Марина проснулась от кашля. Грудь горела, как будто внутри раскалённые угли. Села на кровати, закашлялась — долго, мучительно, пока не выступили слёзы. Схватила со стола стакан с водой, сделала глоток. Теплая, противная. Но хоть горло смочила.
Два месяца уже. Врач сказал — минимум ещё три дома. Больничный продлили, но денег от этого не прибавилось. Пособие копеечное, а лекарства дорогие. Антибиотики по тысяче за упаковку, сиропы от кашля — ещё пятьсот, витамины — триста. Последние деньги ушли на аптеку неделю назад. Теперь допивала то, что осталось, и молилась, чтобы хватило до конца курса.
За стеной кто-то прошёл на кухню. Марина посмотрела на телефон — половина десятого вечера. Володя, наверное. Муж.
Они почти не разговаривали последние полгода. Просто существовали в одной квартире — он в своей комнате, она в своей. Как чужие люди.
Раньше Володя работал менеджеромр по продажам в приличной компании. Костюм, галстук, командировки. Деньги были нормальные, стабильные. Потом компанию закрыли — кризис, оптимизация, всё как обычно. Володя полгода искал что-то похожее, но никуда не брали — то возраст не тот, то опыт не подходит.
В итоге пошёл в бригаду к знакомому. Разнорабочим. Таскать мешки, месить бетон, таскать блоки. За наличку, когда позовут.
Марина помнила, как он вернулся после первого дня — весь в пыли, руки в ссадинах, лицо серое. Сел на кухне, смотрел в стену. Она хотела что-то сказать, но он вышел, хлопнув дверью.
С тех пор он озлобился. На всё и всех. На работу, на жизнь, на неё. Поддавал с бригадой после смен — приходил поздно, пахло прилично. Марина молчала. Смысла ругаться не было — всё равно не слышал.
А потом она заболела.
Сначала думала — простуда. Температура, слабость, кашель. Неделю пролежала, потом пошла на работу. Через три дня вызвали скорую — не могла дышать. Врач посмотрела рентген, нахмурилась. Пневмония, тяжёлая. Больничный на два месяца минимум.
Деньги кончились быстро. Пособие по больничному — смешное. Володины заработки — нестабильные. Неделю работает, две сидит без дела. Когда позовут — тогда и деньги.
Марина лежала и чувствовала, как проваливается всё глубже. Как тонет. Медленно, но неизбежно.
Она встала, дошла до двери. Прислонилась к косяку, переводя дыхание. Каждый шаг давался с трудом.
На кухне горел свет. Слышались голоса — тихие, шипящие. Володя и его мать.
Свекровь жила с ними пять лет. С тех пор, как продали её однушку. Тогда Володя (сына назвали в честь отца) учился в институте — заочно, платно, плюс снимал комнату. Денег не хватало катастрофически. Мать мужа продала свою квартиру — мол, временно, поживу с вами, а потом куплю себе что-нибудь поменьше.
Не купила. Деньги ушли на учёбу, на жизнь сына, на первый взнос по ипотеке этой двушки. Свекровь осталась без ничего.
Теперь она спала на кухне. Раскладная софа у окна, шторка на верёвке, чтобы хоть какое-то подобие приватности. На стене — старые фотографии, на полке — её вещи. Вся жизнь сжалась до трёх квадратных метров.
Марина знала — свекровь её ненавидела. Молча, но ощутимо. За то, что живёт в отдельной комнате. За то, что когда-то у неё была своя квартира. За всё.
Голоса на кухне стали чуть громче. Марина прислушалась.
— …а чего ей целая комната? — это свекровь, Антонина Петровна.
— Ну больная она, мам, — буркнул Володя.
— Не сахарная. Переживёт. Мы ее к тебе на раскладушку положим, а комнату сдадим. Хоть рабочим каким. Они тихие, только помыться да переночевать. Нам деньги нужны.
Марина застыла у двери.
— А ну как!? — спросил Володя после паузы.
— К тебе в комнату переедет. Муж с женой — нормально же. Или чего, совсем уж разошлись?
— Почти.
— Ну вот. А так хоть деньги появятся. Я всё посчитала — если по десять тысяч брать, это уже сто двадцать в год. Можем пополам делить.
— Пополам?
— Ну да. Ты работаешь, я за хозяйством слежу. Справедливо.
Володя помолчал, потом:
— А она согласится?
— А куда денется? Больная, без денег. Пусть радуется, что крышу над головой имеет.
Марина стояла, прислонившись к стене, и чувствовала, как внутри всё холодеет.
Они планируют сдать её комнату. Пока она лежит больная. И деньги делить между собой.
Она — лишняя. Обуза. Которую можно выселить в мужнину комнату, а её пространство пустить в оборот.
Слёзы подступили к горлу. Не от обиды — от усталости. От того, что больше нет сил терпеть.
