Я сидела за ноутбуком, допивала уже холодный кофе. На экране таблица с дедлайнами, красные строчки мелькали перед глазами. Завтра сдача проекта, а клиент опять правки прислал. В третий раз за день. Ну что за люди…
В дверь позвонили. Резко так, три раза подряд. Я вздрогнула, оторвалась от экрана. Кто это вообще? Андрей ключи с собой взял, он за Софьей поехал из секции забирать.
Встала, потянулась. Спина затекла, шея болит. Сколько сижу? Часов пять уже, наверное. Подошла к двери, глянула в глазок.
Зинаида Вячеславовна.
Свекровь стояла на площадке, лицо каменное, губы тонкой ниточкой сжаты. Глаза… Боже, какие злые глаза. Я таких у неё не видела никогда.
Открыла дверь.
— Здравствуйте.
Она прошла мимо меня, даже не поздоровавшись. Вообще никак не отреагировала, будто я воздух. Сняла куртку резким движением, бросила на вешалку. Пакет с банками грохнул на пол, что-то внутри звякнуло.
— Одна дома? — спросила она, не глядя на меня.
— Андрей за Софьей уехал. Скоро будут.
Зинаида кивнула, прошла на кухню. Я закрыла дверь, пошла следом. Сердце забилось быстрее. Что-то не то. Обычно она звонит заранее, предупреждает. А тут вот так, без звонка, с этим лицом…
Свекровь села за стол, положила руки на столешницу. Пальцы барабанили по дереву, нервно так. Я села напротив, смотрела на неё и ждала. Молчать — лучший способ. Пусть первая начнёт.
— Чай будете? — спросила я, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.
— Не надо мне твоего чая, — отрезала она.
Вот так сразу. Я села напротив, сложила руки на коленях. Молчу. Жду.
Она смотрела на меня долго, изучающе. Потом вздохнула, тяжело так, всей грудью. Руки сжала в кулаки.
— Маша, я приехала серьёзно поговорить. Очень серьёзно.
— Слушаю вас, — ответила я спокойно.
— Андрей мне сегодня позвонил. В третий раз за неделю! Говорит, не может приехать на дачу мне помочь. Надо, видите ли, у тебя спросить, когда у тебя будет окно. У тебя! Окно! Что это вообще такое?
Вот. Дача. Огород. Вечная песня, одна и та же мелодия. Я так и знала.
— Зинаида Вячеславовна, у меня сейчас проект прибыльный. Клиент правки прислал…
— Проект! — она усмехнулась, криво так. — Раньше у тебя проектов не было. Раньше Андрей сам решал, когда матери помочь. Я ему — надо бы картошку окучить, он — мам, в субботу приеду. Или — в воскресенье подъеду, теплицу починим. Сам решал! А теперь что? Теперь он у тебя разрешения спрашивает, как мальчишка!
Я промолчала. Лучше промолчать, не нарываться. Но свекровь не унималась.
— Ты думаешь, я слепая? Думаешь, я не вижу, что творится? Всё лето я терпела! Терпела и молчала, хотя внутри всё кипело. В июне он не приехал рассаду высаживать. Я одна возилась, спину сорвала. Звонила ему — Андрюша, ну хоть на денёк, помоги. А он — мам, не могу, у Маши встреча важная, не с кем Софью оставить. У тебя! Встреча важная!
Голос её повысился, руки задрожали.
— В июле грядки полоть надо было. Опять — мам, не получается, у Маши проект, она не справляется одна. В августе вообще на море укатили! Всей семьёй! Пока я одна картошку копала в жару, вы там загорали, в воде плескались!
— Мы предлагали вам с нами поехать, — напомнила я тихо.
— Не надо мне твоего моря! — голос сорвался почти на крик. — Мне оно не нужно! Мне сын нужен! Который мать родную не бросает, который помогает, который приезжает!
Лицо покраснело, на шее проступили жилы. Я смотрела на неё и думала — сейчас сердце хватит. Зинаиде уже шестьдесят два, давление у неё скачет, таблетки пьёт горстями. Но остановиться она не могла.
— Ты возомнила себя невесть кем, — голос дрожал от злости. — Начала больше мужа зарабатывать — всё, сразу царица. Теперь ты тут главная, теперь всё по-твоему. Муж у тебя под каблуком ходит, мать родную на последнее место ставит!
— Я никого не ставлю…
— Молчи! — перебила она. — Я ещё не закончила! Деньги твои! А он что? Он теперь как прислуга какая-то! Мужчина должен главным быть в доме! Мужчина решает, где, когда, что! А не у бабы спрашивает, можно ли к матери съездить!
