Вероника стояла у стиральной машины и смотрела на чужие руки в своём белье. Не метафорически — буквально. Людмила Павловна, присев на корточки перед барабаном, выуживала оттуда мокрые вещи и развешивала на сушилке. Ночная рубашка и всё то, к чему никто, кроме Ники и Артёма, не должен был прикасаться.
— Людмила Павловна, что вы делаете? — голос у Ники был ровный, но внутри уже кипело.
Свекровь обернулась, улыбнулась — мягко, по-матерински.
— Никуша, доченька, ты пришла! Я вот решила тебе помочь — бельё постирала. Ты же на работе с утра, устала небось. Вот я и зашла, увидела корзину с грязным — ну и в машинку закинула. Уже почти всё развесила!
Ника подошла ближе, посмотрела на сушилку. Её кружевное белье — бежевое, дорогое, которое она берегла для особых случаев — висело рядом с Артёмовыми носками.
— Я не просила, — сказала Ника.
— Ой, да что ты, милая! Мне не сложно! — Людмила Павловна достала последнюю вещь, встала, отряхнула колени. — Я же вижу, что у вас дома дел полно. Вот и решила помочь. Заодно холодильник проверила — там у вас йогурты просроченные были, я выкинула. И колбасу ту, что с душком. Зачем вам такое оставлять?
Ника открыла холодильник. Пусто. Вернее, не совсем пусто — стояли три контейнера с чем-то, накрытые крышками. Она открыла один. Щи. Второй. Котлеты. Третий. Картофельное пюре.
— Я вам поесть наготовила, — довольно сообщила Людмила Павловна. — Артёмушка мой любит мой суп. А ты, Никуша, ешь, не стесняйся. Я знаю, молодым некогда готовить, вот я и постаралась.
Ника закрыла холодильник. Медленно. Потому что если бы делала это быстро — хлопнула бы дверцей так, что посуда задребезжала.
Йогурты не были просрочены. До конца срока оставалось ещё три дня. Колбаса тоже была свежая — Ника купила её позавчера. А щи… Ника терпеть не могла этот суп. Особенно тот, который Людмила Павловна готовила — с говядиной, жирный, с морковкой, которую свекровь нарезала крупными кусками.
— Людмила Павловна, — Ника повернулась к свекрови. — Я очень прошу вас: не приходите, когда нас нет дома.
— Никуша, да что ты! — свекровь всплеснула руками. — Я помогаю! Ты же работаешь, устаёшь. Вот я и думаю: дай-ка схожу, приберусь, еды принесу. Артёмушка мой вон на работе вечно, ему некогда за тобой приглядывать. Вот я и прихожу.
— Мне не нужна помощь, — Ника сжала кулаки. — И за мной не нужно приглядывать. Я взрослая женщина.
— Ой, да ладно тебе! — Людмила Павловна махнула рукой, подошла к столу, села. — Не придирайся. Просто хочу, чтобы у вас было всё хорошо. Чтоб Артёмушка мой не голодный ходил, чтоб дома чистота была. Я ж мать, я волнуюсь!
Ника стояла посреди кухни и чувствовала, как внутри что-то закипает. Она хотела крикнуть. Хотела сказать: «Уйдите! Немедленно! И отдайте ключи!» Но вместо этого выдохнула, прошла в спальню, закрыла дверь.
Села на кровать. Достала телефон. Написала Артёму: «Твоя мать опять приходила. Постирала моё бельё. Выкинула продукты. Наготовила еды, которую я не ем. ЗАБЕРИ У НЕЁ КЛЮЧИ НАКОНЕЦ».
Ответ пришёл через полчаса: «Ник, ну не злись. Она хочет помочь. Потерпи, пожалуйста. Я скоро приеду, поговорю с ней».
Потерпи. Поговорю. Ника слышала это уже месяц. Артём уехал на вахту три недели назад. Вернётся через неделю. А Людмила Павловна приходила каждые два-три дня. С ключами. Которые Артём дал ей «на всякий случай» — вдруг что-то случится, вдруг Нике помощь понадобится.
Вечером Ника выкинула суп. Котлеты оставила — не пропадать же. Пюре тоже.
