Вера услышала звонок в дверь, когда стояла у раковины и мыла чашки после завтрака. Руки её были в пене, тёплой и скользкой, пахло лимоном и чем-то химическим. Она вытерла ладони о кухонное полотенце — старое, выцветшее, купленное ещё в первые месяцы совместной жизни с Глебом, когда они снимали комнату в коммуналке и каждые сто рублей считали.
Звонок повторился. Настойчиво, длинно, словно кто-то прижимал палец к кнопке и не собирался отпускать.
Вера подошла к двери, глянула в глазок. На площадке стояла Алла Борисовна — свекровь. Массивная женщина лет шестидесяти, с крупными чертами лица и тяжёлым подбородком. Волосы были выкрашены в рыжеватый цвет, который плохо ложился на седину, отчего казалось, будто на голове у неё старая мочалка. Лицо — красное, напряжённое. Глаза блестели каким-то нездоровым азартом.
Вера вздохнула. Глеб был на работе. Значит, разбираться придётся ей.
Она открыла дверь, и Алла Борисовна, не поздоровавшись, не разуваясь, прошла в квартиру. Прошла так, словно это была её собственная квартира, а Вера — случайная гостья. Тяжело дыша, свекровь плюхнулась в кресло у окна — то самое, которое Глеб когда-то притащил с помойки и сам перетянул. Кресло скрипнуло под её весом.
— Верочка, доченька, — начала Алла Борисовна, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. — Слушай, какое дело…
Вера молчала. Стояла у двери, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. Она уже знала, о чём пойдёт речь. Знала с того самого дня, как их с Глебом показали по местному телевидению — счастливых обладателей главного приза в лотерее.
Алла Борисовна продолжала. Говорила быстро, сбивчиво, постоянно облизывая губы. Вера смотрела на её рот — крупный, с опущенными уголками, накрашенный помадой неровно, так что один край был ярче другого. Свекровь рассуждала о том, как молодёжь сейчас легкомысленная, как деньги сквозь пальцы утекают, как родня должна друг другу помогать. Слово «родня» она выговаривала особенно тягуче, с нажимом.
— Вот я прикинула, — Алла Борисовна достала из сумки мятый листок бумаги. — Денису жильё надо, у него невеста намечается. Рита без машины совсем пропадает, работа далеко. Да и мне бы в санаторий съездить, давление скачет.
Вера смотрела на свекровь и думала о том, как эта женщина ни разу не приехала к ним в коммуналку. Ни разу за полтора года. А когда они купили эту квартиру — однушку на окраине, в панельном доме, с тонкими стенами и вечно текущим краном в ванной — Алла Борисовна стала появляться каждую неделю. Приезжала, садилась в это кресло и требовала, чтобы её кормили. Рита с Денисом тоже зачастили.
— Выигрыш принадлежит нам с Глебом, — тихо сказала Вера. — Вы тут ни при чём.
Алла Борисовна вскинула голову. Глаза её сузились.
— Это ещё почему? — голос свекрови стал жёстким, металлическим. — Я ему жизнь отдала! Двадцать пять лет поднимала! Силы, нервы, здоровье!
Вера усмехнулась. Она вспомнила рассказы Глеба — обрывочные, произнесённые вполголоса, когда они лежали в темноте на узкой кровати в коммуналке, и за стеной храпел сосед-пенсионер. Глеб рассказывал, как его, пятилетнего, заставляли мыть полы. Как брат Денис бил его ремнём за четвёрки. Как сестра Рита брала его велосипед и уезжала с друзьями, а он оставался во дворе один, с мокрыми от слёз щеками. Как родители купили старшим детям компьютеры, а ему отказали наотрез. Как он донашивал чужие вещи — брата, сестры. Даже девчачьи рюкзаки ему отдавали.
— Вы использовали его, — сказала Вера. Голос её дрожал, но она старалась держаться спокойно. — Всё детство. Он был вашим… слугой бесплатным.
