Дарина сидела на табурете у окна, дымила — хотя бросила ещё пять лет назад. Пепел падал мимо чашки, прямо на подоконник, на белую краску, которую они с Глебом сами красили три года назад. Тогда квартира пахла свежестью и будущим. Сейчас пахло чужим кремом для рук — Нина Павловна мазала ладони каждый вечер, густо, сладковато, до тошноты.
Тридцатое октября. Магнит на холодильнике с этой датой она сама повесила три месяца назад, когда подписывала бумаги в паспортном столе. «Временная регистрация по месту пребывания». Чиновница в окошке даже не подняла глаз: штамп, подпись, следующий. А Глеб держал её за локоть и шептал: «Спасибо. Мама обещала — полгода, и всё».
Обещала.
За стеной царапнуло по полу — Нина Павловна двигала кресло. Опять. Вчера она его развернула к окну, позавчера — спинкой к телевизору. Дарина больше не считала, сколько раз свекровь меняла ему место.
Но бесило больше всего даже не это, а то, что свекровь начала выбрасывать и портить вещи. Сначала исчезла ваза с подоконника — нашлась на антресолях, в пакете, обёрнутая старыми газетами. Потом пропали фоторамки со свадьбы. Потом кружка Глеба с надписью «Лучший муж» — расколота, в мусорном ведре, под чайными пакетиками. «Нечаянно смахнула локтем», — сказала свекровь и даже не извинилась.
Дарина пыталась говорить. Вежливо, без крика, почти шёпотом на кухне, когда Глеб уходил гулять с Артёмом: «Нина Павловна, не трогайте мои вещи, пожалуйста». Свекровь открывала круглые глаза: «Да что ты, милая, я же порядок навожу. У тебя тут столько хлама, я думала, выбросить уже пора бы». И улыбка — такая открытая, чистая, будто она правда не понимает, в чём дело.
Первый звонок пришёл от Лены, подруги-риелтора. У той голос дрожал: «Дарин, слушай, это дико звучит, но… Твоя свекровь сегодня была в агентстве. Спрашивала, сколько стоит твоя квартира. И можно ли продать долю, если прописан». Дарина держала телефон, смотрела на экран — на обои с Артёмом в зоопарке, на его смеющееся лицо в мороженом — и не могла вдохнуть. Лёгкие будто зажало тисками.
Вечером Дарина закрылась в ванной с ноутбуком. Села на край ванны, открыла яндекс. «Права прописанного человека». «Как выписать без согласия». «Прописка и доля в квартире».
Страницы открывались, текст сливался, но несколько фраз впечатались в мозг намертво: «Выписка пенсионера без его согласия практически невозможна». «Совместное проживание родственников не является основанием для снятия с регистрации». «Суды, как правило, защищают интересы пожилых граждан».
Она позвонила юристу на следующий же день. Та слушала, вздыхала тяжело в трубку. А потом сказала: «Понимаете, вы сами дали согласие. Теперь выписать можно только если докажете невыносимые условия. Порча имущества, угрозы, физическое насилие. И с доказательствами — свидетели, записи, акты».
— Но она вещи выкидывает!
— Субъективно. Скажет, что наводила порядок. Вам нужны факты. Железные и весомые.
Дарина повесила трубку. Пальцы скользили по экрану — жирные следы оставались на стекле. Села на пол, прислонилась спиной к холодильнику.
Камеру Дарина поставила сама — заказала через интернет, крошечную, спрятала за цветком на полке. Противно было, руки тряслись, когда прикручивала. Шпионить в собственной квартире. Но деваться некуда.
Первая запись: Нина Павловна роется в шкафу. Достаёт Даринины свитера, морщится, складывает в пакет. Выносит на лестничную площадку. Дарина нашла их через два дня — в баке на первом этаже, три штуки, почти новые, в грязи и окурках.
Вторая запись: свекровь по телефону, на диване, с чашкой кофе. Говорит подруге Галине — голос спокойный, будто о погоде рассказывает: «Нет, Галь, не переживай. Я прописана — значит, имею право. Дальше через суд можно признать вклад в ремонт, долю получить. Или пусть сами откупятся. А если нет — пускай съезжают, квартира мне останется».
Дарина пересматривала эту запись десять раз. Каждый раз чувствовала, как желудок сжимается в комок. План. У неё был план с самого начала.
Юрист посмотрела записи, скриншоты, стоп-кадры. Покачала головой: «Недостаточно. Скажет, что шутила. Или вы неверно поняли. А скрытая съёмка без согласия вообще может обернуться против вас — незаконное вторжение в частную жизнь».