Вот оно. Самое главное. Не про дачу это, не про огород. Про власть. Про то, кто тут главный. Я встала, медленно так. Подошла к полке, где лежат все наши документы. Достала папку, открыла. Выложила на стол перед свекровью несколько бумаг.
— Видите это? — показала пальцем на верхнюю платёжку. — Ипотека. Тридцать восемь тысяч в месяц. Это я плачу.
Положила ещё одну.
— Садик для Софьи. Двенадцать тысяч. Это я.
Ещё бумагу.
— Секция плавания. Пять тысяч в мксяц. Я.
И последнюю.
— Коммуналка. Семь тысяч. Тоже я.
Зинаида смотрела на бумаги, не веря. Рот приоткрыт, глаза расширены.
— Это всё вместе шестьдесят две тысячи в месяц, — сказала я спокойно. — Я зарабатываю сто пятьдесят тысяч. Чистыми. А ваш сын — семьдесят. До вычета налогов. На руки получает пятьдесят восемь. В три раза меньше меня.
— Не может быть… — прошептала свекровь.
— Может. Я продюсер онлайн-школ. Веду три проекта одновременно. У меня клиенты по всей стране, ответственность. Я встаю в шесть утра на созвоны, ложусь за полночь с ноутбуком. Я зарабатываю больше вашего сына. Намного больше. И да, я решаю, куда мы тратим большую часть денег. Потому что это мои деньги. Я их заработала.
Зинаида молчала. Лицо из красного стало белым, как мел. Губы дрожали.
— Ты… хвастаешься передо мной? — голос сел, охрип. — Деньгами своими хвастаешься?
— Нет, — я села обратно, посмотрела ей прямо в глаза. — Я объясняю вам, почему всё именно так. У вас нет денег, Зинаида Вячеславовна? Ну так это ваша проблема. Вы всю жизнь прожили на зарплату мужа, потом на пенсию. Вы привыкли экономить, считать каждую копейку, выращивать картошку на огороде, чтобы сэкономить на продуктах.
Она молчала, только руки сжимала сильнее.
— Но это ваш выбор, — продолжила я. — Не перекладывайте свою жизнь на нас. Не требуйте, чтобы мы жили так же бедно, экономно, нищенски, как вы. Я не хочу так. Я хочу нормально жить. Хочу путешествовать три раза в год, а не раз в пять лет на дачу к родственникам. Хочу покупать дочке хорошую одежду, а не донашивать чужое. Хочу водить её в театры, музеи, на выставки. А не существовать от зарплаты до зарплаты, откладывая по тысяче на чёрный день и экономя на огороде.
— Ты… называешь меня нищей? — голос дрожал.
— Я называю вещи своими именами, — ответила я жёстко. — Вы живёте на пенсию в пятнадцать тысяч. Не можете себе позволить даже десятую часть того, что можем мы. И вы злитесь. Злитесь не на меня, а не на себя. Потому что у вашего сына теперь есть выбор. Ехать к вам в выходной картошку окучивать или поехать с семьёй на море. И он выбирает море, а значит меня.
— Я всю жизнь на этой даче! — голос сорвался. — Я растила там Андрюшу! Пололи вместе, сажали, поливали! Кормила его со своего огорода, когда денег не было, когда его отец загуливал!
— Знаю, — кивнула я. — Это был ваш выбор. Вы выбрали жить с таким мужчиной. Выбрали растить сына в нищете. Выбрали огород вместо нормальной работы. Но это не значит, что теперь мы должны жить так же. Софья не будет грядки полоть по выходным. Она будет учиться в хорошей школе, заниматься тем, что ей интересно. Мы дадим ей лучшее образование, лучшие возможности. Не огород, не картошку. Жизнь.
— А я? — свекровь посмотрела с мольбой, слёзы уже стояли в глазах. — Меня вы бросите? Одну, на старости лет?
— Никто вас не бросает, — я говорила спокойно, но внутри всё кипело. — Но и тащить на своей шее тоже не будем. Вы хотите видеть внучку? Пожалуйста, приезжайте в гости. Звоните, предупреждайте заранее, мы рады. Но только без ваших нотаций про огород, про женское место, про то, что я плохая жена и мать.
Зинаида молчала. Дышала тяжело, руками за край стола вцепилась.
Потом:
— А если я попрошу Андрюшу выбрать? Между мной и тобой?
Я даже рассмеялась. Вот до чего дошло.
— Попросите, — пожала плечами. — Только он уже выбрал. Давно. Когда на мне женился. Когда со мной ребёнка родил. Когда стал жить так, как мы с ним решили вместе, а не как вы ему диктуете.