Марина развернулась, тихо прошла в свою комнату. Закрыла дверь. Села на кровать.
Смотрела на стены, на старый шкаф, на окно с облезшей рамой.
Двадцать три года она прожила в этой квартире. Двадцать три года тянула дом, работала, растила сына. А теперь — лишние метры, которые можно сдать.
Марина открыла тумбочку, достала папку с документами. Свидетельство о собственности на квартиру. Смотрела на строчки.
Собственники: Петрова Марина Сергеевна, Петров Владимир Николаевич, Петров Владимир Владимирович.
По трети каждому.
Свекровь в документах — никто. Прописана как член семьи, но собственности не имеет.
Марина закрыла папку. Легла, уставившись в потолок.
План созрел сам собой. Чётко, холодно, без эмоций.
Утром она встала в семь. Голова кружилась, в груди хрипело, но Марина оделась, причесалась. Взяла папку с документами.
Вышла на кухню.
Свекровь стояла у плиты, жарила яичницу. Володя сидел за столом, листал телефон. Оба подняли головы, когда Марина вошла.
— О, ты встала, — свекровь нахмурилась. — Чего так? Выздоровела?
Марина молча прошла к столу, положила папку перед Володей. Открыла на нужной странице.
— Слушайте внимательно, — голос тихий, но жёсткий. — Квартира оформлена на троих. На меня, на тебя, Володя, и на сына. Твоя мать здесь по документам никто. Просто прописана.
Володя поднял глаза, насторожился. Свекровь замерла у плиты.
— Если я ещё раз услышу разговоры о сдаче моей комнаты, — продолжала Марина ровно, — подаю в суд. Раздел имущества. Официально. Тогда тебе достанется одна треть. Сыну — одна треть. Мне — одна треть. И твою мать выселят как постороннюю. Без права проживания.
Свекровь побледнела, открыла рот, но ничего не сказала.
Володя смотрел на документы, не поднимая головы.
— Так что советую, — Марина закрыла папку, взяла в руки, — работать иди. А не комнаты считать.
Развернулась и ушла обратно в свою комнату. Закрыла дверь.
Застыла. Ноги подкашивались, в висках стучало.
За дверью — тишина. Ни звука.
Марина легла обратно в кровать, закрыла глаза.
Сердце колотилось.
Весь день Володя не выходил из своей комнаты. Свекровь тоже молчала — готовила что-то на кухне, гремела кастрюлями, но к Марине не заходила.
Вечером хлопнула входная дверь. Володя ушёл.
Марина лежала, смотрела в потолок. Думала — вот и всё. Теперь точно развод. Он не простит такого удара по самолюбию. Особенно при матери.
Но ей было всё равно.
Она устала. Устала терпеть, молчать, делать вид. Устала быть лишней в собственном доме.
Если он хочет войны — пусть будет война. Она готова.
На следующее утро Марина проснулась от звуков в коридоре. Кто-то возился с вещами, что-то двигал.
Она встала, выглянула.
Володя стоял у входной двери с рюкзаком. Одетый в рабочую куртку, грязные джинсы. Лицо серое, осунувшееся.
Увидел её, остановился.
— Куда? — спросила Марина.
— На объект. Звонили, нужны люди на неделю. Буду там ночевать.
— Понятно.
Он помолчал, потом:
— Мать сказала, что больше не будет лезть в твои дела.
— Хорошо.
Володя кивнул, открыл дверь. На пороге обернулся:
— Ты серьёзно в суд подашь?
— Если придётся — да.
Он усмехнулся:
— Всегда знал, что ты жёсткая. Просто не думал, что настолько. Что мать выселишь-она же для нашего сына квартиру продала.
— Я не жёсткая. Я устала.
Володя кивнул, вышел. Дверь закрылась.
Марина вернулась в комнату. Села на кровать.
Смотрела на окно, на серое ноябрьское небо за стеклом.
Жёсткая. Она не жёсткая. Она просто больше не может.
Двадцать три года она прогибалась. Терпела. Делала вид, что всё нормально. Что семья — это святое. Что надо держаться вместе.
А они хотели сдать её комнату. Пока она лежит больная. И деньги поделить между собой.
Ну и пусть теперь знают: она больше не будет молчать.
Пусть боятся суда. Пусть боятся раздела. Пусть боятся, что свекровь окажется на улице.
Марина легла обратно, закрыла глаза.
Впереди ещё три месяца больничного. Потом работа. Потом — развод, наверное.
Но сейчас она хотя бы знала: её больше не тронут.
Комната останется её. Потому что она не дала себя выдавить.
И это был первый раз за много лет, когда она почувствовала что-то похожее на спокойствие.
Не счастье. Не радость. Просто спокойствие.
Знание, что она не сломалась.
Съезжайте — мы планируем квартиру сдавать, — заявила свекровь