Борис сидел на таисиной кухне — спина сутулая, руки на коленях, — и смотрел в окно, где за стеклом декабрьская темнота наступала слишком рано. Чайник кипел, свистел, но он не вставал. Таисия сама налила воду в две кружки, поставила перед ним.
— Тая, — сказал он негромко, не отрывая взгляд от окна. — Давай поженимся.
Она держала в руках ложку. Мешала сахар в своей кружке — один круг, второй, третий. Сахар давно растворился, но она продолжала мешать.
— Хорошо, — сказала наконец.
Не было ни радости, ни страха. Было что-то ровное, тёплое, как этот чай. Борису тридцать два, ей двадцать девять. Работают на одном заводе — он инженером, она бухгалтером. Встречаются полгода. Он приходит по вечерам, они ужинают молча, смотрят телевизор, он уходит в десять. Иногда остаётся на ночь — спит на краю кровати, не обнимает. Утром уезжает на работу раньше неё.
Таисия смотрела на его руки — большие, с крупными венами, ногти коротко острижены. Руки работящие. Он не пил, не кур…ил, не кричал. Одевался плохо — джинсы застиранные до белизны, куртка старая, с протёртыми локтями, ботинки, которым лет пять. Но разве это важно? Таисия зарабатывала нормально, могла купить ему новое. Главное — человек надёжный.
Так она думала.
К его матери они поехали в марте, за месяц до росписи. Борис вёл машину молча, костяшки пальцев белели на руле.
— Нервничаешь? — спросила Таисия.
— Нет, — ответил он быстро. Слишком быстро.
Окраина города. Девятиэтажки серые, одинаковые. Подъезд пах кислым — то ли моч…ой, то ли чем-то протухшим. Лифт гудел, спускаясь, железо скрипело. На четвёртом этаже они вышли. Борис позвонил в дверь с облезшей краской.
Открыла женщина лет пятидесяти пяти. Лицо усталое, морщины глубокие — от носа к губам, от глаз к вискам. Волосы седые, собранные в узел на затылке. Руки с выступающими венами, пальцы красные, будто после стирки в холодной воде.
— Заходите, — сказала она. Не улыбнулась.
Прихожая узкая, тёмная. Пахло жареным — старым маслом, которое использовали много раз. Таисия сняла ботинки, поставила их у стены. Борис прошёл вперёд, она за ним.
Квартира была такая, что хотелось развернуться и уйти. Не от грязи — чисто было. От тесноты. Стенка советская, огромная, занимала половину стены. Диван продавленный, с подушками в коричневых чехлах. Стол с потрескавшейся столешницей. Ковёр на стене — красный, с оленями.
На диване сидела женщина лет сорока. Волосы жидкие, собранные в хвост. Лицо серое, под глазами мешки. Она листала журнал, не подняв головы.
— Это Вероника, — сказал Борис. — Моя сестра.
— Привет, — сказала Вероника, не отрываясь от журнала.
Нина Васильевна — так звали мать — прошла на кухню. Таисия и Борис последовали за ней. Кухня четыре метра, не больше. Стол у окна, три табурета. Нина Васильевна достала из шкафа граненые стаканы, заварила чай.
— Значит, невеста, — произнесла она, ставя стакан перед Таисией.
Таисия кивнула. Нина Васильевна села напротив. Смотрела внимательно — на лицо, на руки, на одежду. Оценивала.
— Где работаешь?
— Бухгалтером. На заводе, где и Боря.
— Зарабатываешь сколько?
Вопрос прозвучал резко. Таисия растерялась.
— Нормально. Хватает на жизнь.
Нина Васильевна кивнула. Что-то прикинула в уме. Сказала:
— У Бориса зарплата маленькая. Он мне помогает, понимаешь? Я одна, зарабатываю копейки.
Таисия посмотрела на Бориса. Тот молчал, смотрел в стакан.
— Помогает — это правильно, — сказала Таисия.
— Вот и хорошо, что понимаешь, — Нина Васильевна взяла стакан, отпила. — Значит, не будешь против, если он и дальше будет помогать.
Таисия промолчала. Борис молчал тоже.
