Вера проснулась в субботу с ощущением праздника. Наконец-то выходной — целый день для себя и дома. Сын Тёма гостил у её родителей, завтра его привезут. А сегодня — уборка.
Она любила этот процесс. Когда руки заняты тряпкой, а голова освобождается от мыслей. Когда постепенно, комната за комнатой, квартира превращается в идеально чистое пространство. Вера начала с кухни — отмыла плиту до блеска, вытерла шкафчики изнутри, перебрала крупы. Потом прошлась по комнатам — пыль, окна, ковры. К трём часам дня она закончила.
Приняла душ, переоделась в домашние штаны и мягкую футболку, плюхнулась на диван. Включила сериал, который давно хотела досмотреть. Вытянула ноги, откинула голову на подушку. Блаженство.
И тут — звонок в дверь.
Вера поморщилась. Кто это? Соседка? Курьер ошибся адресом?
Открыла — и застыла.
На пороге стояла Алевтина Степановна. Свекровь. С тортом в руках и улыбкой на лице.
Вера моргнула. Может, ей показалось? Но нет — свекровь стояла живая, в бежевом пальто и улыбалась. Улыбалась!
Алевтина Степановна никогда не улыбалась. По крайней мере, Вере. За пять лет брака Вера видела эту улыбку только на свадебных фотографиях — и то натянутую, для приличия.
— Верочка, — сказала свекровь мягко, — можно войти?
Вера пропустила её машинально. Мозг ещё не успел обработать информацию.
Алевтина Степановна прошла на кухню, поставила торт на стол. Сняла пальто, аккуратно повесила на спинку стула. Села.
— Я понимаю, ты удивлена, — сказала она тихо. — Мы давно не виделись. Два года, наверное?
Вера кивнула. Не могла вымолвить ни слова.
Два года назад они случайно столкнулись в супермаркете. Поздоровались сухо, обменялись парой фраз и разошлись. Всё. С тех пор — тишина.
А до этого… До этого было пять лет кош..мара.
Вера с Глебом познакомились шесть лет назад. Он тогда финансистом работал, она — в бухгалтерии. На корпоративе встретились, разговорились. Глеб такой спокойный был, умный, голос тихий, глаза добрые. Год встречались, потом расписались.
— У меня есть мать, — предупредил Глеб перед свадьбой. — Мы с ней… не очень близки.
— Почему? — удивилась Вера.
Глеб помолчал. А потом рассказал.
Когда ему исполнилось восемнадцать, Алевтина Степановна выгнала его из дома. Просто сказала: «Ты взрослый. Живи сам». И закрыла дверь.
Глеб ночевал у друзей, снимал углы, подрабатывал курьером и грузчиком. Мечтал поступить на международные отношения — не получилось, не было денег. Пошёл в колледж на финансиста — там хоть общежитие давали. Выучился, устроился. Построил жизнь сам.
Мать десять лет о нём не вспоминала. Ни разу не позвонила, не спросила, как он.
— А почему она тебя выгнала? — спросила Вера.
— Не знаю, — Глеб пожал плечами. — Наверно я ей мешал. У неё своя жизнь.
Вера тогда прижала его к себе. Подумала: «Какая же она холодная».
На свадьбу Алевтина Степановна пришла. С дочерью Ритой и внуком Ваней. Рита была на пять лет младше Глеба, жила с матерью, растила сына одна.
Алевтина Степановна поздравила молодых сухо, подарила чайный сервиз и весь вечер просидела за столом с каменным лицом. Вера пыталась разговорить её — бесполезно. Свекровь отвечала односложно, смотрела куда-то мимо.
— Не обращай внимания, — шепнул Глеб. — Она всегда такая.
А через месяц после свадьбы Алевтина Степановна позвонила. Сухо сообщила, что у Вани день рождения, надо скинуть деньги на подарок. Тысячу.
Глеб скинул. Молча.
Потом позвонила снова. Рите нужны деньги на ремонт в ее комнате. Пять тысяч.
Глеб скинул.
Потом ещё. И ещё.
Вера молчала. Думала: ну, семья же. Начали только общаться, наверно, так и нормально деньгами-то помогать. Надо, так надо.
Но однажды Алевтина Степановна позвонила ей. Напрямую.
— Вера, я хочу съездить на море, — сказала свекровь. — С Ритой и Ваней. Путёвки стоят сто двадцать тысяч на троих. Ты переведёшь?
Вера опешила:
— Алевтина Степановна, у нас таких денег нет…
— Как нет? — свекровь повысила голос. — Глеб же работает! И ты работаешь! Вы что, на сына своего не тратите?
— Тратим, но…
— Значит, и на нас потратите! Мы же семья!
Вера попыталась оправдаться, что они копят на свою квартиру, что снимают жильё, что денег в обрез. Алевтина Степановна не слушала.
