— Мам, сколько раз я просила: не передавай мне её бред. Ты же взрослая женщина. Почему ты позволяешь ей вытирать об себя ноги?
«Вынянчила она тебя»… Это было пятьдесят лет назад! Это не дает ей права всю оставшуюся жизнь тебя дрессировать.
— Ты ей так и скажи: тридцать лет — это не шутки. Если сейчас не родит, потом локти кусать будет.
Или она думает, что вечно молодой останется? — Светлана Семеновна громко прихлебнула чай.
— Света, ну как я ей это скажу? У Галки карьера, они с мужем квартиру только расширили, ремонт закончили.
Сами решат, — Надежда Семеновна суетливо поправляла скатерть, стараясь не смотреть сестре в глаза.
— Решат они! — Светлана Семеновна грохнула чашкой о блюдце. — Дорешаются, что муж к молодой уйдет, которой «карьера» не мешает пеленки стирать.
Ты, Надя, мягкотелая. Всегда такой была. Если бы не я, ты бы и школу не закончила, и замуж не вышла.
Кто тебя вынянчил? Кто за тобой соп.ли подтирал, пока мать на ферме пропадала?
— Я помню, Света. Ты мне это забыть не даешь.
— И буду напоминать! Потому что вижу — пропадаешь.
Дочь родная на голову села и ноги свесила. Никакого уважения к матери. А ты сидишь, глазами хлопаешь.
«Они сами решат»… Тьфу! Мои девки-невестки вон, хоть и непутевые, а внуков настрогали.
Правда, воспитания там ноль, одни гаджеты в головах, но это мать их виновата.
И мужик мой, Васька, опять вчера лыка не вязал. Притащился, сапоги в коридоре бросил, завалился на ковер.
А я всё тяну, всё на себе. И за тебя еще сердце болит.
Надежда вздохнула. Этот разговор повторялся каждую субботу.
Светлана приезжала как ревизор: проверяла чистоту в углах, содержимое кастрюль и, главное, моральный облик семьи младшей сестры.
Будучи старше на семь лет, она присвоила себе право следить за чужими жизнями по праву «первородства».
Галя зашла к матери через час после того, как тетка отчалила.
— Мам, ты чего такая кислая? Опять тетушка с проверкой была? — Галя бросила ключи на тумбочку и прошла на кухню.
Надежда Семеновна сидела у окна, рассматривая свои руки.
— Да нет, нормально всё. Посидели, чай попили. Она о своем, о наболевшем… О муже, о внуках.
— И обо мне, конечно? — Галя прищурилась. — Давай, выкладывай. Что на этот раз? Я всё еще «пустоцвет» или уже перешла в разряд «старых дев с сорока кошками»?
— Галочка, не начинай. Она же любя. Переживает, что у вас детей нет. Говорит, муж твой заглядываться на других начнет.
И вообще, что ты меня не уважаешь, раз в тридцать лет своим умом живешь.
Галя почувствовала, как внутри всё сжимается. Не от обиды — от злости за мать.
— Мам, сколько раз я просила: не передавай мне её бред. Ты же взрослая женщина. Почему ты позволяешь ей вытирать об себя ноги?
«Вынянчила она тебя»… Это было пятьдесят лет назад! Это не дает ей права всю оставшуюся жизнь тебя дрессировать.
— Она — единственный близкий человек, который от родителей остался, — тихо ответила Надежда. — Как я её прогоню? Она же сестра.
— Сестра — это тот, кто поддерживает, а не тот, кто в каждую рану палец засовывает и прокручивает.
Ты посмотри на её собственную семью.
Дядя Вася из горизонтального положения не выходит, сыновья её видеть не хотят, невестки при её появлении детей в охапку и из дома.
Она всех вокруг себя выжгла, теперь за нас принялась.
— Галка, ты совсем как отец твой заговорила, — Надежда грустно улыбнулась. — Он тоже Свету терпеть не мог.
Помнишь, как он её с крыльца спустил, когда она пришла учить его, как гвозди забивать?
— Помню. И правильно сделал. Папа единственный видел её насквозь.
Эта её «забота» — просто способ почувствовать себя важной, потому что в своей жизни она полный ноль.
На следующей неделе Светлана Семеновна превзошла сама себя. Она позвонила Надежде в среду вечером, когда та только пришла с работы.
— Надя, это что, правда?! Твоя-то Галька машину новую купила. Откуда деньги? — разорялась сестра.
— В кредит взяли, Света. Работают же оба.
— В кредит! Вот д..раки. Нет бы на расширение откладывать или на врачей, чтобы забеременеть наконец. А она железяку купила.
Я тебе говорю, она мужа своего разорит. Видела я его вчера в торговом центре, шел какой-то понурый, плечи опущены. Видать, заездила его твоя к…была.
Ты ей позвони, скажи, что я возмущена. Пусть хоть раз прислушается к старшим.
Я жизнь прожила, я знаю, чем это заканчивается. Сначала машины, потом разводы, потом делёжка ложек.
Надежда попыталась вставить слово, но Светлана уже переключилась на своего мужа:
— А мой вчера опять пришел в невменяемом состоянии. Еле я его до кровати дотащила!
Весь ковер испортил, не донес… А
невестка младшая, представляешь, заявила, что внука мне на выходные не даст! Мол, я на него «давлю».
На ребенка давлю! Я его жизни учу, а она… …варь неблагодарная.
Ничего, я ей устрою. Я сыну такое про неё напела, что он с ней до утра ругался.
Пусть знает свое место. И ты свою Гальку на место поставь. Слышишь?
