Вера проснулась от того, что Тася заплакала. Не громко — тихо всхлипывала в своей кроватке, словно проверяя, придет ли мама. Веки слипались, во рту был привкус недосыпа, а в висках — тупая, знакомая боль. Она потянулась к телефону на тумбочке: шесть утра. Третий раз за ночь.
Поднялась, босыми ногами ступая на холодный пол. В коридоре пахло чем-то затхлым — видимо, Глеб опять забыл вынести мусор. Тася замолчала, как только Вера взяла ее на руки. Теплая, мягкая, пахнущая молоком и детским кремом. Единственное, что еще имело смысл.
Покормила, переодела, уложила обратно. Села на край кровати, провела ладонью по лицу. В зеркале напротив — женщина с всклокоченными волосами, в застиранной футболке Глеба, с темными кругами под глазами. Вера смотрела на свое отражение и не узнавала себя.
Год назад она красила губы даже для похода в магазин. Носила приталенные блузки, следила за бровями, укладывала волосы. Работала главным бухгалтером в небольшой строительной фирме, и начальник ценил ее — говорил, что она единственная, кто умеет разговаривать с налоговой так, чтобы те отстали.
Вера помнила, как возвращалась с работы усталая, но довольная собой. Садилась в маршрутку, смотрела в окно на вечерний город, и внутри было спокойствие: она что-то значит, она нужна.
Потом родилась Тася.
И мир сжался до размеров двухкомнатной квартиры на четвертом этаже панельного дома. До запаха кипяченого молока и детского мыла. До бесконечной стирки, глажки, уборки — работы, которую никто не видел, потому что она должна быть невидимой.
Вера встала, накинула халат и пошла на кухню.
То, что она там увидела, уже не удивляло. Стол был усыпан крошками — Глеб ел бутерброды перед сном. Сахарница стояла открытая, вокруг нее белые россыпи. Чашка с недопитым чаем, в ней плавал окурок — Глеб курил на балконе, но докуривал уже здесь, видимо. Дверца холодильника приоткрыта, на полу валяется пакет от сосисок.
Вера стояла посреди кухни и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не злость даже — что-то хуже. Усталость. Безнадежность.
Она присела на табурет, опустила голову на руки. Пальцы сами потянулись к вискам, начали массировать — бесполезно, головная боль никуда не уходила. Просто стала частью жизни, как грязная посуда и запах мусорного ведра.
Когда они познакомились три года назад, Глеб казался ей таким легким. Смешным, обаятельным, немного хулиганистым. Он работал менеджером по продажам, умел рассказывать истории так, что хотелось слушать. Приносил ей кофе на работу, хотя его офис был на другом конце города. Целовал в макушку, когда она сидела за компьютером и сводила баланс. Говорил: «Моя умница. Моя красавица».
Вера помнила тот вечер, когда он сделал предложение. Они гуляли по набережной, был май, пахло сиренью и речной водой. Глеб встал на одно колено прямо на асфальте, вытащил коробочку с кольцом — простым, серебряным, но Вере показалось, что красивее она ничего не видела. «Будь со мной», — сказал он. И она сказала «да», не раздумывая.
Они съехались почти сразу. Вера тогда не замечала, что Глеб разбрасывает вещи. Или замечала, но это казалось милым — вот, живой человек, не робот. Она убирала его носки из-под дивана с улыбкой, мыла его чашку, и это было как забота, как проявление любви.
А потом появилась Тася.
И что-то переломилось.
Вера подняла голову, посмотрела на стол. Взяла тряпку, начала вытирать крошки. Механически, не думая. Закрыла сахарницу, сполоснула чашку, выкинула окурок. Подняла пакет с пола, закрыла холодильник. Все это заняло минут пять, не больше.
Но почему-то слезы текли по щекам.
Она даже не сразу поняла, что плачет. Просто вдруг почувствовала мокрые следы, соленый привкус на губах. Села обратно на табурет, уткнулась лицом в ладони.
Что с ней происходит?
Раньше она была сильной. Уверенной. А сейчас плачет из-за крошек на столе.
— Ты чего? — раздался сонный голос Глеба.
Вера вздрогнула, подняла голову. Он стоял в дверном проеме — в одних боксерках, взъерошенный, с заспанным лицом. Почесывал живот.
— Ничего, — быстро сказала она, вытирая глаза. — Все нормально.