— Слугой! — фыркнула Алла Борисовна. — Ребёнок подрастал, по хозяйству помогал. Обычное дело.
— Обычное — когда все в семье трудятся, — Вера почувствовала, как внутри неё закипает что-то горячее и тёмное. — А у вас один младший горбатился. Старшим всё дарили, а ему объедки доставались.
Алла Борисовна встала. Лицо её побагровело.
— Возмещать мне будешь! — она шагнула к Вере, и та почувствовала запах её духов — приторно-сладкий, дешёвый. — Понимаешь? Я вложения свои верну! Материнский труд!
— Не получите вы ничего.
Алла Борисовна замахнулась было, но Вера перехватила её руку. Пальцы свекрови были горячие, влажные. Вера развернула её к двери, толкнула в спину — не сильно, но настойчиво. Алла Борисовна, шатаясь, вышла на лестничную площадку. Развернулась, хотела что-то сказать, но Вера уже захлопнула дверь.
И тогда свекровь заорала. Визгливо, истерично, так что на площадке заскрипела дверь соседской квартиры.
— Я тебя уничтожу! Ты меня ещё узнаешь! Я добьюсь своего!
Вера прислонилась спиной к двери. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Она подошла к окну, раздвинула тюль и посмотрела вниз. Алла Борисовна вышла из подъезда, остановилась на тротуаре, достала телефон. Говорила что-то, размахивая свободной рукой. Потом села на скамейку у подъезда и осталась там сидеть. Просто сидеть и смотреть на окна их квартиры.
Вера отошла от окна. Села в кресло — оно ещё хранило тепло свекрови — и задумалась. Впереди был серьёзный разговор с Глебом.
Они познакомились два с половиной года назад, в кофейне на углу Садовой и Театральной. Вера заходила туда каждое утро перед работой — покупала капучино и круассан. Кофейня была маленькая, уютная, с деревянными столиками и растениями в горшках на подоконнике. Пахло там всегда одинаково: кофейными зёрнами, корицей и чем-то ванильным.
В то утро за стойкой стоял новый бариста. Молодой парень с непослушными тёмными кудрями и смуглой кожей. Глаза у него были светлые, серо-зелёные, с золотистыми искорками. Когда он улыбался, в уголках глаз появлялись морщинки.
Вера заказала капучино. Парень кивнул, повернулся к кофемашине. Движения его были точными, уверенными — он явно делал это не первый раз. Налил молоко в питчер, взбил пену. На поверхности кофе нарисовал сердечко.
— Вы новенький? — спросила Вера, принимая чашку.
— Нет, — парень улыбнулся. — Просто обычно вечером работаю. Меня Глеб зовут.
— Вера.
Она пришла в кофейню и вечером. И на следующий день тоже. Через неделю Глеб пригласил её на прогулку. Они гуляли по набережной, где ветер трепал её волосы, а чайки кричали над водой. Глеб рассказывал о себе — немного, будто выдавая информацию небольшими порциями. Учился на заочном, работал в кофейне, снимал комнату в коммуналке. О семье почти не говорил.
Вера влюбилась быстро. Глеб был внимательным, нежным. Он запоминал, какой кофе она любит, какие книги читает. Готовил божественно — пироги, супы, что-то невероятное из простых продуктов. Когда она простыла, он варил ей бульон и приносил его в кровать, укрывал одеялом. У него были тёплые, сильные руки.
Через полгода они начали жить вместе. Сняли комнату в коммуналке на двоих — так было дешевле. Комната была крошечная, метров десять, с одним окном, выходящим во двор-колодец. Обои на стенах пожелтели, линолеум протёрся. Но Вере было всё равно. Главное — они были вместе.
Глеб сделал предложение на кухне. Просто так, без всякой романтики. Поставил перед ней тарелку с яблочным пирогом — румяным, посыпанным сахарной пудрой — и сказал:
— Выходи за меня.
