Переезд к Артему случился внезапно, как и всё в нашей с ним истории. Мы встречались полгода, когда он предложил:
— Лена, давай жить вместе. Зачем тебе снимать, когда у меня квартира есть?
Квартира — громко сказано. Однушка-хрущевка на четвёртом этаже без лифта, двадцать шесть квадратов, включая кухню и совмещённый санузел. Но Артем был хорошим, работящим, не пил и не курил. И главное — я действительно устала платить за съём жилья больше половины зарплаты.
Когда я начала перевозить вещи, сразу стало понятно: мне негде развернуться. Один небольшой шкаф-купе в прихожей, одна тумбочка в спальне. У Артема и так всё было заполнено — инструменты, рыболовные снасти, какие-то запчасти для машины. Куда я буду складывать свои платья, туфли, сумки, куртки?
— Слушай, а зимние вещи же можно пока у мамы оставить — спросила я его вечером, когда мы разбирали очередную коробку. — Всё равно до холодов ещё далеко, а тут просто не влезет.
— Конечно, — кивнул Артем. — Главное, чтобы тебе удобно было.
На следующий день я поехала к матери с двумя огромными пакетами. Мать жила в двушке одна, после того как отец ушёл к другой женщине. Это случилось давно, когда мне было шестнадцать. С тех пор она привыкла к одиночеству и даже, кажется, полюбила его. Никого в дом не приглашала, кроме меня.
— Привет, мам, — я поставила пакеты в прихожей и обняла её. — Привезла вещи на хранение, можно?
— Конечно, доченька! — Мать заглянула в пакеты. — Это что, всё зимнее?
— Да. У нас с Артемом совсем мало места, вот я и подумала, может, пока у тебя полежит? До зимы далеко.
— Раскладывай, куда хочешь. У меня половина шкафа пустая, — мать уже доставала из пакета мой пуховик. — Ой, какой красивый! Это новый?
— В прошлом году купила. Дорогой, между прочим, двадцать пять тысяч отдала. Но очень тёплый и лёгкий, не то что старые советские «одеяла».
Мать повертела пуховик в руках, внимательно разглядывая.
— Фирменный?
— Да, финский. Там ещё и капюшон отстёгивается, и мех натуральный. Я долго выбирала.
Мы начали развешивать вещи в шкафу. Пуховиков у меня было три: синий финский за двадцать пять тысяч — самый новый и любимый, чёрный попроще, который носила уже третий сезон, и красный коротенький, спортивный. Ещё две шубы — одна искусственная, светлая, вторая натуральная норковая, доставшаяся от бабушки. Куртку-парку тоже привезла — она хоть и демисезонная, но тёплая.
Свитеров натаскала штук шесть или семь — кашемировые, шерстяные, один совсем новый, который на распродаже купила. Три пары сапог поставили на нижнюю полку: чёрные кожаные на каблуке, коричневые замшевые угги и серые войлочные валенки для сильных морозов.
Шапок у меня было пять штук: две вязаные, одна меховая песцовая, одна ангоровая бежевая — за три тысячи, совсем новая, и берет шерстяной. Шарфов ещё больше — я их коллекционировала, можно сказать. Кашемировый бордовый, палантин серый, снуд толстой вязки, длинный клетчатый в стиле Барберри, ещё парочку попроще. Перчаток и варежек тоже хватало — кожаные чёрные, замшевые коричневые, вязаные с норвежским узором, шерстяные итальянские, которые подруга привезла.
Мать смотрела на растущую гору вещей и качала головой:
— Ну ты и запаслась. Тебе на десять зим хватит.
— Вот и ладно, — сказала мать, закрывая дверцу шкафа. — Будет лежать до зимы. А ты как, устроилась у Артема?
— Пока привыкаю. Тесновато, конечно, но ничего. Зато свои деньги не на съём выбрасываю, а откладывать могу.
— Правильно. Надо думать о будущем. Может, вы с ним и поженитесь скоро?
