Звонок в дверь раздался в половине одиннадцатого вечера. Я уже лежала в постели с книгой, Денис дремал рядом. Он вскочил, натянул футболку.
— Кто это может быть в такое время?
Я пожала плечами. Он вышел, я услышала, как щёлкнул замок. Потом голос. Женский, надтреснутый, с придыханием.
— Сынок… Забери меня. Пожалуйста.
Я закрыла книгу и замерла. Софья Степановна. Свекровь.
Из прихожей донеслись звуки: шарканье чемодана по полу, приглушённые всхлипывания, Денис что-то говорил успокаивающе. Я встала, накинула халат, вышла.
Софья Степановна стояла посреди коридора в лёгкой куртке, хотя на улице было достаточно холодно. Тушь размазана по щекам, губы дрожат. Рядом огромный чемодан и спортивная сумка. Она увидела меня и всхлипнула ещё громче.
— Света, миленькая… Он меня выгнал. Просто выгнал, как собаку!
Денис обнял её за плечи, повёл в гостиную.
— Мам, успокойся. Расскажи всё спокойно.
Я осталась в прихожей, смотрела на чемодан. Тяжёлый. Набитый. Явно не на одну ночь собран.
Софья Степановна всегда умела производить впечатление. Красивая, ухоженная, с яркой помадой и звенящим смехом. В пятьдесят семь она выглядела моложе — хорошая кожа, стройная фигура, модная и с маникюр. Работала контролёром ОТК на заводе, но выглядела так, будто всю жизнь провела в салонах красоты.
Денис рассказывал, что в детстве они жили втроём: он, мать и бабушка. Бабушка Степановна держала быт — готовила борщи, пекла пироги, водила внука в садик и школу. А мать приходила с завода, краситься и убегала на свидания.
С отцом Дениса она прожила восемь лет. Это были её самые долгие отношения. Потом отец ушёл — не выдержал, сказал, что устал от вечного хаоса, который мать создавала вокруг себя.
Остальные мужчины приходили и уходили. Год-полтора максимум. Все они жили в её квартире, в квартире бабушки, точнее. Ели из холодильника, который наполняла бабушка. Спали в постели, которую застилала бабушка.
Когда Денису было двенадцать, бабушка умерла.
После этого мать будто с цепи сорвалась. Мужчины стали появляться один за другим. Она не стеснялась — приводила их домой, оставляла ночевать, знакомила с сыном. Замуж её звали, но она отказывалась. Или соглашалась, а через неделю передумывала. Говорила, что не чувствует, что рано, что надо ещё подумать.
В семнадцать Денис сбежал в общежитие. Поступил в техникум, съехал. Больше возвращаться не хотел.
— Я её люблю, — говорил он мне как-то. — Но понимаешь… если бы отец не ушёл, всё было бы по-другому. Она пыталась создать семью. Просто не умела удержать. Всю жизнь искала того, кто не уйдёт. Не нашла.
Я его понимала. Но жалость — одно, а жить вместе — совсем другое.
Год назад в жизни Софьи Степановны случилось чудо. Она встретила Виктора Викторовича.
Спокойный мужчина шестидесяти лет, инженер на пенсии, вдовец. Со своей двухкомнатной квартирой, машиной и стабильной пенсией. Он ухаживал за ней три месяца, дарил цветы, водил в кафе. Потом сделал предложение.
— Выходи за меня. Продавай свою старую квартиру, помоги сыну, если хочешь. А сама переезжай ко мне. Будем жить вместе, по-человечески. Я стабильный и не буду кидаться словами.
Софья Степановна согласилась. Продала квартиру — та самая, бабушкина, двушка. Половину денег отдала Денису. Мы как раз копили на первоначальный взнос, и эта помощь оказалась спасением. Без неё мы бы ещё года три, минимум, снимали.
Вторую половину она положила на счёт. На жизнь, на всякий случай.
Мы были благодарны. Очень. Звонили ей каждую неделю, приглашали в гости, дарили подарки. Я старалась быть внимательной, вежливой. Понимала, что это важно для Дениса.
Но где-то в глубине души я боялась. Боялась, что однажды она скажет: «Я же вам половину квартиры оплатила. Значит, это и моя квартира тоже».
И вот этот день настал.
Первые два дня после ее приезда прошли тихо.
