Кира сидела на краю кровати и смотрела, как Роман собирает сумку для спортзала. Он запихивал туда футболку, шорты, полотенце — методично, не глядя на неё. Молчал уже минут десять. А она знала: сейчас скажет.
— Кир, — он застегнул молнию на сумке, повернулся. Лицо усталое. — Я больше не могу.
— Что?
— Терпеть твоего брата. Вытаскивать. Прикрывать. Решать его проблемы. Понимаешь? У меня на работе уже спрашивают, почему я так часто прошу за одного и того же человечка. Я свою репутацию угроблю.
Кира опустила голову. Пальцы сами собой начали теребить край одеяла — старая привычка, с детства. Когда нервничала, всегда что-то мяла в руках.
— Ром, но он же…
— Он тебе не брат, а обуза, — Роман сел рядом, взял её за руку. — Кир, Макару двадцать шесть. Двадцать шесть, понимаешь? А он до сих пор у мамы на шее висит. Когда это закончится?
Она молчала. Потому что ответа не знала.
Три года назад Кира ушла из дома матери. Съехала к Роману, вышла замуж, родила Мишу. Думала — всё, свобода. Больше не будет бесконечных просьб одолжить денег, не будет скандалов из-за того, что она отказывается содержать брата. Но оказалось, что расстояние в двадцать километров — это не защита. Инга Львовна научилась давить по-другому — звонить. Каждую неделю. Иногда чаще.
— Кирочка, Макар попал в неприятность, — говорила мать вкрадчивым голосом. — Ему нужна помощь. Ты же не откажешь родному брату?
И Кира не отказывала. Потому что где-то глубоко внутри всё ещё жила та девочка-подросток, которая работала не официально после школы в магазине, чтобы принести домой деньги на еду. Которая слышала от матери: «Ты старшая. Ты должна помогать семье». И эта девочка не умела говорить «нет».
Первый раз Роман вытащил Макара из отделения полиции полтора года назад. Брат разбил витрину в магазине — поддатый, с друзьями, просто так, от скуки. Инга Львовна прибежала к ним в квартиру в слезах, упала на колени перед Романом: «Ромочка, пожалуйста, помоги! Ты же можешь! У тебя же связи в полиции!»
Роман тогда вздохнул, позвонил знакомому следователю, договорился. Макара отпустили с предупреждением. Кира помнила, как муж вернулся домой мрачный, бросил ключи на стол: «Это первый и последний раз. Запомни».
Но не был он последним.
Потом было ещё. Макар украл у соседки кошелёк — та его видела, вызвала полицию. Роман снова вытаскивал. Потом подрался с охранником в торговом центре — Роман снова звонил, договаривался, просил не поднимать шум. Кира видела, как с каждым разом лицо мужа становилось всё жёстче. Как он смотрел на неё с каким-то непониманием: «Кир, ну сколько можно?»
А она не знала, сколько.
Сейчас Роман встал, закинул сумку на плечо.
— Я в зал. Вернусь через два часа. И знаешь что, Кир? Подумай. Серьёзно подумай. Потому что я устал. Я очень сильно устал от всего этого.
Дверь закрылась. Кира осталась одна в тишине квартиры. Только из детской доносилось сопение Миши — малыш спал, раскинув руки. Ему было всего полтора года. И Кира думала: что она ему скажет, когда он вырастет? Что мама предпочитала спасать дядю-алк…оголика вместо того, чтобы защитить и сохранить свою семью?
Она взяла телефон, посмотрела на экран. Три пропущенных от матери. Инга Львовна звонила днём, но Кира не брала трубку. Знала: ничего хорошего не будет.
Позвонила сама. Мать ответила на первом гудке.
— Кирочка! Наконец-то! Я тебе весь день названиваю!
— Мам, я занята была. Что случилось?
— Ой, да ничего особенного, — в голосе матери слышалась натянутая бодрость. — Просто Макарушка опять в истории влип. Ерунда, конечно, но нужно помочь.