— Мам, рано ещё. Давай сначала год поживём, посмотрим.
Мы попили чаю с пирогом, который мать, как всегда, испекла сама. Я рассказала ей про работу, про Артема, про наши планы на выходные. Она слушала, кивала, иногда вставляла какие-то советы. В целом всё было хорошо, по-домашнему уютно.
Уезжая, я ещё раз заглянула в комнату.
Лето прошло. Сентябрь пролетел незаметно. Мы с Артемом обустраивали быт: купили новую посуду, повесили картины, которые я привезла, покрасили стены в светло-голубой цвет. Я ездила на работу, он — на свою. Вечерами смотрели сериалы, готовили ужин вместе, ходили гулять по набережной.
В начале октября резко похолодало. Синоптики обещали раннюю зиму. Я проснулась в субботу, выглянула в окно — дождь, ветер, температура градусов пять. В лёгкой осенней куртке уже было не выйти.
— Артём, я к маме съезжу, пуховики заберу, — сказала я за завтраком. — А то уже холодно.
— Давай я с тобой поеду? — предложил он.
— Не надо, ты лучше тут окно на кухне заклей, всё обещаешь. Я быстро, туда-обратно.
Ехала я минут двадцать. Припарковалась возле маминого подъезда и уже хотела выйти, когда увидела знакомую фигуру. Соседка Зоя Петровна, из квартиры напротив маминой, шла от магазина с двумя тяжёлыми сумками. Я её хорошо знала — стройная женщина лет шестидесяти, одинокая, всегда жаловалась всем на жизнь.
И на ней был мой пуховик.
Я узнала его сразу. Тёмно-синий, почти чёрный, с характерными серебристыми молниями по карманам и вдоль рукавов. Капюшон с натуральным мехом, который красиво обрамлял лицо. Даже издалека было видно, что вещь качественная, дорогая.
Сердце бухнуло куда-то вниз. Я сидела в машине и смотрела, как Зоя Петровна заходит в подъезд. Мой пуховик. Тот самый, который я оставила у матери на хранение. Как он оказался на соседке?
Я вышла из машины, поднялась на третий этаж и открыла дверь своим ключом. В квартире пахло жареной картошкой и укропом.
— Мам! — позвала я, стараясь держать голос ровным.
Она вышла из кухни, вытирая руки кухонным полотенцем.
— А, Леночка! Проходи, проходи. Я как раз картошечку пожарила, будешь?
— Не буду, спасибо. Мам, я за вещами приехала. Холодно уже стало.
— А, ну пойдём, — мать направилась в комнату.
Я шла за ней, чувствуя, как внутри всё сжимается. Она открыла шкаф, и я сразу увидела — пуховика нет.
— Мам, где мой пуховик?
— Я отдала Зое Петровне, — наконец призналась мать. — У неё вообще ничего приличного нет, всю зиму в старой дерматиновой куртке ходила, молния даже не застёгивается. Мне её так жалко стало. А у тебя и так много всего, ты бы даже не заметила.
— Не заметила?! — Я почувствовала, как голос начинает дрожать от возмущения. — Мам, это мой самый новый и самый дорогой пуховик! За двадцать пять тысяч! Я его в прошлом году купила!
— Ну и что? — Мать пожала плечами, и в её голосе появилась раздражённость. — У тебя их сколько было? Три штуки привезла! Плюс ещё две шубы! Ты что, коллекционер верхней одежды? Зачем тебе столько?
— Это нормальное количество! У каждой вещи своё назначение!
— Вот видишь, сама признаёшься — у тебя целый склад! — Мать начала заводиться. — Шапок пять штук, шарфов я даже не считала, сколько! Перчаток, варежек — куча! А ты знаешь, как люди живут? Зоя Петровна одна, пенсия копеечная, ей на новую куртку копить три года надо! У неё одна шапка старая, дырявая, и та линяет! А у тебя что? Витрина магазина! И ты что, обеднеешь от того, что одну отдала? Не обеднеешь!