У него даже кольцо было. Простенькое, серебряное, без камня.
Вера заплакала. От счастья, от неожиданности.
— А когда познакомимся с родителями? — спросила она, вытирая слёзы.
— С твоими можем хоть сейчас, — Глеб улыбался, но улыбка была какая-то натянутая. — С моими… потом.
— Почему потом?
Глеб помолчал. Смотрел в окно, где на подоконнике стоял горшок с геранью — розовой, пышной. Потом вздохнул.
— Просто… если бы всё было хорошо, мы бы уже давно познакомились.
Вера хотела спросить ещё, но промолчала. Подумала: ну, у каждого свои семейные истории. Главное, что Глеб с ней.
Галина Степановна и Анатолий Михайлович встретили Глеба так, будто он всегда был частью семьи. Их маленький городок в двухстах километрах от Москвы жил своей размеренной жизнью, а их дом — старый, деревянный, с покосившейся верандой и огородом, где к осени созревали последние помидоры — казался таким уютным после столичной суеты.
Еще не успели они выйти из машины, как Галина Степановна уже летела с крыльца, вытирая руки о передник. Сначала чуть не задушила Веру в объятиях — причитала что-то о похудении и усталом виде, а потом переключилась на Глеба. Обняла так крепко, что он даже растерялся.
— Сынок мой! — приговаривала она, и в голосе слышались непрошеные слезы.
Анатолий Михайлович подошел не спеша, как и полагается мужчине. Протянул Глебу руку — сухую, жесткую от работы. Пожал так, что костяшки хрустнули, и кивнул. Но в его глазах была такая же радость, только без лишних слов.
За столом Галина Степановна доставала фотоальбомы. Показывала Глебу снимки: Вера в пышном платье на первое сентября, Вера с грамотой за победу в конкурсе рисунков, Вера на велосипеде во дворе. Мать даже надела связанный Верой свитер — серый, с косами, немного растянутый на локтях.
— Наша девочка всегда была рукодельница, — говорила Галина Степановна, и в голосе её звучала такая гордость, что Вере стало неловко.
Глеб слушал, смотрел на фотографии. Лицо его было серьёзным, задумчивым. Вера заметила, как он сглатывает, как сжимает пальцы в кулак.
— Глеб, а у тебя есть братья или сёстры? — спросила Галина Степановна.
— Есть, — Глеб отставил чашку с чаем. — Два брата. Я младший.
— Наверное, они тебя в детстве опекали? — мать улыбалась.
— Не совсем так, — Глеб взял Веру за руку. Пальцы его были холодными.
Галина Степановна хотела спросить ещё, но Анатолий Михайлович кашлянул, и она замолчала.
Вечером, когда они возвращались домой на автобусе, Вера спросила:
— Когда познакомимся с твоими?
— Не знаю, — Глеб смотрел в окно, где за стеклом мелькали огни придорожных деревень. — Я просто… я не хочу, чтобы они испортили то, что у нас есть.
— Они настолько плохие?
Глеб повернулся к ней. В глазах его было что-то тёмное, больное.
— Они… они не такие, как твои. У тебя была любовь. А у меня был долг. Разница понимаешь?
Вера прижалась к его плечу. Глеб обнял её, зарылся лицом в её волосы.
Память Глеба хранила множество картинок из детства. Яркие, чёткие, словно вырезанные ножницами из цветной бумаги.
Вот ему пять лет. Он гуляет во дворе вместе с братом Максимом — тому уже восемь. У Максима есть велосипед, и он катает на раме всех детей. Наконец, наступает очередь Глеба.
— Эй, мелкий, вали отсюда, надоел, — Максим толкает его и сажает на раму другого мальчика.
— Максим, моя очередь! — Глеб плачет от обиды.
— Ой, Глебка разнылся! Иди домой, помой пол — тогда покатаю!