— Какая опять история?
— Да ты знаешь, он с друзьями в магазине был, и там что-то перепутали с оплатой. В общем, его обвиняют, что он товар не оплатил. А он говорит, оплатил! Но чек потерял — не зял, не знаю что именно. И теперь хотят заявление писать.
Кира закрыла глаза. Перевела дыхание.
— Мам, сколько?
— Что — сколько?
— Сколько денег нужно?
— Ой, да нет, Кирочка, не в деньгах дело! Просто нужно, чтобы Романчик позвонил, поговорил с этим охранником. Ну ты понимаешь, авторитетно так. Чтобы заявление не писали.
— Мам, Рома больше не будет помогать.
Пауза. Долгая, тяжёлая. Потом голос матери изменился — стал тонким, обиженным:
— То есть он отказывается? Так ты потребуй! Брату родному не поможешь что ли? Кира, ты серьёзно?
— Мам, Макару двадцать шесть лет. Ему пора самому за себя отвечать.
— А кто ж за него ответит, если не мы? — взвизгнула Инга Львовна. — Он один! У него никого нет! Я вот умру, и он совсем один останется!
— Мам, ты не умрёшь. Тебе шестьдесят два.
— А ты откуда знаешь, сколько мне отмерено? Может, завтра помру! И что, Макарушка на улице окажется?
— На улице он не окажется, — устало ответила Кира. — У него есть крыша над головой. Есть мать, которая его кормит. И ему давно пора найти работу.
— Работу! — фыркнула Инга Львовна. — Да куда его возьмут? Без образования, без опыта! Он же мальчишка ещё!
— Ему двадцать шесть, мам.
— Всё равно мальчик! Для меня он всегда мальчиком останется!
Кира повесила трубку. Села на диван, уткнулась лицом в ладони. Голова раскалывалась.
Она помнила, как в детстве мать говорила: «Ты старшая, ты должна присматривать за Макаром». Кире было двенадцать, Макару — шесть. Она брала его за руку, вела в детский сад, забирала после. Кормила его, когда мать задерживалась на работе. Учила читать, собирала портфель в школу. Мать работала на двух работах — отец ушёл, когда Макару было три года. Просто собрал вещи и исчез. Больше его никто не видел.
И Инга Львовна решила, что Макар — это всё, что у неё осталось. Единственный мужчина в её жизни. Она боготворила его. Когда Кира приносила домой пятёрки — мать кивала с равнодушной улыбкой для галочки: «Молодец». Когда Макар приносил четверку — устраивала праздник: «Макарушка, ты мой умница! Трудную задачку решил!»
В пятнадцать лет Кира пошла работать. В магазин, помощником продавца. Уговаривала тётю Галю два месяца. Приносила домой зарплату — восемь тысяч рублей. Мать забирала всё до копейки: «На еду, на коммуналку». Макар в это время сидел дома, играл в приставку, которую Инга Львовна купила ему на последние деньги. Чтобы как у всех было.
Когда Кира закончила школу и поступила в университет на бюджет, мать сказала: «Учись, но про семью не забывай». И Кира училась — днём на парах, вечером в магазине, ночью над учебниками. А Макар бросил школу после девятого класса. «Не хочу, — сказал он матери. — Надоело». И Инга Львовна не стала настаивать: «Ну и не надо. Мой мальчик и без образования проживёт. И так умненький».
Кира съехала в двадцать два. Потом познакомилась с Романом, через полгода они начали жить вместе. Мать закатила истерику: «Ты нас бросаешь! А как мы жить будем? Макару же нужна помощь!» — «Пусть работает», — ответила Кира. Инга Львовна назвала её эгоисткой и месяц не брала трубку.
Но потом начала звонить. Каждую неделю. С новой просьбой.