Я стояла и не верила своим ушам. Мать, вместо того чтобы извиниться, начала меня обвинять.
— Мам, ты хоть спросить могла! Это же мои вещи!
— Спрашивать? — Мать всплеснула руками. — Я тебе не чужая! Я мать твоя! И мне виднее, кому что нужнее! Ты всё копишь и копишь, как хомяк какой-то! Шкафы забиваешь, а потом ещё и мне привозишь! Два огромных пакета притащила!
— Мам, пуховик-то самый новый был! Я его прошлой зимой всего пару раз надевала! А ты взяла и отдала именно его, а не старый чёрный, который я уже три года ношу!
— Ну вот, значит, тебе он и не особо нужен был, раз так мало носила и всё больше старый надевала, — парировала мать. — А Зоя Петровна будет носить каждый день, с благодарностью. Она и шапку твою взяла, ангоровую ту, и шарф кашемировый, и варежки. Я ей комплект подобрала, чтобы красиво смотрелось. У тебя же каждой вещи по несколько штук! Вот и хорошо, что вещи в дело пошли, а не висят мёртвым грузом!
Я посмотрела на мать — на её упрямое лицо, сжатые губы, твёрдый взгляд — и поняла, что спорить бесполезно. Она считает себя правой. Более того, она считает меня жадной и неблагодарной.
— А что ещё ты раздала из моих вещей? — спросила я холодно.
Мать замялась.
— То есть ты отдала ей пуховик за двадцать пять тысяч, шапку за три, шарф за пять и варежки за две? Тридцать пять тысяч рублей моих вещей ты раздала соседке, не спросив? И не старые, которых у меня полно, а именно самые новые и красивые?
— Не говори глупости, это же не деньги, это вещи! — отмахнулась мать. — И вообще, хватит устраивать скандал. Я сделала доброе дело. Если бы ты чаще к людям добрее была, а не только о себе думала, ты бы тоже так поступила.
Я развернулась и пошла к выходу. Мать окликнула меня:
— Лена, ты куда? Я же картошку пожарила!
— Не хочу я твою картошку, — бросила я, не оборачиваясь, и хлопнула дверью.
В машине я сидела минут десять, пытаясь успокоиться. В горле стоял ком. Мать отдала мои вещи. Просто взяла и отдала. Не спросила, не предупредила. И ещё считает меня виноватой. Обида жгла изнутри.
Я завела машину и поехала домой. По дороге в голове крутилась одна мысль: она должна понять, каково это — когда твоими вещами распоряжаются без спроса.
Дома Артём заклеивал окно на кухне скотчем.
— Ну что, забрала пуховик? — спросил он, не оборачиваясь.
— Нет, — коротко ответила я. — Мать его соседке отдала.
Артём обернулся, в руках у него был рулон скотча.
— Как отдала?
— Вот так. Решила, что мне не нужен, а соседке нужнее. Ещё шапку и шарф в придачу.
— Ты серьёзно? — Он опустил скотч на стол. — А ты что, давала согласие?
— А меня никто не спрашивал, — я прошла в комнату и села на кровать. — Просто взяла и отдала. Говорит, что у меня и так много всего, я бы и не заметила.
Артём присел рядом, обнял за плечи.
— Слушай, это же неправильно. Надо к ней сходить, к этой соседке, и вернуть.
— Не хочу я ничего возвращать, — покачала я головой. — Не хочу скандала. Пусть носит. Просто… Мне обидно. Очень обидно.
Всю ночь я не спала. Лежала и думала. И к утру придумала.
Утром, когда Артём ещё спал, я тихо оделась и поехала к матери. У меня был ключ, я вошла бесшумно. Мать ещё не проснулась.
Я прошла в комнату, открыла шкатулку с украшениями, которая стояла на комоде. Там лежали золотые серьги с рубинами — подарок отца ещё в те времена, когда они были вместе. Мать их очень любила, но носила редко. Может, раз в год надевала.