Софья Степановна поселилась в зале, плакала по вечерам, жаловалась на Виктора Викторовича. Я готовила ей завтраки, Денис утешал. Она сидела на кухне, пила чай и причитала:
— Он изменился, Денисушка. Стал каким-то придирчивым. Я платье купила — он недоволен. Я постельное бельё новое заказала — он кричит, что трачу слишком много. А я что, не имею права себе что-то купить? Я же всю жизнь на заводе работала, копейки получала!
Денис гладил её по руке, кивал.
— Мам, не переживай. Поживёшь у нас, пока всё не уляжется. Остынете оба, поговорите спокойно. Разберётесь. Вы же взрослые люди, у вас любовь же.
Я молчала. Не хотела вмешиваться. Это его мать. Но внутри уже екало: а на сколько она приехала? На неделю? На месяц? Навсегда?
На третий день всё полетело на перекос.
Денис пришёл с работы в шестом часу. Обычно он возвращался к восьми, но тут раньше. Я жарила курицу, он зашёл на кухню, бросил сумку на стул. Лицо странное.
— Света, ты что там назаказывала на маркетплейсе?
— Я? Нет. А что?
Он достал телефон, ткнул пальцем в экран.
— С карты списалось тридцать тысяч. За последние два дня. Одежда, постельное, полотенца, какие-то халаты. Это как не ты?
Я вытерла руки полотенцем, взяла его телефон. Прокрутила список покупок. Десятки позиций. Платья, домашние костюмы, комплекты белья, тапочки, декоративные подушки.
— Денис, я ничего не заказывала. Мы же копим на виниры мне. Уже сто тысяч собрали, я бы точно не стала сейчас тратить.
Мы посмотрели друг на друга. И в ту же секунду поняли.
Он выругался, развернулся и пошёл к гостевой. Я за ним.
Софья Степановна сидела на кровати, листала свой телефон. Увидела нас, улыбнулась радушно.
— О, детки заглянули! Что-то случилось?
Денис протянул ей телефон, не говоря ни слова. Она взяла, посмотрела. Кивнула.
— Ну да, это я. А что такого?
— Как — что такого?! — голос Дениса дрогнул. — Мама, ты потратила тридцать тысяч рублей! С нашей карты! Без спроса!
Она поморщилась, словно он сказал что-то глупое.
— Денис, ну не ори. Я же вам на квартиру добавила. Половину оплатила, между прочим. Ничего страшного не случилось. У меня стресс сейчас, мне нужно было отвлечься, успокоиться. Я же с одним чемоданом приехала! У меня ни нормального халата, ни постельного своего, ни тапочек приличных. Что мне, в чём ты меня застал, так и ходить?
Я стояла в дверях. Она говорила так спокойно, так естественно, будто это само собой разумеющееся.
— Софья Степановна, — я шагнула вперёд, — вы могли попросить. Сказать, что вам нужны вещи. Мы бы дали денег. Но не брать просто так, без спроса.
Она посмотрела на меня снисходительно, почти жалостливо.
— Светочка, милая, я у вас в компьютере зашла, а там все сайты открыты, карты привязаны. Всё так удобно сделано. И знаешь, у тебя вкус отличный — я прямо из твоей корзины себе и заказала. Там такие милые вещи были! Спасибо большое за подборку, кстати.
Денис открыл рот.
— Мам… ты понимаешь, что это наши деньги? Которые мы откладываем? На Светино лечение? Сто тысяч уже собрали, экономим. А ты взяла и за два дня…
— Ну соберёте ещё, — она махнула рукой, как будто речь шла о мелочи. — Не переживайте так, честное слово. Я же вам не чужая. Это почти мой дом тоже, если разобраться. Я ведь половину вложила.
Вот. Вот!!! Я так и знала. Рано или поздно она это скажет.
Ночью мы лежали в темноте, не в силах заснуть. Денис ворочался, вздыхал. Потом тихо сказал:
— Нет, так нельзя. Завтра она возьмёт кредит на новый телевизор и скажет, что нервы лечила.
— Что будем делать? — спросила я в потолок.
— Не знаю. Выгнать не могу. Она моя мать, понимаешь? Но и жить так… Света, я боюсь, что она вообще не уедёт. Она уже считает, что имеет право здесь жить. Навсегда.
Я повернулась к нему.