— Ты плохая жена! Ты мне сразу не понравилась! — отрезала она. — Мой сын как всегда ошибся!
И повесила трубку.
Вера сидела с телефоном в руках и не могла поверить. Что только что произошло?
Глеб вечером позвонил матери. Долго говорил, повышал голос. Потом положил трубку и сказал устало:
— Она не изменится. Никогда.
Но звонки продолжались. Алевтина Степановна требовала то одно, то другое. Деньги на Ванину школу, на Ритин телефон, на свои лекарства. Если отказывали — кричала, обвиняла, вешала трубку.
Однажды она приехала к ним в гости. Без предупреждения. Зашла, оглядела квартиру и поморщилась:
— Как у вас тесно. И пыльно. Вера, ты вообще убираешься?
Вера сжала зубы.
— Убираюсь.
— Не похоже, — свекровь провела пальцем по полке. — Вот у Риточки чистота. А ты…
Она прошла на кухню, открыла холодильник:
— И чем вы питаетесь? Одни полуфабрикаты! Вы так желудок посадите!
— Алевтина Степановна, нам нравится — Вера почувствовала, как поднимается злость, — мы оба работаем. Времени на готовку не всегда хватает.
— Не всегда? — свекровь фыркнула. — Ты жена и ты должна готовить! Всегда! Вот я, например…
Она рассказывала долго. Как она готовила мужу (хотя Глеб говорил, что отец сам готовил). Как убирала (хотя в их доме всегда был бардак). Как воспитывала детей (хотя сына выгнала).
Вера слушала и думала: «Когда она уйдёт?»
Но Алевтина Степановна не уходила. Она осталась на ужин. Ела, критикуя каждое блюдо. Потом пила чай, рассказывая, как ей тяжело, как Рита помогает, но не так, как ей хотелось бы, как Ваня стал грубить.
— Вот бы мне кто-то помог, — вздыхала она, глядя на Веру. — Денежкой хотя бы.
Вера молчала.
Глеб тоже молчал.
Когда свекровь наконец ушла, Вера закрыла дверь и прислонилась к ней лбом.
— Я не могу, — прошептала она. — Больше не могу.
Глеб обнял её:
— Я знаю.
После того вечера они перестали отвечать на звонки Алевтины Степановны. Перестали переводить деньги. Просто отгородились.
Свекровь звонила ещё месяц. Писала, обвиняла, угрожала. Потом затихла.
Прошло два года. Тишина.
И вот сейчас она сидит на кухне Веры. С тортом. И улыбается.
— Я понимаю, ты не ждала меня, — сказала Алевтина Степановна тихо. — И я не обижаюсь. Я сама виновата.
Вера молча села напротив.
— Я многое переосмыслила за эти два года, — продолжала свекровь. — Поняла, что была неправа. Что требовала слишком многого. Что обижала вас.
Она посмотрела Вере в глаза. И в этих глазах было что-то новое. Усталость. Раскаяние?
— Прости меня, — сказала Алевтина Степановна. — Если сможешь.
Вера не знала, что ответить. Горло перехватило.
— Я не прошу, чтобы ты сразу простила, — свекровь встала. — Просто… подумай. Я хочу наладить отношения. Хочу быть нормальной матерью для Глеба. И нормальной бабушкой для Тёмы.
Она надела пальто, взяла сумку.
— Торт оставлю. Птичье молоко. Глеб любит.
И ушла.
Вера сидела на кухне и смотрела на торт. Не понимала, что только что произошло.
Вечером пришёл Глеб. Вера рассказала.
Он слушал молча. Потом сказал:
— Не верю.
— Но она извинилась…
— Моя мать не умеет извиняться, — Глеб покачал головой. — Там что-то не так.
— Может, она правда изменилась? — Вера хотела верить. — Люди же меняются…
Глеб промолчал.
Через неделю Алевтина Степановна пришла снова. На этот раз позвонила заранее, спросила разрешения.
Принесла пирог. Домашний, с яблоками.
Сидела тихо, не критиковала, не требовала. Рассказывала про Риту, про Ваню. Спрашивала про Тёму.
— Как он? Растёт небось? Я так давно его не видела…
— Ему четыре года, — Вера показала фото на телефоне.
— Красавчик, — свекровь улыбнулась. — Весь в Глеба.
Она просидела час. Помогла помыть посуду. Перед уходом сказала:
— Спасибо, что впустила. Для меня это много значит.
Вера проводила её до двери. И подумала: «А может, она правда изменилась?»
Свекровь стала приходить регулярно. Раз в неделю. Всегда с чем-то — то пирог, то печенье, то просто чай хороший. Сидела недолго, не напрягала.