Я взяла серьги и тихо вышла из квартиры.
В обеденный перерыв, я зашла в ломбард. Оценщик долго крутил серьги в руках, взвешивал, проверял пробу.
— Двадцать восемь тысяч, — наконец сказал он. — Золото хорошее, камни настоящие.
— Беру, — кивнула я.
С деньгами я отправилась в торговый центр. Пуховик за двадцать пять тысяч мне было не найти в обычном магазине, но я нашла приличный турецкий за двенадцать — тёплый, симпатичный, пусть и не такой шикарный. Ещё купила шапку, шарф и варежки. Осталось чуть больше десяти тысяч — я положила их на карту, на всякий случай.
Вечером того же дня я снова приехала к матери. На этот раз позвонила в дверь. Мать открыла, увидела меня и напряглась.
— Лена? Что-то случилось?
— Нет, всё нормально. Я приехала забрать свои вещи. Все остальные — свитера, сапоги, что там ещё осталось.
— Забрать? — Мать растерялась. — Зачем? Ты же говорила, у тебя места нет.
— Найду где хранить. Боюсь, как бы ты их ещё кому-нибудь не раздала.
Она поджала губы, но промолчала. Мы прошли в комнату, я достала из шкафа два пакета, сложила туда всё, что осталось.
— Ты серьёзно обиделась? — спросила мать, когда я уже была в дверях.
— А ты как думаешь? — ответила я и ушла.
Прошло два месяца. Я не звонила матери, она — мне. Мы будто договорились сделать паузу. Артём спрашивал пару раз, не хочу ли я помириться, но я качала головой. Пусть подумает. Пусть поймёт.
В начале декабря, поздно вечером, мне позвонила мать. Голос у неё был встревоженный, почти испуганный.
— Лена! Лена, у меня пропали серьги!
— Какие серьги? — невозмутимо спросила я, хотя сердце ухнуло.
— Золотые! С рубинами! Те, что отец дарил! Я всю квартиру перевернула — нету!
— Странно. А когда ты их в последний раз видела?
— Не помню… Может, летом? Или раньше? Я их редко надеваю, понимаешь, берегу. Вот решила сегодня посмотреть, а их нет!
Я помолчала, потом спокойно сказала:
— Не знаю, мам. А зачем ты вообще их хранила? Два месяца не замечала — значит, они тебе были не очень-то и нужны, правда?
На том конце повисла тишина. Долгая, тяжёлая.
— Лена, — наконец прошептала мать, — это ты?
— Я. Я продала их в ломбарде и купила себе новый пуховик, шапку, шарф и варежки. Как компенсацию за то, что ты так легко распорядилась моими вещами.
— Ты… как ты могла?! — голос матери сорвался на крик. — Это же мои серьги! Их отец мне дарил!
— А пуховик — мой. Я его сама купила, на свои деньги. Самый новый, самый дорогой. И шапку мою новую ты отдала, а не старую вязаную. И шарф кашемировый, а не простой. Ты специально выбрала самое лучшее из моих вещей и отдала, не спросив. Но ты почему-то решила, что можешь распоряжаться всем этим, потому что у меня «и так много».
— Это не одно и то же!
— Почему? — Я почувствовала, как внутри поднимается злость. — Потому что твоё — святое, а моё — ерунда, хлам, который можно раздавать налево и направо?
— Зоя Петровна нуждается!
— А я что, не нуждалась в своих вещах? Мам, знаешь что самое интересное? Получается, что это ты мне купила новый пуховик. Твоими серёжками. Можешь считать, что ты сама компенсировала то, что раздала. Правда, я бы предпочла, чтобы ты просто не трогала мои вещи, но раз уж ты решила распоряжаться без спроса — вот результат. Ты оплатила мой новый гардероб.
Мать молчала. Я слышала её тяжёлое дыхание.