Глеб бежит домой, моет пол (для него, пятилетнего, это уже не в новинку), а когда выходит во двор, Максима и след простыл. Другие дети сказали, что пришли большие ребята, и они все вместе ушли на речку.
Вот ему пять лет. Он стоит на кухне на стуле и моет посуду. Руки скользят от пены, тарелки тяжёлые. Он роняет одну — та падает на пол с грохотом, разбивается. Мать врывается на кухню, хватает его за ухо, дёргает так, что в глазах темнеет.
— Растяпа! Руки-крюки! Будешь теперь без мультиков сидеть!
А Денис с Максимом смотрят телевизор в комнате. Слышат грохот, смех матери, но не встают. Им всё равно.
Вот ему восемь. Денис проверяет у него дневник. На страницах — четвёрки, пятёрки, одна тройка по физкультуре.
— Ты что, совсем дурак? — Денис вытаскивает из штанов ремень. — Троек быть не должно. Вообще.
Глеб пытается объяснить, что не смог подтянуться, но брат не слушает. Полоса ремня обжигает спину, ноги. Глеб кричит, а мать из кухни говорит:
— Денис, не убей его там. Ужин скоро.
Вот ему двенадцать. Максим привёл домой девушку — длинноволосую старшеклассницу в короткой юбке. Родители на работе. Максим толкает Глеба в его комнату.
— Сиди тихо. Если предки придут, скажешь, что мы уроки делаем.
Глеб сидит в комнате, слышит, как за стеной смеются, целуются. Потом приходят родители. Максим выпихивает девушку к Глебу.
— Сиди здесь, молчи.
Мать открывает дверь в комнату Глеба. Видит чужую девушку. Лицо её каменеет.
— Это кто?
— Это… это моя одноклассница, — бормочет Глеб. — Мы… делаем проект.
Отец бьёт его по лицу. Один раз, коротко. Губа лопается, во рту солёный вкус крови.
— Чтобы больше никогда никого сюда не приводил. Понял?
А Максим стоит в коридоре и смотрит на него холодными глазами.
На свадьбе Глеб впервые увидел обе семьи рядом. Родители Веры приехали в светлых, праздничных костюмах. Галина Степановна несла букет цветов — огромный, яркий. Анатолий Михайлович держал в руках тонкий конверт.
Семья Глеба появилась позже. Алла Борисовна — в малиновом платье, обтягивающем массивную фигуру. Отец Борис Семёнович — сутулый, молчаливый, с серым лицом. Денис — широкоплечий, с короткой стрижкой и наглым взглядом. Максим — худощавый, с острым подбородком и хищными глазами.
Алла Борисовна подошла к молодым, протянула конверт. Конверт был толстый, пухлый.
— Вот, держите. Мы хоть и многодетные, а подарки дарим солидные, — она громко сказала это, глядя на родителей Веры.
Галина Степановна протянула свой конверт — тонкий, невесомый. Вера открыла его позже, дома. Внутри была банковская карта. На счёту лежала сумма, которой хватало на первый взнос за квартиру.
Конверт от Аллы Борисовны они открыли при ней. Там были купюры по сто рублей. Много купюр, но мелких. Тридцать тысяч.
Алла Борисовна улыбалась, ожидая благодарности.
Глеб обнял Веру за плечи и сказал:
— Спасибо.
Только и всего.
После свадьбы жизнь покатилась быстро. Глеб устроился на новую работу — менеджером в торговую компанию. Вера получила повышение в офисе, где работала бухгалтером. Они копили, считали каждый рубль. Глеб по вечерам ездил на такси — за рулём ему было спокойно, можно было думать, молчать. Деньги уходили на ипотеку, на еду, на коммуналку.
Квартиру они купили через год. Однушку в панельном доме на окраине. Четырнадцатый этаж, вид на промзону. Но это было своё. Их.
На новоселье Глеб пригласил всех. Родители Веры приехали с пирогами и вареньем. Семья Глеба — с пустыми руками и требовательными взглядами.