Однажды Вера пожаловалась, что устала — на работе аврал, дома — бардак, Тёма болел.
— Дай я помогу, — сказала Алевтина Степановна. — Я посижу с Тёмой, а ты отдохни.
Вера засомневалась. Но свекровь настояла.
И правда посидела. Поиграла с внуком, покормила, уложила спать. Квартира была чистая, ужин готов.
— Спасибо, — растерянно сказала Вера.
— Не за что, — свекровь улыбнулась. — Мы же семья.
После этого Вера оттаяла. Стала звонить свекрови сама, приглашать на чай. Глеб поначалу хмурился, но потом тоже смягчился.
Однажды вечером Алевтина Степановна задержалась. Они сидели на кухне вдвоём, пили чай. Тёма спал, Глеб ещё не пришёл с работы.
— Вера, — сказала свекровь тихо, — я хочу кое-что тебе сказать.
— Что? — Вера насторожилась.
— Я была плохой матерью, — Алевтина Степановна смотрела в чашку. — Когда Глеб родился, мне было девятнадцать. Я не была готова. Мне казалось, что он — обуза. Что из-за него я ничего не смогу.
Она помолчала.
Вера слушала молча.
— А потом у него появилась ты. И я поняла, что я не нужна. Что у него есть своя семья. И я злилась. Требовала, кричала. Хотела, чтобы он помнил, что я — мать. Что он мне должен.
Свекровь подняла глаза:
— Но он мне ничего не должен. Это я ему должна. И тебе должна — за то, что ты его любишь.
Вера почувствовала, как глаза защипало.
— Я хочу всё исправить, — сказала Алевтина Степановна. — Пока не поздно.
Они обнялись. Вера плакала. Свекровь тоже.
С того вечера всё изменилось. Алевтина Степановна стала приходить чаще. Помогала с Тёмой, готовила, убиралась. Разговаривала с Верой по душам — о жизни, о работе, о мужчинах.
— Знаешь, я завидую вам, — призналась она однажды. — У вас с Глебом такая любовь. А у меня с его отцом не было. Мы просто жили рядом.
Глеб тоже оттаял. Стал звонить матери, приглашать на ужины. Однажды даже сказал:
— Мам, прости, что мы два года не общались.
— Это я виновата, — ответила Алевтина Степановна. — Не ты.
Вера смотрела на них и думала: «Наконец-то. Наконец-то у нас нормальная семья».
И вот осенью умерла бабушка Веры.
Бабушке было 85. Она держалась молодцом и в целом не болела, но в октябре слегла. Легла в больницу. Через неделю — её не стало.
Вера рыдала на похоронах. Не могла остановиться. Бабушка вырастила её — родители погибли, когда Вере было три года. Бабуля была для неё всем.
Алевтина Степановна пришла. Стояла рядом, держала за руку. Потом приезжала каждый день — приносила еду, сидела с Тёмой, обнимала Веру, когда та плакала.
— Я знаю, как это, — говорила она тихо. — Я тоже потеряла мать. Это больно.
Вера благодарила её. Думала: «Как хорошо, что она рядом».
Через месяц пришло известие о наследстве. Бабушка оставила Вере дом в деревне и счёт в банке. Вера даже не знала, что у бабули были накопления.
Нотариус озвучил сумму: три миллиона рублей.
Вера сидела в его кабинете и не могла поверить. Три миллиона. Бабушка всю жизнь откладывала. Ни слова никому не говорила.
Дом решили продать, как только Вера вступит в наследство — жить там они не собирались. Нашёлся покупатель быстро, предложил два миллиона. Итого — пять миллионов.
Вера с Глебом долго обсуждали, что делать с деньгами. Решили: часть — на вклад (давно мечтали о своей квартире), часть — отложить на образование Тёмы, остальное — на открытие небольшого бизнеса. Глеб давно хотел свою консалтинговую фирму.
Алевтина Степановна знала обо всём. Вера рассказывала ей — как подруге.
— Как хорошо, что бабушка о тебе позаботилась, — сказала свекровь.
Вера кивнула. Думала: «Да, теперь всё будет хорошо».
**Прошёл месяц после получения наследства.
В субботу утром позвонила Алевтина Степановна:
— Верочка, я к вам сегодня зайду. Можно?
— Конечно, — Вера обрадовалась. — Приходите.
Свекровь пришла в обед. С тортом. Птичье молоко — как в первый раз.
Поставила его на стол, села.
— Вера, мне надо с тобой поговорить, — сказала она.
— О чём? — Вера налила чай.
— О деньгах.
Вера замерла. Чашка повисла в воздухе.
— О каких деньгах?
— О наследстве твоем, — Алевтина Степановна улыбнулась. — Точнее, о нашем наследстве. Семейном.
Вера поставила чашку на стол. Медленно.