Дарина ночами лежала без сна. Слушала Глеба рядом — он сопел тихо, спал, как ребёнок. А она смотрела в потолок, считала швы на потолке. Вспоминала, как они этот потолок клеили — четыре года назад, ещё до Артёма. Глеб весь в пыли, в маске, она подаёт ему инструменты. Смеялись тогда, целовались прямо в грязи. Строили дом. Свой.
Теперь кто-то чужой этот дом отбирал.
Дарина помнила первую встречу с Ниной Павловной. Хрущёвка на окраине, третий этаж без лифта. Противный запах в подъезде. Свекровь открыла дверь в фартуке, с ложкой в руке: «А, ты невеста! Заходи, не стесняйся».
На столе закуски, компот, салаты. Говорили о работе, о планах. А потом вопрос: «Ты рожать собираешься?» Дарина кивнула: «Конечно, мы хотим детей». Нина Павловна улыбнулась, но глаза стали другими — жёсткими. «Только смотри, ребёнку мать нужна. А не карьеристка, которая вечно где-то пропадает».
Тогда Дарина решила, что ослышалась. Или неверно поняла. Теперь понимала: это было предупреждение.
Глеб тогда сидел на кухне у матери, чистил картошку. Весь в воде по локти, ножом водил неловко — он никогда толком не готовил. Нина Павловна стояла над ним, подсказывала: «Тоньше срезай, тоньше». А он слушался, кивал. Дарина смотрела на это и думала: милый мальчик. Маме помогает. Только потом поняла: это не помощь. Это привычка. Подчиняться.
Когда Дарина впервые заговорила с Глебом о том, что мать ведёт себя странно, он отмахнулся. Они ехали в машине с работы, пробка. Он крутил руль, смотрел вперёд: «Ну что ты. Она просто привыкает. Дай ей время». Время шло. Нина Павловна не привыкала. Завоёвывала.
Замок сменили в четверг. Дарина вставила ключ в дверь — не подходит. Повертела, постучала. Изнутри шаги, щёлкнул новый засов. Нина Павловна в дверях, улыбается: «А, Дариночка, держи». Протянула связку ключей — три штуки, блестящие, пахнут машинным маслом. «Старый замок хлипкий был, я мастера вызвала. Заодно сейф в прихожей поставила — для ценных вещей».
Дарина стояла с ключами в руке. Не могла вымолвить ни слова. Квартира на неё оформлена. На неё. А свекровь меняет замки без спроса.
— Вы не имели права.
— Ой, что ты. Для вас же старалась. А то вдруг взломают.
А потом гости начали приходить через месяц. Сначала подруга Галина — полная, с крашеными волосами цвета баклажана. Приходила вечером, сидели на кухне до полуночи. Голоса громкие, смех, стук чашками. Дарина пыталась уснуть, но стены тонкие, каждое слово слышно: «А Ленка из пятой опять мужика привела». «А Светка из магазина с женатым закрутила». «А у Танькиной дочки уже третий аб…орт».
Потом Галина начала оставаться на ночь. Раскладушка в гостиной, халат на крючке в ванной. Дарина заходила утром — та лежит на диване с журналом, даже не здоровается. Кивнёт и дальше листает.
А потом появился Дима. Племянник. Парень лет двадцати пяти, угрюмый, в мятой футболке с татуировкой на шее — какой-то иероглиф криво набитый. Сбросил сумку в прихожей, прошёл в гостиную, даже не представился. Нина Павловна на вопрос Дарины: «А, Димочка, сын племянницы. Негде пожить пару недель, я пустила. Ты ведь не против?»
Против. Но сказать — скандал. А Дарина устала от скандалов.
Дима жил неделю, две, три. Спал на диване, занимал ванную часами, посуду оставлял грязной в раковине. По ночам футбол смотрел на кухне — орал на весь дом. Дарина пыталась сказать — но он огрызался: «Чё бесишься? Нин Палыч разрешила». Нин Палыч. Называл Нину Павловну сокращённо, будто не тётя, а корефан. И та не возражала.
Глеб молчал. Дарина говорила с ним — он вздыхал: «Потерпи. Скоро уедет». Он не уезжал.
Иск пришёл в понедельник. Уведомление из суда, белый конверт с синей печатью. Дарина вскрыла на работе, между совещаниями. Прочитала: «Исковое заявление от Нины Павловны Соколовой к Дарине Михайловне Ларионовой о признании права пользования жилым помещением и выделении доли». Дальше текст плыл перед глазами, но главное впечаталось: «Истец проживает по адресу более трёх месяцев, имеет постоянную регистрацию, вложила средства в улучшение условий — покупка мебели, оплата коммунальных платежей — в связи с чем просит признать право на долю».