Алла Борисовна ходила по квартире, трогала мебель, заглядывала в шкафы.
— Ну что ж, неплохо устроились, — говорила она. — Можно и нас почаще приглашать.
После этого визиты начались. Денис приезжал с девушкой Кристиной — оба садились за стол и требовали, чтобы их кормили. Максим заявлялся по вечерам, пил пиво на кухне, смотрел футбол. Алла Борисовна приходила по выходным и сидела в кресле у окна, рассказывая, как ей тяжело, как мало денег на пенсию.
Глеб молчал. Кормил их, наливал чай. Вера видела, как у него дёргается скула, как он сжимает кулаки под столом.
Однажды она спросила:
— Почему ты им разрешаешь?
— Потому что если я скажу «нет», начнётся война, — Глеб смотрел в окно. — А я устал воевать. Я всю жизнь воевал.
Выигрыш случился в октябре.
Вера пошла на почту отправить документы — бухгалтерские отчёты в налоговую. Стояла в очереди, смотрела на стенд у окошка. Там висел яркий плакат с золотыми буквами: «Мечты сбываются». Лотерея. Главный приз — десять миллионов рублей.
Вера подумала о квартире. О своей квартире, не съёмной, не ипотечной. О том, как они с Глебом будут жить без этого вечного давления долга, без необходимости считать каждую копейку.
Когда подошла её очередь, она попросила один билет. Просто так. На удачу.
Дома стёрла защитный слой монеткой. Увидела сумму и не поверила. Проверила три раза. Потом позвонила на горячую линию лотереи. Оператор подтвердил: да, выигрыш настоящий. Десять миллионов. Минус тринадцать процентов налог.
Когда Глеб пришёл с работы, она молча протянула ему билет.
— Это что? — он смотрел на цифры, не понимая.
— Мы выиграли. Десять миллионов.
Глеб сел на диван. Молчал минуты три. Потом обнял её.
— Значит, квартира будет, — сказал он тихо.
— Будет. Своя.
Неделю они никому не рассказывали. Оформляли документы, ждали перевода денег. Когда деньги пришли — уже за вычетом налога, восемь миллионов семьсот тысяч — Вера почувствовала, как внутри что-то расправляется. Словно крылья.
Глеб вспомнил о долге. Год назад, когда они переезжали в эту квартиру, Алла Борисовна одолжила им сто пятьдесят тысяч на мебель. Одолжила с неохотой, со вздохами, но одолжила. С тех пор при каждом визите напоминала об этом долге.
— Съезжу к матери, отдам, — сказал Глеб. — Закроем эту тему навсегда.
Вера кивнула. Она понимала: долг тяготил его.
Глеб приехал к матери в субботу. Алла Борисовна открыла дверь в засаленном халате, с папильотками на голове.
— Ты чего припёрся? — она не пригласила его войти.
— Деньги принёс. Долг верну, — Глеб протянул конверт.
Алла Борисовна взяла конверт, пересчитала купюры. Посмотрела на сына.
— Откуда деньги? Взял где-то в долг ещё больший?
— Нет. Вера в лотерею выиграла.
— Сколько? — глаза свекрови сузились.
Глеб понял, что ошибся. Но было поздно.
— Десять миллионов. Ну, восемь с учётом налога.
Алла Борисовна замерла. Потом шагнула назад, пропуская сына в квартиру.
— Заходи. Поговорим.
В комнате на диване сидели братья Глеба — Денис и Максим. Денису было тридцать два, Максиму — двадцать восемь. Оба безработные, оба жили с матерью.
— Глебушка приехал! — объявила Алла Борисовна. — У него новости.
Глеб стоял в дверях, чувствуя, как сжимается желудок.
— Какие новости? — Денис поднялся с дивана. Широкоплечий, с короткой стрижкой.
— Его жёнушка в лотерею выиграла. Восемь лимонов, — Алла Борисовна говорила с каким-то злорадством.