— А чего ревешь тогда? — он подошел к холодильнику, открыл, начал шарить внутри. — Молоко где?
— На верхней полке, — машинально ответила Вера.
Глеб вытащил пакет молока, плеснул в кружку, которую она только что вымыла. Несколько капель упало на пол. Он даже не заметил.
— Слушай, а ты мне обед собрала? — спросил он, жадно глотая молоко. — А то я сегодня на встречу, времени не будет в столовую сходить.
Вера смотрела на него. На его широкие плечи, на небритую щетину, на то, как он пьет молоко, запрокинув голову. Красивый мужчина. Раньше она любила смотреть, как он двигается — было что-то в этой небрежности, в этой мальчишеской расхлябанности.
Сейчас она видела только капли молока на полу.
— Собрала, — сказала она тихо. — В пакете, на нижней полке.
— Во, спасибо, — Глеб снова залез в холодильник, вытащил пакет. Задел банку со сметаной — та покачнулась, упала на пол. Крышка слетела, белая масса растеклась по линолеуму.
— Блин, — сказал Глеб, глядя на лужу сметаны. — Ну, ты потом уберешь, да?
И он пошел в комнату.
Вера сидела и смотрела на сметану, которая медленно расползалась по полу. Хотелось закричать. Или засмеяться. Или просто лечь на этот грязный пол и не вставать.
Но вместо этого она взяла тряпку.
К обеду Вера управилась с уборкой. Тася спала, и в квартире стояла тишина — тягучая, тяжелая. Вера сидела на диване, смотрела в окно. Напротив, в соседнем доме, женщина вешала белье на балконе. Спокойная, неторопливая. Наверное, у нее тоже маленький ребенок. Наверное, у нее тоже муж, который разбрасывает носки.
Вера попыталась вспомнить, когда она последний раз выходила куда-то без Таси. Месяц назад? Два? Встречалась с Людой, своей бывшей коллегой. Они сидели в кафе, Люда рассказывала про работу, про новый проект, про то, как они выиграли тендер. А Вера слушала и чувствовала себя так, словно они говорят на разных языках.
— Ну, а ты как? — спросила тогда Люда, отпивая капучино. — Как дела? Как малышка?
— Нормально, — ответила Вера. — Растем потихоньку.
— А Глеб помогает?
Вера замялась.
— Ну… он работает много. Устает.
— Ясно, — Люда кивнула, но в ее глазах было что-то вроде сочувствия. Или жалости. — Слушай, а ты не думала вернуться? Ну, хотя бы на полставки? Удаленно может? Наталья Петровна спрашивала про тебя. Говорит, новая бухгалтерша никуда не годится.
Вера тогда улыбнулась:
— Тасе всего девять месяцев. Рано еще.
Но на самом деле она подумала: «А кто с ней сидеть будет? Глеб?»
Глеб, который не мог поменять подгузник, потому что «это же гадость какая-то, я не могу». Глеб, который ни разу не встал к Тасе ночью, потому что «я же завтра на работу, мне высыпаться надо». Глеб, который даже не знал, какая смесь у дочки, сколько раз в день она ест, во сколько ее укладывать спать.
Вера тогда вернулась домой, и Глеб спросил:
— Ну что, как сходила? Оторвалась?
Оторвалась.
Два часа в кафе — и она чувствовала себя виноватой, что оставила Тасю с ним. Хотя он просто включил мультики и сидел в телефоне. Даже не покормил ее — Вера специально оставила бутылочку с разведенной смесью, но Глеб сказал: «А, я забыл. Она ж не просила».
Тасе было девять месяцев.
Она не могла «попросить».
Вера встала с дивана, подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на себя долгим взглядом. Волосы давно не стрижены, отросшие корни, седой волос у виска — когда он появился? Лицо серое, усталое. Губы сухие, потрескавшиеся. Она подняла руку, провела пальцами по щеке — кожа шершавая, обветренная.
Когда она последний раз делала маску для лица? Красила ресницы? Мазала руки кремом?
Раньше у нее была косметичка — большая, красивая, набитая всякими баночками и тюбиками. Сейчас она валялась где-то в шкафу, и Вера даже не помнила, когда последний раз туда заглядывала.
Зачем? Для кого?
Глеб и так ее не видит.