Надежда, не выдержав, положила трубку. Вечером она совершила ошибку — пересказала часть разговора дочери, надеясь на сочувствие.
— Всё, — Галя встала из-за стола. — Моё терпение лопнуло. Обсуждать мои деньги, мою машину и моего мужа с тобой — это одно.
Но лезть в наши отношения и называть меня так…
— Галя, не вздумай ей звонить! Она же обидится, за сердце схватится.
— Пусть хватается. Ей полезно будет узнать, что мир вокруг неё не вращается.
Галя набрала номер тетки. Та ответила не сразу — видимо, выдерживала паузу.
— Слушаю.
— Тетя Света, здравствуйте. Это Галина. Скажите, вам в своей жизни места мало, что вы в мою решили переехать?
На том конце провода воцарилась тишина.
— Ты как со старшими разговариваешь, ха..мка? — наконец выдавила она. — Я твоей матери добра желаю, и тебе, непутевой, тоже!
— Нам вашего «добра» уже девать некуда, — отрезала Галя. — Давайте договоримся: вы занимаетесь своим мужем, который уже три дня из запоя выйти не может, своими сыновьями, которые от вас трубку не берут, и своими невестками.
Мою машину, мою семью и отсутствие у меня детей обсуждать запрещаю.
Еще раз услышу от мамы хоть одно ваше ядовитое замечание в мой адрес — вы навсегда забудете дорогу в наш дом.
— Ты… ты… — Светлана Семеновна задыхалась от возмущения. — Копия своего непутевого папаши!
Такой же грубиян был, ни во что семейные узы не ставил.
Я твою маму с пеленок растила, я ее человеком сделала! Да это я ей жизнь дала!
— Ага, конечно. Мою маму бабушка родила. А вы просто были рядом. Хватит прикрываться прошлым!
В настоящем вы — одинокая, злая женщина, которая развалила собственную семью и теперь пытается сделать то же самое с нашей.
— Да как ты смеешь! Я матери твоей сейчас всё выскажу! Где твоя совесть, зме..ка ты подколодная?!
— Маме я уже всё сказала. И замки в нашей квартире сегодня же сменю, чтобы вы больше не могли приходить и капать ей на мозги в моё отсутствие.
Прощайте, Светлана Семеновна — тетей вас яз..ык не поворачивается назвать!
Занимайтесь своими внуками, пока они вас окончательно не забыли.
Галя нажала кнопку сброса. Руки со зла дрожали, но на душе стало удивительно легко.
Прошел месяц. Светлана Семеновна, оскорбленная до глубины души, объявила сестре бойкот.
Она не звонила, не приезжала и демонстративно не отвечала на сообщения.
Надежда Семеновна сначала переживала, порывалась поехать к сестре с извинениями, но Галя стояла насм..ерть.
— Мам, посмотри на себя. Ты высыпаться начала, у тебя давление перестало скакать по субботам.
Тебе и правда её не хватает?! Или тебе не хватает её критики?
Надежда прислушалась к себе.
Действительно, в доме стало тихо, никто не проверял пыль на шкафах, никто не выговаривал за неправильно заваренный чай, никто не называл её дочь «непутевой».
— Знаешь, Галь… Мне её жалко. Но ты права. Столько лет я жила с оглядкой на неё. А зачем?
Галя обрадовалась. Ну вот, до мамы наконец-то дошло!
В субботу утром в дверь Надежды позвонили — сестра пришла без приглашения.
— Надя… Пустишь? — голос её дрожал.
Надежда молча отошла в сторону, сестра прошла на кухню и тяжело опустилась на стул.
— Всё, — всхлипнула она. — Васька совсем плох, в больницу отвезли.
Сыновья приехали, сказали — квартиру будут продавать, его в интернат, меня к себе…
Но невестка младшая заявила, что только если я в их дела соваться не буду.
А как не соваться? Они же пропадут!
Надя, они меня из собственного дома выжить хотят. Сказали, что устали от моих советов.
Надежда Семеновна посмотрела на сестру.
Впервые за много лет она не почувствовала желания тут же начать оправдываться или жалеть ее.
— Свет, — спокойно сказала Надежда, наливая чай. — А может, они правы? Может, пора дать им пожить самим?
— И ты туда же? — Светлана подняла голову. — Ты мне, старшей сестре, это говоришь? После всего, что я для тебя сделала?
— После всего, Света. Ты сделала много. Но в какой-то момент ты перепутала заботу с дес.поти..змом.
Ты не помогала, ты правила. И вот итог.
У Васьки здоровья не осталось, потому что он от тебя только через забытье сбежать мог.
Дети тебя боятся и нена..видят.
А я просто устала.
— Значит, и ты меня гонишь? — Светлана закрыла лицо руками.
— Нет, я не гоню. Свет, ты приходи в гости, пей чай, рассказывай о погоде, о книгах. Да о чем угодно!
Но если хоть слово скажешь про Галю, про мой дом или про то, как мне жить — дверь закроется навсегда.
Галя была права, Свет. Мы давно выросли, я больше в твоей опеке не нуждаюсь. Пойми это наконец.
Светлана Семеновна молчала долго.
— Ладно, — тихо сказала она. — Чай… чай вкусный. Новая заварка?
— Та же самая, Свет, — улыбнулась Надежда. — Просто ты её раньше не замечала.
В тот вечер Галя, заехав к матери, увидела в прихожей знакомые туфли тетки.
Она напряглась, прислушалась, но из кухни доносился тихий, спокойный разговор, а не возмущенный гогот, как обычно.
Мать и сестра обсуждали какой-то сериал.
Родня нацелилась на квартиру