— Давай поговорим с Виктором Викторовичем. Узнаем, что у них произошло на самом деле. Она ведь толком ничего не рассказывает. Может, там всё не так страшно, и они помирятся?
Денис подумал, кивнул.
— Давай. Завтра съездим.
Виктор Викторович жил в спальном районе, на девятом этаже панельной девятиэтажки. Открыл дверь сам, в домашних тапочках и потёртом свитере. Увидел нас, кивнул устало.
— Проходите.
Квартира была чистой, но какой-то пустой. На кухне пахло борщом. Виктор Викторович заварил чай, поставил на стол банку с печеньем. Сел напротив.
— Как она? — спросил он первым делом.
— Плачет. Жалуется, что вы её выгнали, — честно ответил Денис.
Виктор Викторович усмехнулся. Горько так, без радости.
— Выгнал. Ага. Денис, я тебе как есть скажу. Твоя мать за полгода спустила все деньги, которые у неё остались после того, как она вам половину отдала с продажи квартиры. Триста двадцать тысяч рублей — это ее обычные траты за неделю. Все до копейки.
Я поперхнулась чаем.
— Как? На что?
Он откинулся на спинку стула, потёр лицо ладонями.
— Три норковые шубы купила. Три, представляете? Чёрную, коричневую и бежевую. По сто тысяч каждая. Я спрашиваю: зачем три? Она говорит — надо же под разную погоду подбирать. Потом сумку дизайнерскую взяла — за двести пятьдесят тысяч. Я чуть со стула не упал, когда узнал. Потом кофемашину купила за сто пятьдесят тысяч. Огромную, профессиональную. Я ей говорю: ты же кофе не умеешь та варить. Она отвечает: буду учиться, это ж красиво.
Денис сидел белый.
— И что, она всё это…
— Спустила. За полгода. Плюс ещё платья, туфли, косметика, косметологи. Я молчал. Думал, ну её деньги, пусть тратит, как хочет. Но потом она мою карту взяла. Без спроса. Я утром открываю телефон — списано сто тысяч. За два дня. Я спрашиваю: Соня, что это? Она так спокойно: ну я же с тобой живу, я твоя жена, всё у нас общее, чего ты волнуешься?
Я почувствовала, как холодеет внутри. Точь-в-точь как у нас. Слово в слово.
Виктор Викторович продолжал:
— Я пытался объяснить. Говорю: Соня, так нельзя. Надо спрашивать, обсуждать. Это мои пенсионные накопления, я на них рассчитывал. Она обиделась. Сказала, что я жадный, что не ценю её, что все мужики одинаковые. И я не выдержал. Попросил её съехать. Пока не поздно. Потому что если она останется, через год у меня ничего не останется.
Мы сидели молча. За окном тикали часы. Виктор Викторович допил чай, вздохнул.
— Я её люблю, ребята. Честно. Но жить с ней невозможно. Она не понимает границ. Для неё, если ты рядом — значит, всё твоё автоматически её. Без разговоров.
Домой ехали молча. Я смотрела в окно на серые дома, редкие фонари. Думала об одном: она такая же с нами. Один в один. Взяла без спроса, потратила, даже не извинилась. И будет брать дальше, пока мы не остановим.
Денис вёл машину, сжав руль. На светофоре тихо сказал:
— Мне страшно, Света.
— Чего?
— Что она никогда не изменится. Всю жизнь так живёт. Находит мужчину, транжирит его деньги. И считает это нормой. А когда он не выдерживает — обижается. Думает, что он плохой, жадный, не любит её.
Я положила руку ему на плечо.
— Нам нужно её отселить. Иначе мы сами разоримся. Как ее мужчины.
Он кивнул.
— Знаю.
Когда мы вошли в квартиру, Софья Степановна сидела в гостиной и смотрела сериал. Увидела нас, улыбнулась.
— Ну что, съездили к Виктору? Он небось пожаловался на меня, да?
Денис сел напротив. Я осталась стоять.
— Мам, мы поговорили. Он рассказал всё.
Она поморщилась.
— И что он там наговорил?
— Правду. Что ты спустила все деньги от продажи квартиры за полгода. Что и его карту взяла без спроса. Мам, ты правда не понимаешь, что так нельзя?
Она вскочила, лицо покраснело.