Вечером Глеб пришел поздно. Вера уже уложила Тасю, перемыла посуду, приготовила ужин. Сидела на кухне, пила чай — холодный, потому что не успела допить, пока готовила.
Глеб ввалился в квартиру шумно, грохнул сумкой об пол.
— Все, я убитый, — сообщил он, проходя на кухню. — Встреча была адская. Три часа этот прид…урок мне мозги выносил. Я есть хочу — умираю.
Вера молча кивнула на плиту:
— Там котлеты. И гречка.
— О, красота! — Глеб открыл сковородку, вытащил котлету прямо руками, откусил. — М-м-м, вкусно. Слушай, а сметана есть? С гречкой же вкуснее.
— Кончилась, — сказала Вера. — Сегодня утром разлилась банка. Помнишь?
Глеб нахмурился, явно не помня.
— А, ну да. Ладно, обойдусь.
Он нагреб себе полную тарелку, плюхнулся на стул напротив. Ел жадно, торопливо, зернышки гречки сыпались на стол. Вера смотрела на него и думала: «Когда он последний раз спросил, как у меня дела?»
Не про Тасю. Не про ужин. Про нее.
— Слушай, — сказал Глеб, прожевывая котлету, — а у нас выпить есть?
— В холодильнике.
— Принеси, а?
Вера не шевельнулась.
— Сам возьми. Я устала.
Глеб поднял на нее глаза — удивленные, почти обиженные.
— Ты чего? Я же весь день вкалывал. Ты хоть дома сидишь, отдыхаешь.
Что-то внутри Веры дернулось. Резко, больно.
— Отдыхаю? — переспросила она тихо.
— Ну да, — Глеб пожал плечами. — Дома же. С ребенком. Это ж не работа.
Вера поставила чашку на стол. Медленно, аккуратно.
— Не работа, — повторила она. — Понятно.
— Ну, в смысле, работа, конечно, — Глеб спохватился, видя ее лицо. — Но не такая, как у меня. Я же с людьми общаюсь, переговоры веду. А ты… ну, дома. Спокойно.
Спокойно.
Вера встала, подошла к раковине. Начала мыть свою чашку. Руки тряслись.
— Глеб, — сказала она, не оборачиваясь, — ты хоть раз задумывался, сколько я всего делаю за день?
— Ну… готовишь, убираешь, — он явно не понимал, к чему она клонит. — Ну, с Таськой возишься.
— Я встаю в шесть утра, — продолжала Вера, и голос ее был странно ровным. — Потому что Тася просыпается. Я ее кормлю, переодеваю, играю с ней. Потом убираю за тобой на кухне — каждое утро, Глеб. Каждое. Крошки, посуда, сметана на полу. Потом стираю — каждый день. Потому что у Таси срыгивания постоянные, и одежды уходит по три комплекта. Потом глажу. Потом готовлю обед тебе и себе. Потом гуляю с Таськой — полтора часа. Потом опять кормлю, укладываю спать. И пока она спит, я мою полы, вытираю пыль, меняю постельное белье, готовлю ужин. Потом Тася просыпается, и все по новой. И ночью я встаю к ней — три-четыре раза. А ты спишь. Потому что тебе «на работу надо».
Она обернулась. Глеб смотрел на нее с недоумением.
— Ну… а что не так? — осторожно спросил он.
— А ты? — вдруг выкрикнула Вера, и голос ее сорвался. — Ты что делаешь? Кроме работы?
— Я деньги зарабатываю! Как мы будем без денег-то?! — Глеб тоже повысил голос. — Я вас содержу!
— Я тоже зарабатываю! — Вера чувствовала, что сейчас заплачет, но сдерживалась из последних сил. — Меня три раза в неделю бывшие клиенты консультировать просят! И платят! И вместе с детскими пособиями у меня больше выходит, чем у тебя!
— Ну и отлично! — Глеб вскочил. — Раз у тебя все так хорошо, чего ты ноешь тогда?
— Я не ною! — Вера сжала кулаки. — Я прошу элементарного уважения! Убрать за собой крошки! Не разбрасывать носки! Вынести мусор, когда я прошу!
— Господи, — Глеб провел рукой по лицу. — Ну, забываю я иногда. Ну, извини. Но ты ж дома, тебе не сложно подтереть!
— Не сложно, — тихо повторила Вера. — Понятно.
Она вышла из кухни. Закрылась в ванной. Села на край ванны, обхватила голову руками.