Максим присвистнул.
— Ничего себе. Везунчики.
Алла Борисовна подошла к Глебу.
— Значит, так. Денису квартира нужна, у него девушка появилась. Максиму тоже жильё надо, он же не может вечно со мной жить. И мне на лечение денег дай, здоровье совсем не то.
— Это Верины деньги, — сказал Глеб тихо. — Не мои.
— Ты её муж. Значит, общие.
— Нет. Выигрыш в лотерее — это личное имущество. По закону даже между супругами не делится.
Алла Борисовна смотрела на него, не веря.
— Что ты несёшь?
— Правду. Квартира, которую мы на эти деньги купим, тоже будет личной собственностью Веры. Я к ним отношения не имею.
Денис шагнул вперёд.
— Ты охренел, брат? Семья — это семья. Мы всегда друг другу помогали.
Глеб усмехнулся.
— Вы мне никогда не помогали. Вы меня использовали.
Он развернулся и вышел из квартиры.
На следующий день в дверь их квартиры стала звонить Алла Борисовна.
После того скандала свекровь исчезла на неделю. Вера думала: может, отстанет. Но нет.
Алла Борисовна звонила Глебу на работу. Писала сообщения. Приходила к их дому и сидела на скамейке у подъезда — часами. Вера видела её из окна. Свекровь сидела, укутанная в пуховик, и смотрела вверх, на их окна.
— Она сумасшедшая, — говорила Вера.
Глеб молчал. Он похудел за эту неделю, осунулся. По утрам подходил к окну и смотрел вниз, на скамейку. Иногда Аллы Борисовны там не было. Иногда была.
Однажды вечером телефон Глеба зазвонил. Неизвестный номер. Он взял трубку.
— Глеб Борисович? — незнакомый женский голос. — Это из больницы имени Склифосовского. Ваша мать у нас. С ней случился приступ. Вам нужно приехать.
Глеб побледнел.
— Что случилось?
— Инфаркт. Состояние тяжёлое. Приезжайте.
Они приехали в больницу ночью. Коридор был длинным, пустым, пах хлоркой и чем-то кислым. Алла Борисовна лежала в реанимации. Врач — молодая женщина с усталыми глазами — вышла к ним.
— Обширный инфаркт. Она в сознании, но состояние нестабильное. Нужна операция. Срочно.
— Какая операция? — Глеб говорил тихо, сипло.
— Стентирование. Иначе… — врач не закончила фразу, но и так было понятно.
— Сколько стоит?
— Бесплатно по полису, но очередь большая. Ждать придётся недели две, может, месяц. За деньги можем сделать послезавтра. Около восьмисот тысяч.
Глеб кивнул. Молчал. Вера взяла его за руку — ладонь была холодная, влажная.
— Можно её увидеть? — спросил Глеб.
Врач кивнула.
Алла Борисовна лежала на больничной койке. Лицо её было серым, губы — синеватыми. К руке были подключены капельницы, на груди — датчики. Она дышала тяжело, прерывисто.
Увидев Глеба, она попыталась улыбнуться.
— Сынок… — голос её был слабым, хриплым.
Глеб сел на стул рядом с кроватью. Вера осталась стоять у двери.
— Мама, тебе нужна операция, — сказал Глеб.
— Знаю, — Алла Борисовна закрыла глаза. — Сынок… прости меня.
Глеб молчал.
— Я плохая мать. Знаю. Я вас неправильно воспитывала, — она говорила медленно, с паузами. — Денис с Ритой… они сильные. А ты… ты был слабый. Я думала, если тебя закалять, ты станешь сильнее.
— Я стал сильнее, — тихо сказал Глеб. — Но не благодаря тебе. Вопреки.
Алла Борисовна открыла глаза. Они были влажными.
— Я не прошу денег. Просто… не хочу умирать. Мне страшно.