Прошло три года. Макар так и не нашёл работу. Жил у матери, ел её еду, жил на её деньги. Иногда подрабатывал — разгружал фуры, мыл машины. Но ненадолго. Через неделю бросал: «Устал. Надоело».
А потом начались проблемы. Сначала мелкие — задолжал кому-то денег, не вернул. Потом покрупнее — разбил чужую машину. Потом совсем крупные — украл, подрался, попал в полицию.
И каждый раз Инга Львовна звонила Кире. И каждый раз Кира просила Романа помочь. А Роман помогал. До последнего времени.
Кира встала, подошла к окну. Внизу горели фонари, редкие прохожие спешили домой. Где-то там, в двадцати километрах отсюда, в старой двухкомнатной хрущёвке, сидели её мать и брат. И она знала: они не изменятся. Никогда.
Её телефон завибрировал. Сообщение от матери: «Кира, подумай. Макару действительно нужна помощь. Если не поможешь — я не знаю, что делать. Я умру, если с ним что-то случится».
Кира выключила телефон.
Через неделю Инга Львовна появилась у них в квартире. Без звонка, без предупреждения. Просто позвонила в дверь вечером, когда Кира купала Мишу. Открыл Роман — вернулся с работы полчаса назад, переоделся, сидел на кухне с кружкой чая.
Кира услышала голос матери из ванной:
— Романчик! Здравствуй, родной! Как дела?
— Здравствуйте, Инга Львовна, — сухо ответил Роман.
Кира вытерла Мишу полотенцем, надела пижаму, вынесла на руках. Мать сидела на кухне, сумка у неё на коленях, лицо напряжённое.
— Мам, ты что-то хотела?
— Кирочка, родная, — Инга Львовна встала, обняла дочь. Кира почувствовала запах дешёвых духов и сигарет. — Прости, что без предупреждения. Но мне очень нужно с вами поговорить.
— Про Макара опять? — устало спросила Кира.
— Ну да, про него, конечно. Кирочка, у него большие проблемы. Очень большие.
Роман поставил кружку на стол, скрестил руки на груди.
— Какие проблемы?
— Оказывается он денег задолжал. Серьёзным людям. Они угрожают. Говорят, если не вернёт — покалечат.
— Сколько? — спросил Роман.
— Сто двадцать тысяч.
Кира почувствовала, как внутри всё сжалось. Сто двадцать тысяч. У них таких денег не было. Ипотека, кредит на машину, ребёнок. Они едва сводили концы с концами.
— У нас нет таких денег, — сказала она.
— Но вы же можете взять кредит! Вам дадут! — воскликнула Инга Львовна. — Пожалуйста! Это жизнь Макара! Они его прибьют!
— Мы не будем брать кредит, — твёрдо сказал Роман. — Инга Львовна, извините, но это не наша проблема.
— Как — не ваша? — мать вскочила. — Это брат Киры! Твой шурин!
— Который ни разу не поинтересовался, как живёт его племянник, — Роман кивнул на Мишу, сидящего на полу с игрушками. — Который за три года ни разу не пришёл в гости. Который только требует, требует, требует. Ему всё надо, надо, надо. Хватит.
Инга Львовна посмотрела на дочь.
— Кира, ты это слышишь? Твой муж отказывается помочь нашему родному человеку!
— Мам, хватит, — тихо сказала Кира. — Рома прав. Мы больше не можем.
— Значит, так. Хорошо. Запомню. Когда вам понадобится помощь — не ждите от меня ничего. Я вас тоже пошлю. Как вы посылаете нас.
Хлопнула дверь. Кира стояла посреди кухни, сжав кулаки. Роман подошёл, обнял её.
— Всё правильно сделали, — сказал он. — Иначе это никогда не закончится.
Но Кире было не легче.
Прошло две недели. Мать не звонила. Кира почти успокоилась — может, правда всё закончилось? Может, Макар сам нашёл выход?
А потом однажды вечером она поехала к матери. Просто так, без причины. Роман был на работе, Мишу оставила у соседки. Ехала и думала: зачем? Зачем она едет туда, где её не ждут?