И только тогда заплакала.
Утром Вера проснулась от звука грохота. Вскочила, побежала на кухню — Глеб собирался на работу и, как обычно, оставлял после себя хаос. Открытый холодильник, рассыпанный сахар, капли кофе на плите.
Но сегодня он еще и уронил банку с вареньем. Она разбилась, и по полу растекалась липкая малиновая масса вперемешку с осколками.
— Блин, — сказал Глеб, глядя на это безобразие. — Ну, извини. Я опаздываю. Уберешь, да?
И ушел.
Вера стояла посреди кухни, босиком, в ночной рубашке. Смотрела на осколки, на варенье, на липкие красные следы от Глебовых ботинок.
И вдруг поняла.
Он не изменится.
Никогда.
Потому что ему не надо. Потому что у него есть она — удобная, терпеливая, которая все уберет, все простит, все стерпит.
Вера стояла и смотрела на пол, и что-то внутри нее с хрустом ломалось.
— Ну, ты же сама виновата, — говорила подруга Зоя, попивая латте. Они сидели в кафе, Тася спала в коляске. — Надо было сразу границы выстраивать. А ты позволяла, позволяла, вот он и привык.
— Я не позволяла, — устало сказала Вера. — Я просто… не замечала раньше. Или думала, что это ерунда.
— Ну вот, — Зоя кивнула. — А теперь у тебя истерики из-за крошек.
— Не из-за крошек, — Вера покачала головой. — Из-за того, что он меня не видит. Понимаешь? Для него я — функция. Которая готовит, убирает, стирает. Но не человек.
— Да ладно тебе, — Зоя поморщилась. — Драматизируешь. Он тебя любит. Просто мужчины такие — неаккуратные. Всё надо за ними убирать.
— Нет, — твердо сказала Вера. — Не у всех так. Мой отец всегда за собой убирал. Мыл посуду, вытирал стол. И это нормально.
— Ну, твой отец — исключение, — Зоя отмахнулась. — А в основном все мужики свиньи. Надо принять и жить дальше.
Вера посмотрела на подругу. На ее ухоженное лицо, на маникюр, на платье. У Зои не было детей. Она работала в рекламном агентстве, жила одна, встречалась с женатым мужчиной и считала это идеальным вариантом.
И вдруг Вера поняла, что Зоя ее не понимает. Вообще.
— Знаешь, — сказала она, вставая, — мне пора. Тасю покормить надо.
— Да ладно, посиди еще, — Зоя удивилась. — Мы ж только встретились.
— В другой раз, — Вера взяла коляску. — Извини.
Она вышла на улицу и вдруг почувствовала облегчение.
Вечером позвонила свекровь.
— Веруня, — пропел голос в трубке, — как дела? Как внученька?
Алла Борисовна всегда была излишне сладкой, когда хотела что-то выяснить.
— Нормально, — коротко ответила Вера.
— А Глебушка дома?
— Нет еще. Задерживается.
— Ах, трудяга мой! — Алла Борисовна вздохнула. — Надрывается на работе. А ты хоть готовишь ему хорошо? А то он мне жаловался, что похудел.
Вера сжала зубы.
— Готовлю.
— Ну и хорошо, хорошо, — в голосе свекрови прорезались стальные нотки. — А то я слышала, ты на него ругаешься. За какие-то крошки.
Вера похолодела.
— Глеб вам рассказывал?
— Сыночек мой переживает, — Алла Борисовна говорила теперь жестко. — Говорит, ты истеришь постоянно. Придираешься по мелочам к нему. Вера, милая, ты же понимаешь — мужчину надо беречь. Любить. А не доводить до нервного срыва.
— До нервного срыва? — переспросила Вера. — Его?
— Ну да. Он же на работе выкладывается. А дома хочет отдохнуть. А ты ему мозги выносишь. Вот он и нервничает.
Вера молчала. В трубке было слышно довольное сопение свекрови.
— И вообще, — продолжала Алла Борисовна, — ты подумай, Верочка. Глеб — мужчина хороший. Не пьет, не бьет. Деньги домой приносит. А ты к нему цепляешься. Как бы он от тебя не ушел. Молодой еще, красивый. Найдет кого поприятнее.
— Алла Борисовна, — Вера удивилась спокойствию собственного голоса, — а не пошли бы вы с вашими советами подальше?
В трубке воцарилась звенящая тишина.
