. Она носила под сердцем ребёнка мужчины, который даже не попытался её защитить. Который промолчал, когда его мать называла её пустоцветом.
Дверь спальни приоткрылась. Толик заглянул внутрь.
— Мариш, ты проснулась? Мама блинчики напекла, иди завтракать.
Она подняла на него глаза. Он стоял в дверях — высокий, красивый, с виноватой улыбкой на лице. Её муж. Отец её будущего ребёнка. Человек, который только что позволил матери растоптать её достоинство.
— Я слышала, — сказала она тихо.
Краска медленно сползла с его лица.
— Что… что ты слышала?
— Всё. Каждое слово твоей матери. И твоё молчание.
Он вошёл в комнату, прикрыл за собой дверь.
— Мариш, ну ты же знаешь маму. У неё язык без костей. Не надо обращать внимания…
— Пустоцвет, — произнесла Марина, глядя ему в глаза. — Твоя мать назвала меня пустоцветом. Предложила тебе развестись. А ты промолчал.
— Ну что я мог сказать? Она же мать. Она переживает…
— За что переживает? За то, что у неё нет внуков? — Марина встала с кровати. — Толик, мне есть что тебе сказать. Но сначала ответь на один вопрос. Честно. Ты согласен с ней? Ты тоже считаешь, что тебе нужна другая жена?
Он замялся. Этой паузы было достаточно.
— Я не это имел в виду… Просто мама иногда права. Ты действительно много работаешь. Мы редко видимся. И дети… Мама ждёт внуков…
— Мама ждёт, — повторила Марина. — А ты? Ты ждёшь?
— Конечно! Я очень хочу детей. Просто ты всё время говоришь, что рано, что карьера…
Марина села обратно на кровать. Ноги не держали.
— Знаешь, я тоже кое-что слышала. Не только сегодня. Я слышала, как твоя мать рассказывает соседкам, что я неумеха. Что не умею готовить, хотя она ни разу не ела моей еды — всегда приносит свою. Я слышала, как она жалуется, что я холодная и не умею любить. Что я держу тебя в ежовых рукавицах. Я всё это слышала, Толик. И всегда ждала, что ты что-нибудь скажешь. Хоть раз. Хоть слово в мою защиту.
— Марина…
— И знаешь, что я ещё слышала? Как она рассказывает тебе о Светке. И о дочери своей подруги из Воронежа. И о продавщице из магазина, которая «такая хозяюшка». Она подыскивает тебе замену, Толик. При живой жене. А ты молчишь.
Он сел рядом, попытался взять её за руку, но она отстранилась.
— Ну что ты хочешь от меня? Чтобы я с матерью ругался? Она пожилой человек, у неё давление…
— У неё давление поднимается только когда ей это выгодно, — отрезала Марина. — Я видела, как она таскает сумки по десять килограммов из магазина. Как копается в огороде по полдня. Давление у неё.
Она встала, подошла к окну. За стеклом шёл снег. Крупный, пушистый, новогодний. Через две недели Новый год. Она представляла, как они будут отмечать его втроём — она, Толик и малыш внутри неё. Как будет загадывать желания для своего ребёнка.
— Я беременна, — сказала она, не оборачиваясь.
Тишина. Потом звук — Толик вскочил с кровати.
— Что? Марина! Правда? Ты серьёзно?
Она обернулась. Его лицо сияло. Он был счастлив. По-настоящему, искренне счастлив.
— Вчера сделала тест. Две полоски.
— Господи! Марина! Это же… Это же потрясающе! Мама будет в восторге! Она так ждала…
— Стоп, — Марина подняла руку. — Твоя мама не узнает. Пока не узнает.
Улыбка медленно сползла с его лица.
— Как это не узнает? Почему?
— Потому что я не уверена, что хочу растить ребёнка в семье, где меня считают пустоцветом. Где свекровь открыто предлагает моему мужу развестись. А муж молчит.
— Марина, ну что ты несёшь? Какой развод? У нас будет ребёнок!
— У нас будет ребёнок, — согласилась она. — Вопрос в том, в какой семье он будет расти. Толик, я не могу больше так. Не могу делать вид, что не слышу её слов. Не могу улыбаться ей в лицо, зная, что она считает меня недостойной тебя. И больше всего я не могу быть с мужчиной, который не способен меня защитить.
— Я защищаю тебя!
— Когда? Назови хоть один случай, когда ты сказал матери: «Не смей так говорить о моей жене». Хоть один.
Он молчал. Потому что такого случая не было.