Вероника вышла на кухню. Взяла чайник, налила себе воды. Стояла у плиты, спиной к ним.
— Ника, представляешь, она бухгалтер на заводе — сказала Нина Васильевна. — Борькина невеста бухгалтер.
Вероника обернулась. Посмотрела на Таисию — взгляд пустой, будто сквозь неё.
— Повезло тебе, — сказала она тихо.
— Чего повезло? — Нина Васильевна нахмурилась. — Борис хороший.
— Я не про Бориса, — Вероника усмехнулась. — Я про то, что у неё первый раз.
— Ника четыре раза замужем была, — сказала Нина Васильевна, обращаясь к Таисии. — Всё не везло. Мужики попадались никудышные.
— Мам, не надо, — Вероника вернулась в комнату.
Таисия сидела, держала стакан в руках. Чай остывал. Нина Васильевна говорила что-то про зарплату, про цены, про то, как тяжело одной. Борис кивал. Таисия слушала вполуха.
Уехали они быстро. Борис сказал, что устал. В машине молчали. Таисия смотрела в окно — за стеклом город, огни, люди.
— Боря, — спросила она, когда они подъехали к её дому. — Почему у твоей сестры четыре развода?
— Не повезло, — ответил он коротко.
— Но четыре раза — это много.
— Бывает.
Таисия хотела спросить ещё, но он уже вышел из машины, открыл ей дверь. И она промолчала.
Расписались в апреле. В загсе было человек двадцать — её мама, подруга Лена, трое коллег с завода. С его стороны — Нина Васильевна и Вероника. Свекровь подарила набор полотенец — старых, пахнущих нафталином. Вероника ничего не подарила.
Отметили в кафе. Борис выпил рюмку беленькой, покраснел, больше не пил. Нина Васильевна с Вероникой выпили по три, съели салаты, уехали в восьмом часу.
Таисия и Борис вернулись в её двухкомнатную квартиру. Она снимала её три года, платила тридцать тысяч в месяц, но не жалела — светлая, окна на юг, хозяйка адекватная.
Борис привёз один чемодан. Разложил вещи в шкафу — три рубашки, двое джинсов, свитер серый. Всё.
Жили тихо. Он уходил на работу в семь утра, она в восемь. Вечером он возвращался первым, ужинал один — она находила на столе грязную тарелку, кастрюлю с остатками гречки. Она ужинала после него. Смотрели телевизор в разных комнатах. Спали в одной кровати, но не касались друг друга.
Раз в неделю, по субботам, была супружеская близость. Быстро, молчаливо. Таисия лежала, смотрела в потолок. Думала: наверное, так и должно быть. Наверное, это нормально.
Денег он не просил. Таисия оплачивала квартиру, покупала продукты, платила за свет, за воду. Однажды она увидела как на телефона пришло смс от банка. Увидела на экране: «Остаток: 1 200 рублей». Зарплату он получал тридцать пять тысяч. Куда делись остальные?
Вечером она спросила:
— Боря, а где твоя зарплата?
Он поднял глаза от телефона. Лицо напряглось.
— Почему ты спрашиваешь?
— Просто интересно.
— Я сестре отдал. Ей нужны были деньги.
— Сколько?
— Пять тысяч.
— А остальные?
Он отвернулся.
— Матери. Она просила.
Таисия хотела спросить: «Тридцать тысяч?!» Но промолчала. Мать одна, зарплата маленькая. Сын помогает. Правильно ведь.
Через две недели он снова сказал:
— Тай, мне мама позвонила. Ей опять нужны деньги.
— Сколько?
— Пять тысяч.
Таисия достала кошелёк. Отсчитала пять тысяч, отдала ему. Он взял, сунул в карман, не глядя на неё.
— Спасибо.
Ещё через неделю он попросил десять тысяч. Таисия дала. Не спросила, на что. Зачем спрашивать? Всё равно на мать.
У неё были деньги. Зарплата шестьдесят тысяч, премия каждый квартал. Она могла позволить себе помогать. Думала: семья же. Должна помогать.
Но сейчас что-то сломалось. Не в квартире. В ней.