— Что?! — взвизгнула свекровь.
— Я сказала: идите лесом, — Вера улыбнулась. — Со своими нравоучениями и со своим балованным сыночком. Который в тридцать лет не умеет за собой посуду помыть.
— Да как ты смеешь?! — Алла Борисовна захлебывалась от возмущения.
— Легко, — Вера положила трубку.
Руки тряслись, сердце колотилось. Но внутри было странное ощущение — как будто что-то отпустило.
В ту ночь Глеб пришел поздно и под градусом. Грохнулся на кровать в одежде, моментально захрапел. Вера лежала рядом, смотрела в потолок.
Думала.
Раньше она любила его. Правда любила. Его смех, его руки, то, как он обнимал ее по утрам. Но сейчас, лежа рядом с ним, она не чувствовала ничего. Ни любви, ни злости даже. Просто пустоту.
И еще думала о Тасе.
Дочка растет. Скоро начнет ходить, говорить, копировать взрослых. И что она увидит? Отца, который разбрасывает мусор, и мать, которая за ним бегает и убирает? Отца, который огрызается, и мать, которая терпит?
Вера повернулась на бок, посмотрела на Глеба. Он спал, рот приоткрыт, от него несло перег..аром.
И она вдруг поняла: если она останется, Тася вырастет и подумает, что так и надо. Что женщина должна терпеть. Обслуживать. Молчать.
Нет.
Только не это.
Утром Вера вошла в комнату и сказала:
— Собирай вещи.
Глеб поднял на нее заспанные глаза:
— Что?
— Я сказала: собирай вещи и уходи, — повторила она спокойно.
Он сел на кровати, потер лицо руками.
— Ты чего? Опять истеришь?
— Нет, — Вера покачала головой. — Больше не истерю. Просто все. Хватит.
— Да ты оболдела вообще! — Глеб вскочил. — Куда я пойду?
— К маме своей, — Вера пожала плечами. — Она тебя защищает, пусть и живет с тобой.
— Из-за чего вообще?! — он орал теперь. — Из-за каких-то крошек?! Из-за носков?!
— Из-за того, что ты меня не уважаешь, — Вера смотрела ему в глаза. — Не видишь. Не слышишь. Я для тебя — прислуга. Которая должна готовить, убирать, молчать и не возникать. Ну так вот: больше не буду.
— Да что я такого сделал?! — Глеб хватал ее за плечи. — Вера, ну объясни нормально!
— Отпусти, — холодно сказала она. — И уходи. Это моя квартира, между прочим. Я тебя сюда пустила. Теперь выгоняю.
Глеб стоял, тяжело дыша. Потом махнул рукой:
— Сама пожалеешь. Кто тебя такую возьмет? С ребенком на шее?
— Посмотрим, — улыбнулась Вера.
Он ушел через час. Забрал вещи, хлопнул дверью. Вера стояла посреди пустой квартиры и слушала тишину.
Тася проснулась и заплакала. Вера подошла к кроватке, взяла дочку на руки.
— Все хорошо, — прошептала она. — Теперь все будет хорошо.
И впервые за долгое время поверила в это.
Прошло полгода. Развод оформили быстро. Глеб алименты пытался снизить. Не вышло.
Алла Борисовна приходила еще месяца три — плакала, умоляла, угрожала. Потом устала и пропала.
Вера вернулась на работу. Нашла няню для Таси — пожилую, добрую женщину, которая пела колыбельные. Вера снова начала краситься по утрам, носить красивую одежду, пить горячий кофе не на бегу.
Через год она встретила Андрея.
Он был разведен, детей не имел, работал архитектором. В первый же вечер, когда они пили на его кухне, он встал, ополоснул бокалы, вытер со стола крошки.
— Привычка, — смущенно улыбнулся он. — Я не люблю беспорядок.
Вера смотрела на него и думала: «Боже, как же это легко. Просто убрать за собой. Просто проявить уважение».
Когда подруги спрашивали, не жалеет ли она, Вера качала головой:
— Ни секунды. Лучше одной, чем с тем, кто тебя не ценит.
Она научилась главному: любить себя. Уважать свой труд. Не терпеть то, что унижает.
А Глеб? Глеб так и живет с мамой. Иногда звонит, просит вернуться. Но Вера только смеется.
«Когда роль домохозяина становится вызовом: уроки Василия и Ларисы»