На следующий день, когда Ника вернулась с работы, в прихожей её ждал сюрприз. Пакет. Большой, целлофановый. Внутри — коробки конфет. Пять штук. Шоколадные, с начинкой, ассорти.
На столе лежала записка: «Никушенька, купила тебе сладенького! Ты же девочка, наверное, любишь конфетки. Кушай на здоровье! Людмила Павловна».
Ника взяла записку, смяла, швырнула в мусорное ведро. Села на стул. Закрыла лицо руками.
Она сидела на диете уже два месяца. Сбросила четыре килограмма. Отказывала себе в сладком, считала калории, ходила в спортзал три раза в неделю. И вот — пять коробок конфет. Людмила Павловна знала, что Ника следит за фигурой. Артём рассказывал матери. Но свекровь всё равно принесла конфеты. Потому что «девочка же, наверное, любит».
Ника позвонила Артёму. Он ответил не сразу — видимо, был занят.
— Алло?
— Артём, я больше не могу. Твоя мать опять приходила. Принесла конфеты. Пять коробок. Я на диете, она знает! А она всё равно принесла!
— Ник, ну не ешь, если не хочешь, — устало ответил Артём. — Зачем ты психуешь?
— Я психую, потому что она лезет в мою жизнь! Стирает моё бельё! Выкидывает мои продукты! Тащит мне еду, которую я не ем! И я ПРОСИЛА тебя забрать у неё ключи! Месяц назад просила! Ты обещал!
— Ник, я поговорю с ней, когда приеду. Обещаю.
— Когда приедешь, будет поздно. Я сама с ней поговорю.
— Только без скандалов, пожалуйста, — попросил Артём. — Она же не со зла. Просто привыкла заботиться обо всех.
Ника повесила трубку. Села на диван. Посмотрела на пакет с конфетами. Потом встала, взяла пакет, вынесла на лестничную площадку, поставила у двери соседки. Пусть та радуется.
На следующий день Людмила Павловна позвонила в дверь. Ника открыла — свекровь стояла на пороге с двумя пакетами. В одном — продукты. В другом — судя по видневшемуся полотенцу, что-то готовое.
— Никуша, здравствуй, доченька! — свекровь прошла в квартиру, не дожидаясь приглашения. — Я вот курочку запекла, думаю, принесу вам. И молочка купила, и творожка. Ты ведь молодая, тебе кальций нужен!
Ника стояла у двери. Не закрывала. Смотрела на свекровь.
— Людмила Павловна, я вас не приглашала.
— Ой, да ладно тебе! — свекровь прошла на кухню, начала выкладывать продукты на стол. — Не будь такой строгой. Я ж не надолго. Вот курочку оставлю, уберусь немножко и уйду.
— Не надо убираться.
— Да что ты, милая! Мне не сложно! Вон, у тебя тут пыль на полках. Сейчас протру.
Людмила Павловна достала из сумки тряпку, прошла в гостиную. Ника стояла на кухне, смотрела на курицу. На молоко. На творог.
А потом закрыла дверь. Прошла в гостиную. Села на диван. И сказала — спокойно, но твёрдо:
— Людмила Павловна, уходите. И отдайте ключи.
Свекровь обернулась, тряпка замерла в руке.
— Что?
— Отдайте ключи. Вы больше не будете приходить без моего разрешения.
Людмила Павловна опустила тряпку. Посмотрела на Нику — с недоумением, почти с обидой.
— Никуша, да что с тобой? Я же помогаю! Ты что, не понимаешь?
— Я не просила о помощи.
— Но Артёмушка…
— Артём уехал. А это моя квартира. И я не хочу, чтобы вы сюда приходили.
— Милая, ты просто устала, — мягко сказала Людмила Павловна. — Отдохни, попей чаю. Я сейчас заварю.
Она пошла на кухню. Ника встала, пошла следом.
— Уходите.
— Никуша, не будь такой, — свекровь уже доставала чайник, наливала воду. — Я не обижусь. Понимаю, работа тяжёлая, нервы. Вот попьёшь чайку с моим вареньем, полегчает.