Суббота, десять утра. Таисия стоит у стиральной машины, держит в руках мокрое бельё. Загрузила, насыпала порошок, закрыла дверцу. Нажала кнопку «Пуск». Машина молчит. Нажала ещё раз. Молчит.
Открыла дверцу, закрыла снова. Нажала. Ничего.
Руки вдруг стали холодными. В груди что-то сжалось — не от страха, от раздражения. Машинке десять лет. Знала же, что сломается. Но не сейчас, думала. Не в декабре, когда деньги уходят на подарки, на новый год.
Позвонила в мастерскую. Мужик приехал через час — небритый, пахнущий табаком. Присел на корточки, открыл крышку, покрутил что-то внутри. Постучал.
— Помпа, — сказал он, вытирая руки об джинсы. — Накрылась. Можно, конечно, поменять, но запчасти дорогие. Проще новую взять.
— Сколько новая?
— Тысяч двадцать пять нормальная. Можно дешевле, но она через год так же сдохнет.
Таисия кивнула. Мастер ушёл. Она осталась стоять на кухне, смотреть на мокрое бельё в тазу. Двадцать пять тысяч. Хорошо. У неё есть. Попросит Бориса скинуться — по половине. Нормально же. Муж и жена же.
Борис был на рынке. Она позвонила. Он ответил не сразу — на фоне слышались голоса, гул.
— Алло?
— Боря, машинка у нас сломалась. Надо новую покупать. Тысяч двадцать пять. Давай пополам — ты двенадцать, я двенадцать?
Пауза. Долгая. Таисия слышала, как он дышит.
— Тай, я не могу.
— Почему?
— Я матери отдал. На этой неделе.
— Сколько?
Ещё пауза.
— Двадцать тысяч.
Таисия стояла, держала телефон у уха. В голове было пусто. Потом — не пусто. Потом там что-то зашумело, завыло, закричало.
— Двадцать тысяч? — повторила она. Голос чужой, тихий.
— Ну да. Она просила. Всю неделю просила. Я не выдержал.
— На что, Боря? На что опять такие суммы? Куда ей двадцать тысяч?
— Не знаю. Ей нужны были.
— Но мы могли купить стиральную машину!
— Я не знал, что она сломается.
— Но ты мог предупредить! Сказать, что отдаёшь такие деньги!
— Тай, это моя мать. Я обязан.
— Обязан давать двадцать тысяч? Просто так?
— Не просто так! Ей нужны были!
— Боря, на что?!
— Хватит! — он повысил голос. В трубке зашумело. — Купишь машинку сама, у тебя денег хватит!
Гудки. Таисия стояла, смотрела на телефон в руке. Экран погас. Она опустила руку. Прошла в комнату. Села на диван.
Двадцать тысяч. На что они ей опять?
Встала. Оделась. Вышла из дома.
Маршрутка тряслась на ухабах. Таисия сидела у окна, смотрела на серые дома за стеклом. Декабрь, снег начал падать — мелкий, мокрый. Двадцать тысяч. Куда?
Вышла на остановке. Подъезд такой же — грязный, с облезшими стенами. Лифт гудел, поднимался медленно. Четвёртый этаж. Дверь с облезшей краской. Таисия позвонила.
Долго никто не открывал. Она позвонила ещё раз. Ещё. Наконец дверь распахнулась.
Вероника. Волосы растрёпаны, прядями висят на лице. Глаза красные, мутные. Она держалась за косяк, покачивалась.
— Че… чего? — язык заплетался.
Таисия шагнула назад. Запах ударил в лицо — резкий, сладковато-кислый. Пере…гар. Вероника смотрела на неё, не узнавая.
— Это я, — сказала Таисия. — Таисия.
— А… — Вероника хихикнула. — Борькина.
Она отступила, пропуская. Таисия вошла в прихожую. Запах здесь был ещё сильнее. Прошла в комнату.
Нина Васильевна сидела на диване. Рядом с ней — женщина лет сорока пяти, незнакомая, с такими же мутными глазами и красным лицом. На столе — бутылки. Пустые, полупустые. Стаканы граненые, с остатками на дне.
Нина Васильевна повернулась. Лицо её было красное, распухшее. Она не сразу поняла, кто перед ней. Потом глаза сфокусировались.
— О, — протянула она. — Невесточка.