— Ты настроила его против меня… Отравила сына…
— Нет, — перебила я резко. — Я не настраивала. Я показала ему, что можно жить по-другому. Не в долг, не в кредит, не впроголодь, считая каждый рубль. Нормально. Я научила его откладывать деньги, планировать бюджет на полгода вперёд, думать о будущем, а не жить одним днём. Научила копить, вкладывать, зарабатывать больше.
Свекровь вдруг выпрямилась, взгляд стал жёстким, даже злым.
— Ещё и учишь его? Моего сына учишь? Что, он у тебя простак, что ли? Сам не может?
— Нет, — я встала, прошлась по кухне. — Не простак. Но он не умел зарабатывать. Вы его этому не научили. Зато научили другому — пахать на одном месте за копейки, быть благодарным за каждую прибавку, не высовываться, не просить повышения. Сидеть тихо, как мышь. А я научила по-другому.
Я остановилась напротив неё, посмотрела прямо в глаза.
— Знаете, сколько Андрей зарабатывал, когда мы познакомились? Сорок тысяч рублей. В банке, менеджером по продажам. Пять лет на одной должности, пять лет за сорок тысяч. Потому что боялся просить повышение. Боялся менять работу, искать что-то лучше. Вы его так воспитали — сиди тихо, не рыпайся, будь благодарен, что хоть эту работу дали.
Зинаида молчала, только губы дрожали.
— А я его научила, — продолжила я. — Объяснила, как правильно просить повышение, что говорить начальству, как себя преподносить. Как искать новые места, если здесь не ценят. Как торговаться на собеседовании, а не соглашаться на первую названную цифру. Полгода назад он перешёл в другой отдел, продажи корпоративным клиентам. Зарплата выросла с пятидесяти восьми до семидесяти. Ещё полгода — и я уверена, он перейдёт в другой банк за сто. Или найдем где-нибудь другой вариант с хорошей зарплатой, может в другом городе. Где через год будет зарабатывать как я, наконец.
— В другом городе? — голос сорвался, слёзы уже катились по щекам.
— Уедем, — сказала я просто, без эмоций. — Переедем в Москву. Или в Питер. Ещё решим. Там школы намного лучше, университеты, перспективы для Софьи. Там мы сможем зарабатывать ещё больше, снимать хорошую квартиру или купить свою. Давать дочке возможности, о которых вы даже не мечтали.
— В Москву?! — свекровь вскочила со стула так резко, что он упал с грохотом. — Ты хочешь увезти моего сына в Москву?! Моего единственного, единственного сына?!
— Я хочу дать своей дочери лучшую жизнь, — ответила я твёрдо, не отводя взгляда. — А для этого нам нужно быть там, где больше возможностей.
— А я?! — голос сорвался на крик, руки тряслись. — А как же я?! Что со мной будет?!
— А вы останетесь здесь, — пожала плечами я. — Со своим огородом, со своей дачей, со своими грядками и теплицей. Будете приезжать к нам в гости раз в год, может, два раза — на Новый год и на день рождения Софьи. Она будет звать вас бабушкой. Но жить мы будем своей жизнью. Отдельно от вас. Без ваших советов, без ваших требований приезжать картошку копать каждые выходные.
Зинаида стояла, дрожа всем телом. Лицо искривилось, слёзы текли градом, она их даже не вытирала. Руки безвольно повисли вдоль тела.
— Ты отнимаешь у меня всё… — голос сорвался, задохнулся. — У меня же кроме него больше никого нет! Никого! Ты понимаешь это?!
— Не я отнимаю, — я говорила спокойно, хотя внутри что-то сжималось. — Жизнь такая.
— Нормально?! — слёзы хлынули сильнее, голос сорвался почти до хрипа. — Нормально бросить мать одну?! Которая всю жизнь тебя растила, в рот каждый кусок клала, всю себя на тебя положила?!
— Да, он вам благодарен за воспитание, за заботу. Но это не значит, что теперь он должен всю свою жизнь положить на алтарь вашего эгоизма.
— Я не эгоистка! — закричала она. — Я просто хочу, чтобы сын помогал! Просто приезжал иногда, как раньше! Это же не так много!
— Вы требуете. — отрезала я. — Чтобы каждые выходные он тащился за сто километров копать вашу картошку, чинить вашу теплицу, красить вашу веранду.
Свекровь молчала. Слёзы текли ручьём, размазывая тушь, она не вытирала их, только стояла и смотрела на меня. В глазах была такая боль, такая ненависть, что мне стало не по себе.
— Ты счастлива теперь? — прошептала она сквозь слёзы. — Победила старую женщину, поставила на место, радуешься? Гордишься собой?
Я подошла ближе, посмотрела ей в глаза.