— Вот именно, — кивнула Марина. — Знаешь, что сказала мне подруга, когда я вышла за тебя замуж? «Выходя замуж, смотри на его мать. Потому что в конфликте между тобой и ею он всегда выберет ту, которая дольше в его жизни». Я смеялась тогда. Говорила, что у нас всё будет иначе. Что ты меня любишь.
— Я люблю тебя!
— Любишь. Но не настолько, чтобы поставить мать на место. Толик, пойми. Дело не в том, что она меня не любит. Свекрови редко любят невесток, это нормально. Дело в том, что она переходит все границы. И ты ей это позволяешь.
Галина Петровна выбрала этот момент, чтобы постучать в дверь.
— Толик! Марина! Блинчики остывают! И мне нужно с вами поговорить!
Они переглянулись. Марина первой пошла к двери, открыла её. Галина Петровна стояла на пороге с таким видом, будто собиралась сообщить о начале третьей мировой войны.
— Пойдёмте на кухню. Нужно обсудить важный вопрос.
На кухне пахло блинами и топлёным маслом. Галина Петровна уселась во главе стола, жестом королевы указав им места по бокам от себя.
— Я тут подумала, — начала она без предисловий. — Вы уже три года женаты. А толку никакого. Живёте как квартиранты, детей нет. Толик, сынок, может, вам к врачу сходить? Проверится? Вдруг у Марины проблемы какие?
— У меня? — Марина не верила своим ушам. — Почему сразу у меня?
— Ну а у кого ещё? Толик здоровый мужчина, у нас в роду все плодовитые. А ты вон какая — худая, бледная. Всё на работе сидишь. Организм истощён наверняка.
— Мам, — начал было Толик, но Марина его опередила.
— Галина Петровна, спасибо за заботу. Но наше репродуктивное здоровье — это наше личное дело.
Свекровь поджала губы.
— Личное? Да какое же это личное, когда речь о продолжении рода идёт? Я имею право знать, будут у меня внуки или нет!
— Вы не имеете права ни на что, — отрезала Марина. — Это наша с Толиком семья. Наша жизнь. Наше решение.
— Ах вот как! — Галина Петровна вскочила со стула. — Толик, ты слышал? Она со мной так разговаривает! Я, которая тебя растила, которая всю жизнь на тебя положила, не имею права? А она имеет? Эта… эта…
— Пустоцвет? — подсказала Марина ледяным тоном. — Именно так вы меня назвали сегодня утром.
Галина Петровна осеклась. Потом перевела взгляд на сына.
— Она подслушивала! Толик, твоя жена подслушивала наш разговор!
— Я не подслушивала. Я живу в этой квартире. И имею право ходить по ней когда захочу. А вы говорили так громко, что слышно было даже в коридоре.
— Толик! — Галина Петровна схватилась за сердце. — Ты позволишь ей так со мной разговаривать? Я твоя мать!
Все взгляды обратились к Толику. Он сидел между двумя женщинами — матерью и женой — и выглядел так, будто хотел провалиться сквозь землю.
— Я… Мам, Марина права. Это наше дело. Вы не должны…
— Что? Что я не должна? Переживать за сына? Хотеть внуков? Желать ему счастья?
— Называть мою жену пустоцветом вы точно не должны, — наконец выдавил Толик.
Галина Петровна замерла с открытым ртом. Потом лицо её начало медленно багроветь.
— Так вот как… Вот как ты со мной теперь. Из-за неё. Она настроила тебя против меня!
— Никто никого не настраивал, — устало сказал Толик. — Мам, просто… Не надо больше так говорить о Марине. Она моя жена. Я её люблю.
Это были простые слова. Но Марина ждала их три года. Три долгих года унижений, косых взглядов, ядовитых намёков. И вот наконец она их услышала.
Галина Петровна медленно опустилась на стул. По её щекам потекли слёзы. Но на этот раз, кажется, настоящие.
— Я всё для тебя делала, — прошептала она. — Всю жизнь. Одна тянула. Отца твоего схоронила, когда тебе пять было. Сама, всё сама. А теперь ты… Из-за неё…
— Не из-за неё, мам. Просто… Просто у каждой семьи должны быть границы. Вы моя мама, и я вас люблю. Но Марина — моя жена. И будущая мать моих детей.
Он взял руку Марины, сжал её. Она ответила на пожатие.
Галина Петровна подняла голову. Посмотрела на их сцепленные руки. Потом перевела взгляд на невестку.
— Будущая мать? Это что значит?
Марина молчала. Это была новость Толика, пусть он и решает, говорить или нет.