Попыталась встать. Качнулась. Схватилась за спинку дивана.
— Чего… чего пришла? — слова выговаривала с трудом, язык не слушался. — Глаза… вылупила?
Таисия стояла. Не могла пошевелиться. Смотрела на свекровь — на её красное лицо, на мутные глаза, на руки, которыми та держалась за диван.
— Никогда… не видела? — Нина Васильевна сделала шаг вперёд. Покачнулась. — Че, святая, да?
Вероника рядом хихикала. Упала обратно на диван, закинула ногу на ногу.
— Мам, это ж… это Борькина жена, ага?
— Вижу, что жена! — Нина Васильевна ткнула пальцем в сторону Таисии, промахнулась. — Денег небось просить пришла? Ха! Мы их… мы их отметили!
Она засмеялась — хрипло, противно.
— Мы… мы праздник отмечали! — выкрикнула Нина Васильевна. — А ты… ты чего пришла?!
Таисия попятилась к двери. Нина Васильевна шагнула за ней, держась за стену.
— Денег небось хочешь забрать?! Не дам! Мои деньги! Борька мне дал!
— Я не за деньгами, — выдавила Таисия. — Я хотела узнать…
— Что узнать?! — Вероника вскочила с дивана, пошатнулась. — Что мы пьём?! Ну и что?! Наше дело!
— Борис отдал двадцать тысяч, — Таисия попыталась говорить спокойно, но голос дрожал. — Нам на стиральную машину не хватило…
— Стиральную машину?! — Нина Васильевна замахнулась рукой. — А мне на жизнь не хватает! Понимаешь?! Я одна! Старая!
— Вы не старая, вам пятьдесят пять…
— Замолчи! — заорала Нина Васильевна. — Ты кто такая?! Невестка?! Полгода всего! А уже указываешь!
Незнакомая женщина на диване засмеялась гадко.
— Ни-ни-не-вестка, — протянула она. — Борькина.
— Да пошла она! — Вероника схватилась за спинку дивана, пошла к Таисии. — Сама богатая, а у нас деньги пришла просить!
— Я не просить! — Таисия отступила в прихожую. — Я просто хотела понять…
— Понять?! — Нина Васильевна двинулась за ней. — Что понять?! Что я мать?! Что имею право на помощь сына?!
— Но двадцать тысяч…
— Мало! — заорала свекровь. — Мало двадцать! Он должен больше! Я его родила! Я его вырастила!
— И спаивала, — тихо сказала Таисия.
Тишина. Короткая. Потом — взрыв.
— ЧТО?! — Нина Васильевна шагнула вперёд, схватила Таисию за плечо. — Что ты сказала?!
— Мам, она… она совсем попутала! — Вероника подошла с другой стороны. — Гони её!
— Я сама! — Нина Васильевна толкнула Таисию к двери. Сильно. Таисия споткнулась, схватилась за косяк.
— Убирайся! — орала свекровь. — Убирайся отсюда! И Борьке скажу — пусть разводится! Не нужна нам такая!
— Жадная! — кричала Вероника. — Денег жалко! Машинку ей видите ли вздумалось!
— Попрошайка! — подхватила незнакомая женщина с дивана.
Таисия пыталась выйти, но Нина Васильевна хватала её за рукав, тянула обратно.
— Нет, постой! Я ещё не договорила! Ты думаешь, ты лучше?! Ты думаешь, Борька тебя любит?! Он меня любит! Мать свою!
— Да, мать! — кричала Вероника. — А ты никто!
Таисия вырвала рукав. Нина Васильевна качнулась, чуть не упала. Вероника засмеялась.
— Упадёшь, мам! Держись!
— Не упаду! — свекровь схватилась за дверной косяк. — Я ещё постою! И сына своего не отдам!
Дверь в квартиру была открыта — Вероника забыла закрыть, когда впустила Таисию. Крики разносились по подъезду.
Дверь напротив открылась. Вышла пожилая женщина в халате — седые волосы, добрые глаза, морщины глубокие. Она смотрела на эту сцену — на Нину Васильевну, на Веронику, которая держалась за стену, на незнакомую женщину, которая хохотала на диване.