Но ехала.
Хрущёвка на окраине встретила её запахом подъезда — кислятина, табак, сырость. Кира поднялась на четвёртый этаж, позвонила в дверь. Открыла мать — лицо осунувшееся, глаза красные.
— Кира? Ты зачем?
— Просто так. Можно войти?
Инга Львовна молча отступила. Кира прошла в квартиру — и сразу почувствовала: что-то не так. На кухне горел свет, слышались голоса. Она заглянула — и замерла.
За столом сидел Макар. Лицо опухшее, под глазом синяк, губа разбита. Рядом — пустая бутылка беленькой и две пачки сиг…арет. Он поднял голову, увидел сестру — и усмехнулся криво:
— А, Кирка. Притащилась.
Кира подошла ближе.
— Что с тобой?
— Да так, — махнул он рукой. — Друзья поговорить зашли. По-дружески.
— Это те самые, которым ты должен?
Макар налил себе в стакан из новой бутылки, выпил залпом.
— Ага. Они.
Инга Львовна стояла в дверях, руки заламывала.
— Кирочка, ты видишь? Они его избили! Обещали, что в следующий раз будет хуже!
— Мам, выйди, — тихо сказал Макар. — Оставь нас.
Мать удивлённо посмотрела на сына, но вышла. Макар снова налил, выпил. Потом посмотрел на Киру — и она увидела в его глазах что-то такое, чего раньше не видела. Отчаяние.
— Знаешь, Кир, — он говорил медленно, запинаясь, — я задолбался.
— Что?
— Вот так жить. Задолбался. Мне двадцать шесть. Я ни хре..а в жизни не сделал. Ни работы, ни бабы, ни денег. Ничего.
— Так найди работу, — Кира села напротив.
Он усмехнулся.
— Да пробовал я. Серьёзно. Полгода назад устроился в автосервис. Мойщиком. Платили копейки, но хоть что-то. И знаешь, что мать сказала?
— Что?
— «Макарушка, зачем ты себя истязаешь? Брось это дело. Мы и так проживём». А потом начала ныть, что ей плохо, что сердце болит, что ей страшно одной дома. И я бросил. Потому что она каждый день ныла и плакала.
Он налил третий стакан, но не выпил. Просто держал в руках.
— Потом пробовал ещё. Устроился на стройку. Тяжело, но платили нормально. И опять она. «Макар, ты же надорвёшься! Ты же мне ещё нужен!» И я снова бросил. Потом ещё раз, ещё раз. И каждый раз она находила причину, чтобы я остался дома.
Кира молчала. Слушала.
— Понимаешь, Кир, я заложник. Она меня не отпускает. Говорит, что я единственное, кто у неё есть. Что без меня она умрёт сразу. Что она слишком за меня переживает, что постоянно нервничает, когда меня с ней нет. И я не могу уйти. Не могу, блин, просто взять и свалить. Потому что она мать. Потому что она одна.
Он выпил залпом, поморщился.
— А потом я начал бухать. Потому что так легче. Бухнул — и пошло оно всё. Связался с друзьями такими же. Долги залез — тоже пофиг. Думал, может, убьют — и закончится.
— Макар, — тихо сказала Кира. — Ты же можешь уйти. Просто собрать вещи и уйти.
Он покачал головой.
— Не могу. Она моя мать, Кир. Понимаешь? Она же не со зла. Она просто боится остаться одна. И я не могу её бросить. Даже зная, что она меня душит.
Кира почувствовала, как внутри что-то переворачивается. Она всегда думала, что Макар — просто лентяй, тунеядец, паразит. А он оказался жертвой. Таким же, как она когда-то. Только она смогла вырваться. А он — нет.
— Макар, тебе нужна помощь, — сказала она. — Настоящая помощь. Психолог, может быть. Или…
— Или тюрьма, — усмехнулся он. — Знаешь, я иногда думаю: может, оно и к лучшему. Сяду — и хоть отдохну от неё.