— Мы всё равно уедем. Андрей всё равно выбрал нас. Софья всё равно будет расти не здесь, не с огородом и картошкой, а в большом городе, с театрами, музеями, путешествиями. Это наш выбор. И мы его сделали.
Она схватила свою куртку трясущимися руками, натянула как попало — рукав вывернулся, воротник криво лёг. Лицо её было мокрым от слёз, тушь размазалась чёрными потёками по щекам.
— Я проклинаю тот день, когда Андрей тебя встретил, — прошептала она, задыхаясь от рыданий. — Я молюсь каждый день, чтобы он наконец прозрел, увидел, какая ты на самом деле… Холодная, расчётливая…
— Знаю, — кивнула я. — Вы мне это уже много раз говорили. На свадьбе говорили, когда Софья родилась — тоже говорили. Ничего нового.
Зинаида Вячеславовна открыла дверь, стояла на пороге, держась за косяк. Обернулась, посмотрела на меня последний раз. Лицо было искажено.
— Ты отняла у меня всё… Всё, что у меня было…
— Нет, — я качнула головой. — Вы сами это отдали.
Она ничего не ответила. Просто развернулась и вышла. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что у меня в ушах зазвенело.
Я стояла в прихожей, слушала, как затихают шаги на лестнице. Сердце колотилось где-то в горле.
Боже. Как же это было тяжело. Как же трудно говорить всё это в лицо… Но надо было. Давно надо было.
Вернулась на кухню. Села за стол, уронила голову на руки. Руки дрожали так, что я их сжала в кулаки. Перед глазами всё ещё стояло лицо свекрови — мокрое от слёз, искажённое от горя. Её голос — сорванный, задыхающийся. Её слова — «Ты отняла у меня всё…»
Через полчаса в дверь повернулся ключ. Голоса в прихожей — Андрей и Софья. Дочка ворвалась на кухню, раскрасневшаяся, счастливая.
— Мам! Мам, а тренер сказала, я могу на соревнования! В следующем месяце!
Я обняла её, крепко-крепко прижала к себе. Вот она, моя девочка. Вот ради кого всё это. Ради её будущего, её счастья.
— Молодец, солнышко. Конечно, поедешь на соревнования.
Софья убежала в свою комнату — переодеваться, делать уроки. Андрей вошёл на кухню, посмотрел на меня внимательно. На сумку с соленьями.
— Это что?
Я встала, подошла к окну. За окном темнело, фонари уже зажглись.
— Твоя мама приезжала.
— Мама? Зачем? Она же не предупреждала…
— Приехала поговорить. Серьёзно поговорить.
Андрей сел за стол, ждал продолжения. Я повернулась к нему.
— Она требовала, чтобы я уволилась. Сказала, что женщина не должна больше мужа зарабатывать, не должна командовать. Что ты теперь у меня под каблуком и мать на последнее место ставишь.
Он вздохнул.
— И что ты ей ответила?
— Всё. Правду. Про деньги, про то, что я плачу за всё. Про то, что мы уедем в Москву, когда ты начнёшь больше зарабатывать. Всё ей сказала.
— И как она?
— Ушла в слёзах. Сказала, что я у неё всё отняла. Прокляла меня. Как обычно.
Андрей молчал. Смотрел в стол, думал о чём-то. Потом встал, подошёл ко мне, обнял за плечи.
— Всё правильно сделала, — сказал он тихо. — Мне самому давно пора было с ней так поговорить. Но я не мог. Всё жалел её.
Зинаида Вячеславовна больше не звонила, не писала, не приезжала. Как будто провалилась сквозь землю. Андрей пару раз пытался ей звонить — не брала трубку. Писал — не отвечала.
— Обиделась, — сказал он тогда. — Надолго обиделась.
— Пусть, — ответила я.
Через полгода Андрей перешёл на новую должность. Начальник отдела корпоративных продаж. Девяносто тысяч на руки. Ещё через три месяца его переманили в другой банк с окладом сто двадцать.
— Видишь? — сказала я ему вечером, когда он пришёл радостный, с букетом цветов и бутылкой игристого. — Я же говорила, что ты можешь больше.
Он обнял меня, поцеловал.
— Ты изменила мою жизнь. Спасибо.
Мы продолжали жить. Своей жизнью. Планировали переезд в Москву. Без прошлого, без огородов, без вечной экономии и чувства вины. Жили так, как считали правильным. Для себя. Для дочери. Для будущего.
И я ни разу не пожалела о том вечере. О тех словах. Потому что сделала всё правильно.
Прошлое должно оставаться в прошлом. В огороде. Без нас.
— Три миллиона семьсот тысяч рублей на ваше имя, — произнёс нотариус, показывая долговые обязательства, оформленные свекровью