— Девушка, — сказала она тихо. — Не надо. Идите ка лучше отсюда.
Она взяла Таисию за руку — рука тёплая, сухая. Увела на лестничную площадку. Закрыла за ними дверь в квартиру Нины Васильевны.
— Вы кто им? — спросила старая женщина.
— Жена. Борисова жена.
Старуха вздохнула. Покачала головой.
— Клавдия Сергеевна. Живу напротив. Двадцать лет уже.
Таисия смотрела на неё. Не могла говорить. В горле ком.
— Садитесь, — Клавдия Сергеевна показала на ступеньки. — Посидите. Отдышитесь.
Таисия села. Руки дрожали. Старушка села рядом.
— Первый раз видите?
Таисия кивнула.
— Нина Васильевна так давно. Лет десять. Может, больше. Как только деньги попадают — всё. Месяц может так. Раньше одна. Потом и Вероника с ней.
— Почему? — Таисия выдавила из себя слово.
— А кто знает? Может, горе какое. Может, привычка. У Вероники было четыре мужа. Знаете?
— Знаю.
— Все хорошие были. Работящие, непьющие. Но Нина Васильевна их выживала. Приходила к ним, деньги требовала. Скандалы устраивала. Первый муж ушёл через полгода. Второй — через год. Третий два года протянул. Четвёртый вообще три месяца продержался и сбежал.
Таисия молчала. Слушала.
— А Вероника сначала пыталась. Мать останавливала, просила не вмешиваться. Но та не слушала. И Вероника сломалась. Начала пить сама. Сначала по чуть-чуть. Потом всё больше. Теперь они вместе.
— А Борис знает?
— Конечно знает. Он тут вырос. Видел всё это. Но он сын. Привык маму защищать. Даёт ей деньги. Она проп…ивает. Он снова даёт.
— Двадцать тысяч, — прошептала Таисия.
— Вот именно. На месяц им хватит. Может, и больше, если экономить. Но они не экономят.
Клавдия Сергеевна встала. Посмотрела на Таисию сверху вниз — жалостливо, по-матерински.
— Бегите, девушка. Пока не поздно. Он никогда не перестанет мать спонсировать, а может и не выдержит и тоже к ним присоединится. Кто его знает. А там и до вас дело дойдет.
Маршрутка везла её обратно. Таисия сидела на заднем сиденье, смотрела в окно. Снег падал крупнее. Город за стеклом размывался — дома, фонари, люди. Всё нечёткое, будто сквозь воду.
Вероника на диване. Мутные глаза. Хихиканье.
Четыре мужа. Все сбежали.
Нина Васильевна. Красное лицо. Двадцать тысяч пропиты.
Борис даёт деньги. Даёт. Даёт. Даёт.
Таисия закрыла глаза. Представила себя через год. Через пять. Через десять.
Она стоит на кухне. Варит ужин. Борис молчит. Его мать проп…ила очередные деньги. Вероника рядом. Они обе под шафэ, смеются, требуют ещё.
А Таисия молчит. Терпит. Потому что семья. Потому что не бросишь же. Потому что замужем.
И однажды она сядет на тот самый диван. Возьмёт стакан. Выпьет. Потому что сил больше нет. Потому что легче так. Потому что все вокруг пьют, почему бы и ей не попробовать?
Нет.
Таисия открыла глаза. Вышла на своей остановке.
Нет.
Дома было темно. Борис ещё не вернулся. Таисия села на кухне. Налила себе чай. Руки дрожали так, что пролила на стол. Не вытерла. Сидела, смотрела на мокрое пятно.
Борис пришёл через час. Весёлый. В руках пакет с картошкой.
— Тай, я купил! — крикнул он из прихожей. — Дёшево взял!
Она молчала.
Он зашёл на кухню. Увидел её лицо. Замер.
— Ты чего?
— Я была у твоей матери.
Он побледнел. Поставил пакет на пол.
— Зачем?
— Хотела спросить, на что она потратила двадцать тысяч.
Молчание.
— И что? — голос глухой.
— Увидела.
Борис прошёл к столу. Сел напротив. Не смотрел на неё.
— Ну… бывает.
Таисия не верила ушам.
— Бывает?