Глеб встал. Подошёл к окну. Там, за стеклом, было темно. В отражении он видел мать на кровати, Веру у двери.
— Я подумаю, — сказал он.
Они вернулись домой под утро. Сидели на кухне, пили чай. Вера смотрела на Глеба. Он был бледный, губы поджаты.
— Ты заплатишь? — спросила она.
— Не знаю, — Глеб потёр лицо руками. — Блин, Вера, я не знаю.
— Она токсичная. Она тебя всю жизнь использовала.
— Это моя мать.
— Она не была тебе матерью, — голос Веры был жёстким. — Она была надсмотрщиком.
Глеб встал, прошёлся по кухне.
— Ты не понимаешь. Если я не помогу, она умрёт. И я буду знать, что мог спасти. А если помогу… они будут думать, что могут и дальше нас использовать.
— Тогда поставь условие, — Вера тоже встала. — Заплати за операцию, но скажи: это последнее. Больше ни копейки. Пусть исчезнут из нашей жизни.
Глеб посмотрел на неё.
— А если они не согласятся?
— Тогда пусть ждут очередь по полису.
Глеб сел обратно. Молчал долго. Потом кивнул.
— Хорошо. Давай так и сделаем.
На следующий день Глеб приехал в больницу. С ним были Денис и Максим. Они стояли в коридоре, курили у окна. Увидев Глеба, подошли.
— Ну что, младший, поможешь матери? — Денис усмехался.
— Помогу, — сказал Глеб. — Заплачу за операцию. Но с условием.
— С каким? — Максим скрестил руки на груди.
— После этого вы исчезаете из нашей жизни. Навсегда. Никаких звонков, визитов. Ничего.
Денис рассмеялся.
— Ты серьёзно? Брат, мы же семья.
— Нет, — Глеб смотрел ему в глаза. — Мы не семья. Вы были моими мучителями. И я больше не хочу вас видеть.
Максим шагнул вперёд.
— Ты обязан нам помочь. Она наша мать. И твоя тоже.
— Я помогу ей. Но вам — нет.
— Мы не согласны, — Денис говорил жёстко. — Либо помогаешь всем, либо не помогаешь никому.
Глеб развернулся и пошёл к выходу.
— Куда ты?! — закричал Максим. — Ты что, мать оставишь умирать?!
Глеб остановился. Не оборачиваясь, сказал:
— У неё есть полис. Пусть ждёт очередь.
Вышел из больницы. Сел в машину. Руки дрожали так, что он не мог завести двигатель. Он сидел, положив голову на руль, и плакал.
Неделю Глеб был как в тумане. Ходил на работу, возвращался домой, молчал. Вера не настаивала на разговорах. Просто была рядом.
Телефон Глеба разрывался от звонков. Денис, Максим, неизвестные номера. Он не брал трубку.
Однажды вечером позвонила Галина Степановна.
— Глеб, сынок, что у вас случилось? — голос её был обеспокоенным. — Вера говорит, ты переживаешь.
Глеб рассказал. Коротко, без деталей. Галина Степановна слушала, не перебивая.
— Сынок, — сказала она, когда он закончил. — Приезжайте к нам. Хоть на несколько дней.
— Спасибо, мам.
— Держитесь, сынок.
Глеб положил трубку. Сел на диван. Вера села рядом, обняла его.
— Ты хочешь изменить решение? — спросила она.
— Нет, — Глеб покачал головой. — Но мне страшно.
— Мне тоже.
Они сидели так до утра.
Через две недели позвонил Денис.
— Мать умерла, — сказал он. Голос был ровным, без эмоций. — Не дождалась операции. Похороны послезавтра.
Глеб приехал на похороны. Вера была с ним. Они стояли в стороне, у ограды кладбища. Денис и Максим не подходили, даже не смотрели в их сторону.
Гроб опустили в землю. Священник читал молитву. Ветер трепал чёрные ленты на венках.