— Ну началось! Все вы одинаковые! Сначала зовёте жить, обещаете любовь и заботу, а потом начинаете считать каждую копейку! Я же не на ветер деньги трачу! Я на себя, на красоту, на дом!
— Три шубы — это на дом? — не выдержала я.
Она повернулась ко мне. Глаза сузились.
— Светлана, это разговор между мной и сыном. Тебя не касается.
— Касается, — я шагнула вперёд. — Потому что вы живёте в нашей квартире. И тратите наши деньги. Без спроса. И считаете, что имеете на это право, потому что год назад помогли нам. Но помощь — это не вечная индульгенция. Это не пропуск делать что угодно.
Софья Степановна смотрела на меня, открыв рот.
— Как ты смеешь…
— Мам, — Денис встал, — хватит. Мы найдём тебе квартиру. Оплатим. Поможем. Но жить здесь ты не можешь. Это не работает.
Она молчала. Потом развернулась и ушла к себе. Хлопнула дверью.
А на следующий день мне позвонили из клиники. Администратор, приятный голос.
— Светлана Игоревна, добрый день. Напоминаем, что ваша запись на консультацию и установку виниров назначена на двадцатое число, через две недели. Подтверждаете?
— Да, конечно, — ответила я.
— Отлично. Напоминаю, что в день приёма нужно будет оплатить сто тысяч рублей. Наличными или картой, как вам удобно.
— Хорошо, спасибо.
Я положила трубку и замерла. Сто тысяч. У нас было ровно сто тысяч. До вчерашнего дня. А теперь — семьдесят. Потому что тридцать свекровь потратила на халаты и подушки.
Вечером я сказала Денису. Он молчал долго, потом тихо выругался и ушёл на балкон дымить. Хотя бросил два года назад.
— Я перезвоню в клинику. Перенесём запись, — сказала я, когда он вернулся.
— На когда?
— На когда получится. Месяца через два накопим недостающее.
Но когда я позвонила на следующий день, администратор вздохнула:
— К сожалению, если вы переносите запись, следующая свободная дата только через восемь месяцев. Очередь очень большая к вашему врачу.
Восемь месяцев. Мы ждали этой записи полгода. Копили по три тысячи в месяц, отказывали себе во всём. И теперь — снова ждать почти год.
Через полторы недели мы нашли ей студию. Чистая, светлая, с мебелью. На окраине, но с хорошим ремонтом. Недорогая. Мы помогли оплатить первый месяц и пообещали помогать дальше.
Софья Степановна собирала вещи молча. Лицо каменное. Денис помогал ей, носил сумки к машине. Она не смотрела на него.
Когда он отвозил её, она сказала:
— Я думала, ты другой. Думала, не выгонишь мать на улицу.
— Я не выгоняю, мам. Я помогаю тебе жить отдельно. Это лучше. Для всех. Для тебя тоже. Тебе спокойнее будет одной. Без нас, без невестки, без претензий.
Она промолчала. Потом сказала тихо, но так, что он запомнил на всю жизнь:
— Ты предал меня. Как и все остальные.
Она вышла из машины, захлопнула дверь и ушла, не обернувшись.
Денис пришёл домой бледный. Сел на кухне, уткнулся лбом в ладони.
Он позвонил ей на следующий день. Она не взяла трубку. И через день тоже. Написал сообщение — прочитано, но без ответа.
Через неделю он поехал к ней. Она открыла дверь, посмотрела на него холодно и сказала:
— Мне не нужен сын, который выбирает жену вместо матери.
Закрыла дверь перед его носом.
Вечером мы сидели на кухне. Пили чай. Денис молчал, смотрел в окно.
— Теперь будем платить половину её аренды каждый месяц, — сказал он тихо. — Она ведь половину нашей квартиры оплатила. Справедливо.
— Зато дешевле, чем если бы она жила здесь и списывала по сто тысяч на шубы, — ответила я.
Он кивнул.
— Знаешь что самое смешное? Как раз через восемь месяцев, пока ты будешь ждать новую запись к стоматологу, мы снова только и накопим те тридцать тысяч, что она потратила. И сможем оплатить твои виниры.
Я сжала его руку.
— Только если она больше ничего не спишет.
Мы допили чай. В квартире было тихо. Спокойно. Но почему-то грустно.
– Мы теперь одна семья и будем жить вместе, – свекровь преподнесла новость