Вложила средства. Дарина вспомнила чек за электричество месячной давности. Нина Павловна принесла его, радостная: «Я оплатила. Не против? Хочется помочь». Тогда казалось — от души. Теперь ясно: подготовка. Каждая квитанция, каждый чек — для суда.
Мебель тоже. Нина Павловна недавно купила сейф в прихожую.
Юрист выслушала, сказала одно слово: «Плохо».
— Насколько?
— Очень. Суды часто на стороне пенсионеров. Если докажет вложения, прописку, постоянное проживание — могут выделить долю. Небольшую, но выделить. А дальше требовать выкупа. Откажетесь или не сможете — принудительная продажа квартиры.
— Мы без квартиры останемся?
— В теории — да.
Дарина не помнила, как вышла из офиса. Села в машину, завела, поехала. На автомате. Светофоры, повороты, парковка у дома. Ключ в замок, лестница, четвёртый этаж. Квартира. Пять лет ипотеки. Каждый месяц больше половины зарплаты. Не ездили в отпуск, не ходили в кафе, не покупали лишнего. Всё ради этих стен. Ради дома для Артёма.
А теперь могут отнять.
Вечером рассказала Глебу. Показала иск, объяснила. Он слушал, лицо белело.
— Поговорю с ней, — тихо сказал.
— Глеб, она в суд подала. Разговоры не помогут.
— Она моя мать. Не может же она…
— Может. И делает.
Он встал, пошёл в гостиную. Дарина слышала голоса — его тихий, просящий. Нины Павловны громкий, резкий. Потом хлопнула дверь.
Глеб вернулся бледный. Сел на диван, уткнулся руками в колени.
— Она говорит, ничего не заберёт. Просто хочет официально. Чтобы права были. Боится, что выгоним.
— Глеб, ты серьёзно? Она требует долю! Это попытка отнять жильё!
Он провёл ладонью по лицу. Пальцы дрожали.
— Я не знаю, что делать.
Дарина смотрела на него. На усталые глаза, опущенные плечи, трясущиеся руки. Понимала: он не справится. Никогда не смог противостоять матери.
Значит, справляться ей.
Адвоката наняла дорогого. Мужчина лет пятидесяти, седые виски, усталое лицо. Изучил документы, выслушал. Сказал: «Будем биться. Но готовьтесь — долго. Год, может, больше».
Первое заседание — через месяц. Дарина сидела в зале, сжимала папку с бумагами. Адвокат рядом, напротив — Нина Павловна. Чёрное платье, платок на голове, лицо страдалицы. Справки о давлении принесла, про одиночество жаловалась, про бесчеловечную невестку.
Судья — полная женщина в очках — листала материалы.
— Гражданка Соколова, объясните, на каком основании требуете долю.
Нина Павловна встала. Голос дрожал — тщательно отрепетированная дрожь.
— Ваша честь, я мать её мужа. Осталась одна. Без жилья. Дети пригласили, прописали. Я вкладывала деньги — мебель, счета. Думала, это наш дом. А теперь вот выгоняют.
Всхлип, платок к глазам.
Судья повернулась к Дарине.
— Что скажете?
Дарина встала. Ноги подкашивались.
— Ваша честь, это ложь. Прописка была временная. На полгода. Она обещала купить жильё. О доле речи не было. Деньги вкладывала специально — чтобы потом в суде использовать. Вот записи, где она сама говорит про план отсудить долю.
Протянула флешку. Адвокат Нины Павловны вскочила:
— Протест! Запись незаконная, без согласия. Нарушение частной жизни.
Судья взяла флешку, посмотрела, потом на Дарину.
— Вы уведомляли гражданку Соколову о видеонаблюдении?
— Нет, но…
— Тогда доказательством не является.
Земля ушла из-под ног.
— Там же чётко слышно…
— Понимаю. Но закон есть закон. Заседание откладывается на месяц. Соберите дополнительные материалы.
Вышли из зала. Адвокат стоял у входа.
— Плохо. Запись не прошла. Нужны другие доказательства.
— Какие?
— Свидетели. Документы. Что покажет — злой умысел. А не помощь семье.
Свидетелей искала неделю. Обзванивала соседей. Слушали, вздыхали, отказывались.
— Понимаешь, Дарин, не хотим ввязываться. Тут жить ещё…
— Неудобно против старого человека…
— Вдруг вы реально ей обещали?
Никто не помогал.
Документы, подтверждающие временность прописки, оказались бесполезны. Договор размытый, ничего не доказывает.