— Мы ждём ребёнка, мам, — сказал он тихо. — Марина беременна.
Лицо Галины Петровны прошло через целую гамму эмоций. Шок, недоверие, радость, снова недоверие.
— Беременна? Правда? Не обманываете?
— Зачем нам вас обманывать? — спросила Марина. — Тест показал две полоски. Завтра пойдём к врачу.
— Внук… У меня будет внук…
— Или внучка, — поправил Толик.
Галина Петровна вдруг расплакалась. На этот раз точно по-настоящему. Она закрыла лицо руками и зарыдала, как ребёнок.
— Мам? Мам, что с вами? — Толик вскочил, обнял её за плечи.
— Я думала… Я думала, не дождусь. Все подруги уже бабушки, а я… Я так ждала…
Марина смотрела на свекровь, и в первый раз за три года видела в ней не врага, а просто одинокую женщину, которая боялась остаться без семьи. Без продолжения. Без будущего.
— Галина Петровна, — мягко сказала она. — У вас будет внук. Или внучка. Но есть условие.
Свекровь подняла на неё заплаканные глаза.
— Больше никаких «пустоцветов». Никаких намёков на развод. Никаких сравнений с другими девушками. Я жена вашего сына и мать вашего внука. И я требую уважения.
Галина Петровна кивнула. Потом снова. И снова.
— Да. Да, конечно. Прости меня, Марина. Я… Я просто с ума сходила. Три года ждала. Думала всякое. Прости.
Марина не ответила. Прощение — это процесс, а не единовременный акт. Но начало было положено.
— И ещё, — добавила она. — Когда родится ребёнок, главными в его воспитании будем мы с Толиком. Не вы. Мы. Вы — бабушка. Любящая, заботливая, но бабушка. Не вторая мама. Согласны?
Галина Петровна снова кивнула. Потом, неожиданно для всех, встала и обняла невестку. Неловко, коротко, но обняла.
— Согласна. На всё согласна. Только… Только можно я буду приезжать? Помогать? Я умею с детьми, честное слово. Толика одна вырастила.
— Можно, — улыбнулась Марина. — Но по приглашению. И с уважением к правилам нашего дома.
— Да. Конечно. Я поняла.
Толик смотрел на них с таким облегчением, будто с его плеч свалилась тонна груза. Он обнял обеих — мать и жену.
— Вот и славно. Вот и хорошо. Мам, давайте блинчики есть, пока совсем не остыли.
Они сели за стол. Галина Петровна сама положила Марине блинов, полила сметаной.
— Ешь, Мариночка. Тебе теперь за двоих питаться надо.
Марина взяла вилку, отрезала кусочек. Блины были вкусные. Свекровь умела готовить, этого у неё не отнимешь.
— Вкусно, — сказала она.
— Правда? — Галина Петровна просияла. — Я по бабушкиному рецепту делаю. Научу тебя, если хочешь.
— Научите.
Они ели блины и молчали. Но это было уже не то тяжёлое, враждебное молчание. Это было молчание людей, которые учатся жить заново. Учатся уважать границы друг друга. Учатся быть семьёй.
Конечно, одним разговором проблемы трёх лет не решить. Будут ещё конфликты, недопонимания, обиды. Галина Петровна не изменится в одночасье. Но начало положено. И это начало — в животе у Марины. Маленькое, ещё невидимое, но уже меняющее всё вокруг.
— Как назовёте? — вдруг спросила свекровь. — Уже думали?
— Рано ещё, — улыбнулся Толик. — Даже к врачу не ходили.
— Если мальчик, может, Петей назовёте? В честь деда?
Марина и Толик переглянулись.
— Обсудим, — дипломатично ответила Марина.
— Да-да, конечно. Это я так… Просто подумала…
— Мам, — мягко сказал Толик. — Помните, что мы только что обсуждали? Мы сами решим.
— Да. Прости. Я поняла.
И она правда поняла. Потому что больше не настаивала. Доела свой блин и начала убирать со стола.
— Я посуду помою, — сказала Марина.
— Нет-нет, сиди. Тебе нельзя напрягаться. Я сама.
Марина не стала спорить. Она смотрела, как свекровь моет тарелки, и думала о том, что, возможно, у них всё получится. Не сразу. Не легко. Но получится.
Потому что теперь у них есть общее будущее. Маленькое, размером с горошину, но уже такое важное.
И ради этого будущего стоило попробовать стать настоящей семьёй.
Ему звонила Алина Петровна, а затем еще пять раз. Потом мама поняла, что Никита не собирается отвечать на ее звонки, и на время успокоилась.