Кира встала, подошла к брату, обняла его. Он сидел неподвижно, и она чувствовала, как он дрожит.
— Я помогу, — прошептала она. — Как-нибудь помогу.
Но сама не знала, как.
Прошла неделя после того разговора. Кира не могла выкинуть из головы слова брата. Она рассказала Роману — тот выслушал, покачал головой:
— Кир, я понимаю, что тебе его жалко. Но это не наша проблема. Он взрослый мужик. Если хочет измениться — пусть меняется. А мы не можем всю жизнь его спасать.
И Кира знала, что Роман прав. Но жалость никуда не делась.
А потом случилось это.
Ночью, в половине третьего, зазвонил телефон. Кира проснулась, схватила трубку. На экране — мать.
— Алло?
— Кирочка, — голос Инги Львовны был тихий, испуганный. — Кирочка, прости, что разбудила. У меня к тебе большая просьба.
— Мам, что случилось?
— Скажи, пожалуйста, что сегодня Макар с раннего утра до двенадцати ночи был у тебя. Помогал по дому. Скажи это, пожалуйста.
Кира села на кровати. Сердце заколотилось.
— Мам, о чём ты?
— Кирочка, завтра тебе позвонит следователь. Пригласит на допрос. Я тебя очень прошу — скажи, что Макар был у тебя. Это вопрос жизни и смерти.
— Что произошло?
Пауза. Долгая. Потом мать заговорила — быстро, сбивчиво:
— Понимаешь, Макар с друзьями был в кафе. Вып…ивали. И там произошла драка. С каким-то парнем. Макар сказал, что не виноват, что его друзья начали, а он просто стоял рядом. Но этот парень сейчас в больнице. В коме. И полиция ищет свидетелей.
— Мама, ты серьёзно?
— Кирочка, я тебя умоляю! Скажи, что он был у тебя! Его посадят, понимаешь? Посадят!
— А тот парень? — Кира почувствовала, как голос дрожит. — Тот, который в коме? У него есть семья?
— Какая разница? — взвизгнула мать. — Мне плевать на него! Мне важен Макар! Он мой сын! Я не хочу, чтобы он сидел в тюрьме!
Кира повесила трубку. Рядом проснулся Роман, посмотрел на неё.
— Что случилось?
Кира рассказала. Роман слушал молча, потом встал, позвонил кому-то. Говорил тихо, в коридоре. Вернулся через десять минут — лицо мрачное.
— Позвонил другу. Узнал подробности.
— И?
— Драка была. Четверо на одного. Зачинщик — Макар. Парень, которого избили, — тридцать два года, двое детей, работает водителем. Возвращался домой с вечерней смены. Просто проходил мимо кафе. Они вышли в стельку, к нему придрались. За то, что не так посмотрел. Избили до полусмерти. Сейчас он на аппарате жизнеобеспечения. Врачи говорят — шансов мало.
Кира закрыла лицо руками.
— Боже…
— Кир, слушай меня внимательно, — Роман присел рядом, взял её за плечи. — Если следователь позвонит — говори правду. Не вздумай давать Макару алиби. За лжесвидетельство тоже срок дают. И вообще, я считаю, что твой брат должен ответить за то, что сделал.
— Но он же… — Кира подняла голову. — Он же жертва тоже. Ты не понимаешь. Мать его не отпускает. Он сам страдает.
— Кир, он человека чуть не у…бил. Понимаешь? Может и у..бил. У того парня двое детей. Двое. И жена. И он ни в чём не виноват. Просто шёл домой.
— Я знаю, — прошептала Кира. — Я знаю.
— Тогда что ты хочешь сделать?
Кира молчала. Потому что не знала.
Следователь позвонил утром. Представился, попросил приехать. Кира оделась, взяла сумку. Роман провожал её до двери.