Ника подошла, выключила чайник. Взяла свекровь за руку — не грубо, но твёрдо.
— Уходите. Сейчас.
Людмила Павловна посмотрела на неё. Глаза округлились.
— Да что ж такое! Артёмушка мой об этом узнает!
— Пусть узнает. Уходите.
Свекровь всхлипнула, схватила сумку, выбежала в прихожую. На пороге обернулась:
— Ты пожалеешь! Увидишь как тебе без меня плохо будет!
Дверь хлопнула. Ника осталась одна.
Вечером позвонил Артём. Голос был недовольный.
— Ника, мать звонила. Сказала, что ты её выгнала.
— Выгнала. Я попросила уйти и отдать ключи. Она не отдала.
— Ник, ну нельзя же так! Она же мать моя! Я поговорю с ней, когда приеду.
— Когда ты приедешь, я съеду.
— Ник, ты чего?
— Я серьёзно. Либо ты забираешь у неё ключи прямо сейчас — звонишь, требуешь, приезжает и отдаёт мне. Либо я собираю вещи и уезжаю к подруге. И не знаю, вернусь ли.
Пауза. Долгая. Ника слышала, как Артём дышит в трубку.
— Хорошо, — наконец сказал он. — Я позвоню ей.
— Спасибо.
Но Людмила Павловна ключи не отдала. Она сказала Артёму, что «потеряла». А через три дня снова появилась у Ники — с пирогами и бутылкой компота.
Ника не открыла дверь. Стояла в прихожей, слушала, как свекровь звонит в звонок, стучит, зовёт: «Никуша, открой! Я пирожков принесла! Открой, милая!». Она закрыла квартиру изнутри и свкровь никак не могла понять, почему её ключи не открывают.
Она дождалась, пока свекровь уйдёт. А потом позвонила подруге.
— Лен, у тебя есть знакомые из приюта для животных?
— Есть. А что?
— Мне нужна собака. Большая. На передержку. Дней на десять.
— Зачем?
Ника рассказала. Лена слушала, потом рассмеялась.
— Ник, ты гений. Сейчас договорюсь.
Ника забрала из приюта собаку. Дворнягу. Крупную, рыжую, с умными глазами и громким лаем. Звали его Граф. Волонтёр, девушка лет двадцати пяти, объяснила:
— Он добрый. Но голос страшный. Если кто-то чужой войдёт — залает так, что мало не покажется. А так — спокойный, послушный.
Ника погладила Графа по голове. Тот лизнул её руку.
— Спасибо. Мне как раз это и нужно.
Она привезла собаку домой, обустроила ему место в углу гостиной — постелила старое одеяло, поставила миски с водой и едой. Граф обнюхал квартиру, лёг на одеяло, положил морду на лапы.
Ника присела рядом, почесала за ухом.
— Граф, у меня к тебе дело. Скоро придёт одна тётя. Очень навязчивая. Ты её, пожалуйста, как следует напугай. Только не кусай. Просто полай громко. Идёт?
Граф посмотрел на неё умными глазами и вильнул хвостом.
Вечером Ника написала Артёму: «Взяла собаку на передержку. Из приюта. На десять дней. Волонтёры попросили помочь».
Артём ответил: «Ок. Только смотри, чтоб диван не погрыз».
Ника улыбнулась.
Людмила Павловна пришла на следующий день. Ника была на работе. Поставила в прихожей камеру (купила накануне в магазине электроники, маленькую, дешёвую) и включила запись.
Вечером, когда вернулась домой, первым делом проверила. Запись была.
11:34. Звук ключа в замке. Дверь открывается. Голос Людмилы Павловны: «Никушенька, я пришла! Сейчас приберусь, еды оставлю и уйду, не переживай!»
И тут — лай. Громкий, грозный, утробный. Граф сидел в гостиной, но услышав чужого человека, сорвался с места и бросился в прихожую.
На записи видно, как Людмила Павловна замерла. Уронила сумку. А потом закричала — тонко, пронзительно. И выбежала на лестничную площадку, захлопнув дверь.
Граф лаял ещё минуту. Потом замолчал, вернулся на своё место.