— Ну да. Они отмечают. С кем не бывает.
— Боря, — она говорила медленно, каждое слово отдельно, — твоя мать в ноль. Вероника в ноль. На твои деньги. Двадцать тысяч проп…иты.
— Просто… отметили что-то.
— Что отметили, Борис? Что?!
— Не знаю! Какой-то праздник!
— Праздник?! На двадцать тысяч?! Не шикарно ли для нуждающихся?
Он встал. Отвернулся к окну.
— Тая, хватит. Это не твоё дело.
— Моё. Я твоя жена.
— И что с того?
— С того, что ты отдаёшь деньги пропиту..хам!
Он резко обернулся. Лицо красное.
— Не смей так говорить о моих родных!
— Это правда! Соседка мне рассказала! Десять лет она так! Вероника тоже! Четыре мужа от неё сбежали из-за этого!
— Клавдия Сергеевна? Старая сплетница!
— Она не сплетница! Она правду говорит! Я сама видела! Твоя мать еле на ногах стояла! Вероника хихикала! Бутылки на столе!
— Ну и что?!
— Борис! Они не излечимы!
Он схватил со стола кружку. Швырнул в раковину. Кружка разбилась.
— Замолчи! Ты не имеешь права!
— Имею! Я твоя жена! И я имею право знать, куда уходят твои деньги!
— Это мои деньги!
— А стиральную машину я покупаю на свои?
— Ну купи! У тебя же денег полно!
Таисия встала. Прошла мимо него к двери.
— Я ухожу, — сказала тихо.
— Куда?
— От тебя. Подаю на развод.
Он схватил её за руку. Сильно. Больно.
— Из-за одного раза?!
— Не из-за одного. Из-за всех. Из-за того, что ты потакаешь им..
— Это моя мать и сестра!
— Знаю. Поэтому и ухожу.
Она вырвала руку. Прошла в комнату. Достала чемодан с антресолей. Стала складывать вещи. Руки дрожали. Борис стоял в дверях.
— Тай, подожди. Давай поговорим.
— Нечего говорить.
— Я больше не буду давать ей денег!
Таисия остановилась. Посмотрела на него.
— Будешь. Она попросит. Поклянчит. Поплачется. И ты дашь. Потому что ты сын. А я — просто жена.
— Не просто!
— Просто.
Она застегнула чемодан. Надела куртку. Борис схватил её за плечи.
— Ты пожалеешь!
— Может быть. Но это мой выбор.
— А я?!
— А ты остаёшься с матерью. Как и хотел.
Дверь закрылась за ней тихо. Таисия спустилась по лестнице. Вышла на улицу. Снег падал. Мокрый, тяжёлый. Она шла, не оглядываясь.
Лена пустила её переночевать. Потом Таисия сняла квартиру на другом конце города. Однокомнатную. Маленькую. Но свою.
Борис звонил первую неделю. Плакал в трубку. Обещал измениться. Говорил, что больше не будет давать матери денег. Таисия слушала. Молчала. Но клала трубку.
Через две недели он перестал звонить.
Через месяц написала ему сообщение: «Подам на развод. Не против?»
Ответил через день: «Делай что хочешь».
Развелись в феврале. Быстро, без скандалов. Он не пришёл на заседание. Прислал согласие.
Май пришёл неожиданно. Таисия сидела на своей маленькой кухне, пила кофе. Окно было открыто — пахло весной, землёй, зеленью. За окном дети играли во дворе, кричали, смеялись.
Стиральная машина работала — новая, купленная на собственные деньги. Квартира была чистая, тихая.
Таисия подумала о Веронике. Интересно, она ещё пьёт? Или уже нет? Наверное, да. Вместе с матерью. На деньги, которые Борис им носит.
Или уже не носит? Может, он нашёл новую жену. Ту, которая будет терпеть. Покупать стиральные машины на свои деньги. Молчать. Улыбаться.
Таисия допила кофе. Поставила чашку в раковину. Посмотрела в зеркало над мойкой.
Лицо спокойное. Глаза ясные. Живые.
Она не жалела. Ни разу. Ни на секунду.
Потому что видела будущее. И выбрала другое.
Два года безразличия