— Говори правду, — сказал он. — Пожалуйста. Если ты соврёшь, я не знаю, смогу ли я остаться с тобой. Выбирай.
Кира кивнула.
Но по дороге в машине она думала только о брате: а если Макар действительно жертва? А если тюрьма его сломает окончательно? А если он выйдет оттуда хуже, чем был?
А потом думала: а если тот парень больше не очнется? А если его дети останутся без отца? А если жена не переживёт потери?
Она приехала в отдел, поднялась на третий этаж, зашла в кабинет следователя. Мужчина лет пятидесяти, усталое лицо, седые виски. Предложил сесть.
— Кира Сергеевна, спасибо, что приехали. У меня к вам несколько вопросов. Ваш брат, Макар Сергеевич, утверждает, что вчера с девяти утра до двенадцати ночи находился у вас дома. Помогал по хозяйству. Это правда?
Кира сидела молча. Пальцы сжимали ремешок сумки так сильно, что ногти прорезали кожу ладоней. Она видела перед собой лицо брата — пь…яное, отчаянное. Слышала его слова: «Я заложник. Она меня не отпускает».
А потом видела другое лицо. Незнакомое. Парень тридцати двух лет, двое детей, жена. Лежит на аппарате жизнеобеспечения. Просто потому, что не повезло оказаться в неподходящем месте.
— Кира Сергеевна? — следователь смотрел на неё внимательно.
Она вдохнула. Выдохнула. Сказала:
— Нет. Это неправда. Макара у меня не было. Я нахожусь в декретном отпуске, весь день дома с ребёнком. Брата я видела последний раз недели две назад.
Следователь кивнул.
— Спасибо. Я так и думал. Его дружки уже дали показания. Улик достаточно.
— Скажите, — Кира подняла голову, — что ему грозит?
— Это решит суд. Но учитывая тяжесть причинённого вреда… От семи лет и выше. Если пострадавший не выкарабкается — больше.
— А он… он выживет?
— Не знаю. Врачи борются.
Кира подписала документы, встала, попрощалась, вышла. На улице было холодно, ветер трепал волосы. Она шла к машине и чувствовала: внутри пусто. Совсем пусто.
Телефон зазвонил. Мать.
Кира ответила.
— Ну что? — голос Инги Львовны был напряжённый. — Ты сказала?
— Нет, мам. Я сказала правду.
Пауза. Долгая. А потом мать закричала:
— Ты что сделала?! Ты его сдала?! Собственного брата?!
— Мам, он человека чуть на тот свет не отправил…
— Мне плевать! Плевать! Это мой сын! Единственный, кто у меня есть! А ты его сдала! Предала!
— Мам, успокойся…
— Не смей мне указывать! — кричала мать. — Лучше б я тебя не рожала! Чужого пожалела, а брата сгубила! Пусть твой ребёнок за это расплатится! Пусть узнает, что такое — потерять всё! Я тебе этого никогда не прощу! Слышишь? Никогда! Ты для меня больше не дочь! Ненавижу тебя! Будь ты проклята!
Гудки.
Кира стояла у машины, держала телефон в руке. Слёзы текли по щекам сами собой. Не от обиды. От опустошения.
Она села за руль, завела мотор. Поехала домой. Дома её встретил Роман. Обнял молча, не спрашивая ничего. Просто обнял.
Миша спал в кроватке, раскинув руки. Кира подошла, поправила одеяло. Подумала: она сделала правильно. Спасла свою семью. Защитила мужа от проблем. Не стала соучастницей.
Но почему тогда так больно?
Макара осудили. Восемь лет. Парень в больнице выжил — чудом.
Инга Львовна с дочерью не разговаривает. Ездит к сыну на свидания каждую неделю, носит передачи. Живёт одна в той самой хрущёвке, одна.
Кира иногда думает: может, надо было поступить иначе? Может, надо было дать Макару алиби? Может, он бы изменился?
Сбагрила сына в деревню