Не спала. Похудела на восемь кило. Артём спрашивал: «Мама, ты чего плачешь?» А она не могла объяснить пятилетнему, что их могут выселить.
Глеб ходил тенью. Пытался ещё несколько раз с матерью говорить — не слушала. «Ты предал. Выбрал её, а не меня. Пеняй на себя».
Второе заседание — то же самое. Судья выслушала, изучила бумаги, снова отложила. «Нужны экспертизы. Оценка вклада. Опрос свидетелей».
Прошёл месяц. Ещё один. Дело тянулось, обрастало справками, актами, заключениями. Жизнь превратилась в кошмар. Работа, суд, дом с врагом в гостиной. Дарина боялась оставлять Артёма с Ниной Павловной — вдруг начнёт обрабатывать, настраивать против матери?
Однажды вечером Глеб подошёл к ней на кухне. Она мыла посуду, он стоял в дверях. Лицо измученное.
— Дарин, давай закончим.
— Что?
— Предложим ей деньги. Выкупим согласие на выписку. Возьму кредит, займу у кого. Лишь бы она ушла.
Дарина смотрела на него. Это капитуляция. Заплатить тому, кто захватил их дом. Вознаградить за шантаж, манипуляции, месяцы ада.
Но силы кончались. У неё, у Глеба, у них обоих.
— Сколько?
— Миллион. Полтора. Не знаю. Сколько попросит.
Миллион. Полтора. Денег таких нет. Машину продать, кредит взять, годами возвращать.
— Давай попробуем, — выдохнула Дарина.
Предложили Нине Павловне девятьсот тысяч — всё, что смогли собрать. Она выслушала, помолчала. Сказала: «Мало. Два миллиона».
— Таких денег нет!
— Продадите квартиру. Разделим выручку.
Дарина смотрела на эту женщину. На холодные глаза, довольную улыбку. Ненависть такая, что дышать нечем.
— Думаете, выиграешь. Что сдадимся. Но нет. Буду биться до конца. И даже если суд даст тебе долю — продам квартиру за копейки, только чтобы ты ничего не получила.
Нина Павловна побледнела.
Через два дня к Дарине в офис пришла девушка. Молодая, лет двадцати пяти, представилась Машей. Дочь старшего сына Нины Павловны — Саши.
— Слышала, у вас проблемы с бабушкой. Хочу помочь.
— Почему?
— Потому что она то же самое делала с моим отцом. Прописалась, требовала деньги, скандалы. Родители развелись. Отец не выдержал, уехал в другой город — только чтобы от неё избавиться. Я без отца выросла, потому что бабушка семью разрушила. Не хочу, чтобы вашу тоже.
Маша достала папку.
— Вот. Справки из психдиспансера. Бабушка лечилась от расстройства личности. Вот показания соседей из старого дома — подтвердят, что конфликтная, склочная, со всеми скандалила. Вот записи разговоров, где признаётся, что планировала через суд получить долю в квартире отца. Всё можно использовать.
Дарина взяла документы. Руки дрожали.
— Почему молчала раньше?
— Не знала, что к вам она пришла. С нами не общается. Мы для неё предатели — не дали себя использовать. Но недавно встретила дядю Глеба, он рассказал. Решила: хватит. Пора остановить.
С этими документами третье заседание прошло иначе. Адвокат представил справки, показания, историю болезни. Показал, что Нина Павловна действовала по плану, уже разрушила одну семью, пыталась разрушить вторую.
Судья слушала, хмурилась, задавала вопросы. Нина Павловна сидела напротив, бледная, губы сжаты. Её адвокат пыталась возражать, но аргументы сыпались один за другим.
В итоге суд отказал в иске. Полностью. Более того — обязал Нину Павловну выписаться в течение месяца. И возместить Дарине судебные издержки.
Вышли из зала — Дарина чувствовала не радость, а опустошение. Выиграть оказалось совсем не похоже на победу. Скорее на то, как будто долго дрался в грязи, потом встал — весь в синяках, ссадинах, уставший до смерти.
Нина Павловна съехала через две недели. Молча, без скандалов. Забрала вещи, ушла. Больше не звонила, не писала. Глеб пытался несколько раз связаться — не отвечала.
— Может, ну её, — устало сказал он однажды. — Если не хочет общаться — значит, так надо.
Дарина не возражала. Просто обняла его.
Прошёл год. Жизнь возвращалась в нормальное русло. Ипотеку платили, Артём пошёл в первый класс, на работе дали повышение.
Иногда, чтобы сохранить дом, нужно закрыть дверь. Даже перед самыми близкими.
Уговор между дочерью и матерью