Ника пересмотрела запись три раза. Каждый раз улыбалась шире.
Вечером позвонил Артём. Голос встревоженный.
— Ник, мать звонила. Сказала, что у вас дома собака. Огромная, злая. Чуть на неё не набросилась.
— У нас дома собака, — спокойно ответила Ника. — Граф. Из приюта. На передержку взяла. Я же писала тебе.
— Но мать говорит, что она злая и набросилась на неё!
— Граф добрый. Просто лает на чужих. А твоя мать чужая. И между прочим с ключами пришла, которые она «потеряла». Оказывается, не потеряла.
Пауза.
— Ник, это ты специально?
— Что — специально?
— Собаку взяла. Чтобы мать напугать.
Ника помолчала. Потом сказала:
— Да. Специально.
— Ника!
— Артём, я месяц просила тебя забрать у неё ключи. Месяц. Ты обещал, но ничего не сделал. Она сказала, что потеряла — ты поверил. А она приходила снова и снова. И я устала.
— Но это же… это манипуляция!
— Это защита, — твёрдо сказала Ника. — Я защищаю свои границы. Потому что ты этого не делаешь.
Артём молчал. Долго. Потом вздохнул:
— Хорошо. Я приеду через три дня. Заберу у матери ключи. Обещаю.
— Спасибо.
Артём приехал через три дня. Сразу с вахты. Усталый, небритый, с сумкой на плече. Ника встретила его у двери, обняла. Он обнял её в ответ, но как-то натянуто.
— Где собака? — спросил он.
— В гостиной.
Они прошли туда. Граф лежал на одеяле, увидел Артёма, поднял голову, вильнул хвостом. Артём присел, протянул руку. Граф обнюхал, лизнул.
— Он добрый, — сказал Артём.
— Я говорила.
— Мать сказала, что чуть не разорвал.
— Мать преувеличила. Он просто лаял. Она испугалась.
Артём встал, посмотрел на Нику.
— Ты правда специально?
— Да.
— Чтобы напугать?
— Да. Она боится собак. Я знала.
Артём прошёл на кухню, сел за стол. Ника села напротив.
— Я не знаю, как ко всему этому относиться, — сказал он. — С одной стороны, ты права. Мать правда лезла. С другой — ты её специально напугала и собака могла ей навредить.
— Я защищалась, — Ника посмотрела ему в глаза. — Ты обещал забрать ключи. Не забрал. Я попросила её уйти — не ушла. Я не открывала дверь — она всё равно приходила. Что мне оставалось делать?
Артём провёл рукой по лицу.
— Хорошо. Я заберу ключи. Прямо сейчас поеду.
Он встал, взял куртку. Ника пошла следом.
— Артём подожди.
— Что?
— Я не хочу, чтобы ты на меня злился. Я просто… устала. От того, что она лезет в нашу жизнь. От того, что ты не слышишь меня.
Артём посмотрел на неё. Устало, но уже мягче.
— Я слышу. И я понимаю. Просто мне трудно. Она мать. Она одна. Я не могу просто взять и оборвать связь.
— Я и не прошу обрывать. Я прошу поставить границы.
Он кивнул. Обнял её.
— Хорошо. Поеду.
Артём вернулся через час. С ключами. Положил их на стол.
— Забрал. Она плакала. Говорила, что я её предаю. Что выбрал жену, а не мать. Но я сказал: если она хочет приходить — пусть звонит и предупреждает, договаривается о визите. А ключи ей больше тогда не нужны.
Ника взяла ключи, сжала в ладони.
— Спасибо.
Через неделю Ника вернула Графа в приют. Волонтёр забрала его, поблагодарила за передержку. Ника погладила собаку на прощание, почесала за ухом.
— Спасибо, Граф. Ты мне очень помог.
Людмила Павловна больше не приходила без предупреждения. Звонила заранее, спрашивала, можно ли зайти. Ника разрешала — раз в две недели, не чаще. И свекровь приходила — с пирогами, с компотом, с заботой. Но уже не стирала бельё. Не выкидывала продукты. Не лезла в шкафы.
– Я не хочу, чтобы моя квартира превратилась в хостел, – сказала Клара