Глеб стоял, сжав челюсти. Лицо его было каменным. Вера держала его за руку.
Когда все разошлись, Глеб подошёл к могиле. Постоял, глядя на свежий холм земли.
— Прости, — сказал он. — Если можешь.
Они уехали.
Прошёл месяц. Глеб почти не разговаривал. Уходил на работу, возвращался, садился у окна и молчал. Вера видела, как он тает на глазах. Скулы обозначились резче, под глазами залегли тени.
Однажды вечером она села рядом с ним.
— Глеб, мы не можем так жить.
— Я знаю, — он не смотрел на неё. — Прости.
— Ты сделал свой выбор. Трудный. Но это твой выбор.
— А если он был неправильным?
— Не было правильного варианта, — Вера взяла его лицо в ладони. — Любой выбор был бы болезненным.
Глеб наконец посмотрел на неё. Глаза его были красными.
— Я хотел свободы. А получил вину.
— Вина пройдёт. Когда-нибудь. А свобода останется.
Глеб обнял её. Крепко, отчаянно. Вера гладила его по спине, по волосам.
— Мы справимся, — шептала она. — Вместе справимся.
Ещё через месяц Вера узнала, что беременна. Тест показал две полоски — яркие, чёткие. Она сидела в ванной, смотрела на пластиковую палочку и плакала. От радости и от страха одновременно.
Вечером она сказала Глебу. Он смотрел на тест, и лицо его медленно менялось. Словно что-то внутри оттаивало.
— Правда? — спросил он.
— Правда.
Глеб обнял её. Прижал к себе. Вера слышала, как бьётся его сердце.
— Я буду хорошим отцом, — сказал он. — Я не повторю их ошибок.
— Знаю, — Вера улыбалась сквозь слёзы. — Ты будешь лучшим отцом.
Они позвонили Галине Степановне. Та кричала от радости, плакала, требовала, чтобы они немедленно приехали.
— Мы приедем, — обещала Вера. — Скоро.
Глеб взял её за руку.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— За то, что ты рядом. За то, что не ушла.
Вера поцеловала его.
— Я никуда не уйду. Мы вместе. Всегда.
Прошёл год. Вера родила дочь. Назвали Машей. Маленькая, с тёмными кудрями, как у отца, и серыми глазами.
Глеб не спал ночами — качал её, пел колыбельные хриплым голосом. Иногда Вера просыпалась и видела: он сидит в кресле у окна, прижимая к груди дочь, и плачет беззвучно. Слёзы текут по щекам, капают на детское одеяльце.
Она подходила, обнимала его. Ничего не говорила.
Галина Степановна с Анатолием Михайловичем купили квартиру в их доме. Этажом ниже. Приходили каждый день, приносили пироги, нянчили Машу. Галина Степановна смотрела на Глеба особым взглядом — тёплым, но грустным. Понимала.
Денис и Рита больше не звонили. Исчезли, словно их никогда не было.
Однажды вечером, когда Маша спала в кроватке, раскинув ручки, Глеб достал из ящика старую фотографию. Алла Борисовна, молодая, лет тридцати, держит на руках младенца. Улыбается в камеру. Глеб смотрел на этот снимок долго, провёл пальцем по выцветшей бумаге.
— Она любила меня? — спросил он тихо.
Вера села рядом, взяла его за руку.
— Не знаю. Наверное, по-своему.
Глеб убрал фотографию обратно в ящик.
В соседней комнате Маша всхлипнула во сне. Глеб встал, пошёл к ней, поправил одеяло. Погладил по голове. Маша улыбнулась, не просыпаясь.
Вера стояла в дверях, смотрела на них. На мужа и дочь. За окном шёл снег. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, засмеялись люди.
Глеб вернулся, обнял Веру. Они стояли так, молча, слушая тишину своей квартиры.
Жизнь продолжалась.
— Собирай вещи и проваливай. Дом бабушка оставила мне