— Ты мстишь, — наконец произнесла она глухим голосом. — Ты специально забрала мои серьги и продала, чтобы отомстить.
— Не отомстить, мам. Чтобы ты поняла. Чтобы ты почувствовала то, что почувствовала я. И да — чтобы ты буквально оплатила то, что отдала. Двадцать восемь тысяч за серьги в ломбарде дали — как раз на новый пуховик, шапку, шарф и варежки хватило. Считай, что ты мне их купила. Сама. Своими рукам
— Я твоя мать! У меня было право!
— Нет, мам. Не было. Если бы ты спросила, я, может, и согласилась бы помочь Зое Петровне. Купила бы ей что-то недорогое или отдала старую куртку. Но ты не спросила. Ты решила за меня. И теперь злишься, что я у тебя забрала.
— Так мы квиты, значит? — В голосе матери прозвучала горечь.
— Да, мам. Квиты.
Она повесила трубку. Я сидела на кухне, смотрела в окно на падающий снег и чувствовала себя опустошённой. Артём вышел из комнаты, сел рядом.
— Это была твоя мать?
— Да.
— Она узнала про серьги?
— Угу.
— Ну и как?
— Не знаю, — я пожала плечами. — Надеюсь, поняла. Хотя вряд ли.
Месяц мы не разговаривали. Новый год встречали у друзей Артёма, ёлку наряжали вдвоём. Мне было грустно без матери, но и позвонить первой я не могла. Не хотела. Это была война принципов, и я не собиралась сдаваться.
В середине января пришло сообщение:
«Лена, я купила тебе пуховик. Оставила у консьержки в твоём подъезде. Зоя Петровна всё равно хотела вернуть твой — говорит, ей мал оказался, некомфортно. Забери, пожалуйста».
Я посмотрела на экран телефона и усмехнулась. Написала:
«Спасибо, мам. Но я уже купила себе новый. Можешь оставить себе или вернуть в магазин».
Ответа не было. Ещё через неделю пришло новое сообщение:
«Может, приедешь? Поговорим».
Я подумала и согласилась:
«В субботу подъеду».
Когда я приехала, мать открыла дверь и молча посторонилась, пропуская меня. Мы прошли на кухню, она поставила чайник. Мы сидели и молчали, пока вода не закипела.
— Я не права была, — наконец сказала мать, наливая чай. — Не должна была отдавать твои вещи без спроса.
— Да, не должна была.
— Но ты тоже поступила жестоко.
— Знаю. Но по-другому ты бы не поняла.
Мать кивнула, помешала сахар в чашке.
— Серьги… Жалко их. Очень жалко. Это всё, что у меня от отца осталось.
— А пуховик — это всё, что я за два месяца откладывала со своей зарплаты в прошлом году. Я на нём экономила, чтобы купить качественную вещь, которая прослужит лет десять. И ты отдала его соседке, как будто это тряпка с рынка за тысячу рублей.
Мать опустила глаза.
— Понимаю. Прости.
Мы допили чай в тишине. Когда я уходила, мать остановила меня в дверях.
— Шкатулка теперь пустая, — тихо сказала она. — Не буду покупать новые серьги. Пусть стоит пустая — как напоминание.
— О чём?
— О том, что даже добрые дела надо делать с головой. И с разрешения.
Я кивнула и обняла её. Мы так и стояли в прихожей — мать и дочь, две упрямые женщины, которые наконец поняли друг друга.
Пуховик, который мать купила, я всё-таки забрала. Он оказался неплохим — лёгким, тёплым. Я носила его всю зиму. А в конце сезона, когда началась распродажа, купила матери золотую цепочку. Не серьги, но тоже красиво.
Когда я приехала и вручила ей коробочку, мать открыла, посмотрела и улыбнулась.
— Спасибо, доченька.
— И не отдавай её соседке, — подмигнула я.
— Не отдам, — пообещала мать.
Мы обе рассмеялись. Урок был усвоен. С обеих сторон.
Бывший как клещ прилип