— Я не понимаю.
— Ну как же, — свекровь достала из сумки блокнот, ручку. — Мне нужен миллион.
— Что? — Вера не поверила своим ушам.
— Миллион рублей, — повторила Алевтина Степановна спокойно. — На дачу. Я давно мечтаю. Нашла хороший вариант. Как раз миллион стоит.
Вера смотрела на неё и не узнавала. Это та самая женщина, которая обнимала её на похоронах? Которая извинялась, плакала, говорила, что хочет исправиться?
— Алевтина Степановна, — Вера заставила себя говорить ровно, — это мои деньги. Я их получила от бабушки.
— Наши деньги, — поправила свекровь. — Мы же семья. Или ты забыла?
— Но…
— Вера, ну что ты? — Алевтина Степановна смотрела на неё с недоумением. — У вас столько денег свалилось! Пять миллионов! Куда ты их потратишь? На всех же хватит!
— Мы планировали отложить под проценты…
— Ну и кладите! — свекровь махнула рукой. — Вам четыре миллиона хватит. А мне — один. Это же не много!
Вера почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее.
— Алевтина Степановна, я не могу дать вам миллион.
— Почему не можешь? — свекровь нахмурилась. — Или не хочешь?
— И то, и то.
Повисла тишина. Алевтина Степановна смотрела на Веру долгим взглядом. Потом улыбка сползла с её лица. Осталось что-то другое. Холодное.
— Понятно, — сказала она тихо. — Значит, так.
Встала. Взяла сумку.
— Я год к вам ходила, — голос её стал другим. Жёстким. — Год унижалась. Прощения просила. С твоим сопляком сидела. Посуду мыла. Всё для чего? Чтобы ты мне отказала?!
— Вы… — Вера не могла вымолвить ни слова. — Вы с самого начала…
— Конечно, с самого начала! — Алевтина Степановна зло усмехнулась. — Ты думала, я правда изменилась? Наивная же ты, Верка. Наивная курица.
Она шагнула ближе:
— Я узнала, что твоя бабка при смерти. Что денег у неё куча. И подумала: надо успеть. Подлизаться к вам. Чтобы когда деньги придут — вы со мной поделились.
Вера слушала и не верила. Не могла поверить.
— Всё остальное — игра, — Алевтина Степановна говорила уже спокойно, как будто объясняла очевидное. — Слёзы, извинения, дружба. Думала, сработает. А ты — крохоборка оказалась.
— Уходите, — прошептала Вера. — Немедленно.
— Ухожу, — свекровь надела пальто. — И знаешь что? Глеб — такой же. Слабый, жадный, никчёмный. Вы друг друга стоите.
Она открыла дверь. Обернулась:
— Только не думай, что я так просто отстану. Миллион — мой. Я его заработала. Год жизни на вас потратила. И я его получу. Через суд, если надо.
Хлопнула дверью.
Вера стояла посреди прихожей. Ноги не держали. Она села прямо на пол, прислонилась спиной к стене.
И только тогда заплакала.
Глеб пришёл с работы вечером. Увидел Веру — красные глаза, бледное лицо — и сразу понял: что-то случилось.
Она рассказала. Всё. Глеб слушал молча. Лицо каменело.
Когда Вера закончила, он встал. Достал телефон. Набрал номер матери.
— Не звони, пожалуйста, — попросила Вера. — Пожалуйста.
— Надо, — Глеб дождался ответа. — Мама. Это я.
Говорил он недолго. Спокойно, но жёстко.
— Ты использовала нас. Опять. — Пауза. — Нет, слушать не буду. Я дал тебе шанс год назад. Ты его профукала. — Ещё пауза. — Если подашь в суд — я встречный подам. За моральный ущерб. За то, что ты год морочила нам голову. Юристы у меня хорошие. Подумай. — Последняя пауза. — Всё. Не звони больше.
Он положил трубку. Сел рядом с Верой. Обнял.
— Прости, — сказал он. — Я должен был сразу понять.
— Я тоже, — прошептала Вера.
Они сидели обнявшись. За окном темнело. В квартире было тихо.
— Знаешь что? — вдруг сказал Глеб. — Я рад.
— Чему?
— Что она показала своё лицо. Лучше сейчас, чем через десять лет. Или когда Тёма вырастет.
Вера кивнула. Он был прав.
Алевтина Степановна больше не звонила. Не приходила. Исчезла так же внезапно, как появилась.
Вера ещё долго не могла забыть. Вспоминала их разговоры на кухне, объятия на похоронах, слова про то, что «мы семья». И каждый раз больно сжималось сердце.
Но со временем боль ушла. Осталось только облегчение.
Глеб открыл свою фирму.
Жизнь продолжалась. Без Алевтины Степановны. И это было хорошо.
Хабалка