Лариса сидела на скамейке в больничном коридоре и смотрела на свои руки. Ногти коротко обстрижены, кожа на пальцах шершавая — от дешёвого моющего средства, которым она мыла посуду. На костяшках шелушилось. Раньше она мазала кремом, но последние месяцы как-то забывала. Руки стали какие-то чужие. Старые.
За дверью кабинета врач говорил негромко, но слова просачивались сквозь тонкую фанеру: «перегрузка», «необходим покой». Лариса знала, что покоя не будет.
Покой — это роскошь, которую они не могли себе позволить уже год и три месяца. С того самого дня, когда Валентина Сергеевна ворвалась к ним в квартиру с новостью о свадьбе младшего сына.
Квартира у них была небольшая — двушка, на четвёртом этаже панельной девятиэтажки. Окна выходили во двор, где по вечерам собирались подростки у подъезда, смеялись и слушали музыку из телефонов. Кухня — семь метров, холодильник ещё советский, но работал исправно, линолеум местами протёрся до основания.
Когда Лариса мыла полы, она всегда задерживалась у входной двери — там линолеум был почти белым от времени, и ей казалось, что это место особенно хранит память обо всех, кто переступал порог их дома. Валентина Сергеевна переступала его часто. Слишком часто.
В тот первый раз свекровь даже не сняла сапоги — ворвалась прямо в обуви, оставив на чистом полу мокрые следы от осеннего снега. Глеб ещё не успел снять куртку после работы, когда мать уже обхватила, прижала к себе — маленького, как в детстве, хотя ему было тридцать два.
— Глебушка, родной, — она говорила быстро, захлёбываясь словами, — у Виталика всё получилось! Представляешь? Он её уговорил! Эта Инесса согласилась наконец!
Валентина Сергеевна была невысокой, полноватой женщиной с крашеными в тёмно-рыжий волосами и вечным тональным кремом, ложившимся неровными пятнами на щеках.
Ей было пятьдесят восемь, но она упорно пыталась выглядеть на сорок пять — красила губы ярко-алой помадой, носила блузки с рюшами и всегда на небольшом каблуке, хотя ноги давно болели и распухали к вечеру.
Лариса видела, как свекровь иногда, присев на кухне, тайком массировала ступни, морщась от боли. Но при Виталике она всегда была бодрой, смеющейся, готовой на всё.
Глеб посмотрел на мать — не понял, о чём она. Лицо у него было серое от усталости, глаза красные. Он работал сварщиком на, тридцать восемь тысяч получал. Лариса в магазине хозтоваров за прилавком стояла, девятнадцать приносила. Вместе пятьдесят семь выходило. Коммуналка, продукты, проезд — всё съедало. На куртку новую полгода копить надо было.
— Помнишь, какая семья у Инессы? — Валентина Сергеевна сняла пальто, прошла на кухню, села за стол, словно это был её дом. — Отец владеет сетью автосервисов, мать держит три салона красоты. Деньги как вода! Вот теперь и Виталик при деле будет!
Лариса стояла у плиты и помешивала макароны. Она молчала. Она вообще научилась молчать в присутствии Валентины Сергеевны — это был единственный способ не сказать лишнего.
Свекровь была из тех людей, которые не выносят тишины и заполняют её собой целиком. Она говорила о свадьбе, о том, какой будет ресторан, какое платье должна надеть невеста, какие подарки они получат. Говорила и говорила, пока Глеб не перебил её негромко:
— Мам, при чём тут мы? Это их свадьба.
Валентина Сергеевна замолчала и посмотрела на старшего сына так, будто он предал её. Лариса видела это выражение много раз — обида, смешанная с непониманием, словно мир внезапно перестал вращаться в нужную сторону.
— Я решила сама оплатить торжество, — произнесла свекровь наконец, и в голосе её зазвучала гордость. — Хочу показать, что мы не нищие какие-то. Что мы достойная семья.
Глеб открыл рот, но Валентина Сергеевна уже продолжала:
— Возьму кредит. Миллион дадут точно. Я уже прикидывала — ресторан, кортеж, платье, фотограф. Уложимся. А ты, Глебушка, не мог бы немного помочь? Ну, тысяч триста хотя бы?
Лариса почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она обернулась, увидела, как Глеб смотрит в пол, и поняла, что сейчас он скажет «нет». Он всегда так делал — сначала смотрел в пол, собирался с духом, а потом отказывал. Но в этот раз получилось иначе. Глеб усмехнулся — коротко, сухо — и ответил:
— Мам, я сам свадьбу не играл. Зачем мне братову оплачивать?
Свекровь поджала губы. Лариса видела, как дрогнули её пальцы на коленях. Валентина Сергеевна встала, натянуто улыбнулась и ушла, не попрощавшись и не сказав ни слова.
Свадьба Виталика и Инессы состоялась через три месяца. Лариса с Глебом не были на ней — Валентина Сергеевна пригласила их как-то вскользь, мимоходом, и они поняли, что их присутствие необязательно. Глеб даже сделал вид, что обрадовался — не нужно покупать костюм, придумывать подарок.
Но Лариса видела, как он несколько вечеров подряд листал телефон, заходил в соцсети, смотрел фотографии с торжества. Ресторан был дорогой — с колоннами и хрустальными люстрами, невеста в платье, гости в вечерних нарядах. Лариса заметила Валентину Сергеевну на одном из снимков — она стояла рядом с женихом и невестой, улыбалась широко, почти неестественно, и в этой улыбке читалось всё: триумф, гордость и что-то ещё — отчаянная попытка доказать, что она не хуже других.
После свадьбы свекровь не появлялась месяца два. Лариса была только рада — жить стало легче без её визитов, без её причитаний и просьб. Но однажды вечером, когда Глеб пришёл с работы, он был мрачнее обычного. Разулся, прошёл на кухню, молча выпил чай. Лариса знала, что нужно подождать — он сам расскажет.
— Виталик звонил, — сказал Глеб наконец. — Попросил денег.
Лариса вздохнула. Она знала, что это случится.
— Сколько?
— Сто пятьдесят тысяч. Говорит, что тёща с тестем обиделись на них из-за какой-то ерунды и перестали помогать. А они привыкли жить красиво.
— И ты что ответил?
— Что нет у нас таких денег. — Глеб потёр лицо ладонями. — Он к маме пошёл. А мама вся в долгах. Свадьба-то не миллион обошлась, а почти два. Она у родственников ещё занимала. Теперь сама не знает, как расплачиваться.
Лариса молчала. Она представляла, как Валентина Сергеевна сидит в своей однокомнатной квартирке — такой же панельной, как у них, только ещё меньше — и считает, сколько кому должна.
Свекровь держала небольшую торговую точку на рынке, продавала бижутерию и дешёвую косметику. Выручка была копеечная, едва хватало на жизнь. Но она всегда мечтала о большем. Особенно для Виталика.
Лариса помнила, как однажды, года три назад, они с Глебом заехали к свекрови, и та показывала фотографии в телефоне — Виталик на море, Виталик с красивой девушкой. Валентина Сергеевна говорила тогда с придыханием: «Он так много добился! Всё сам, всё своими руками!»
Лариса молчала, а Глеб тогда усмехнулся и сказал: «Мам, он же на съёмной квартире живёт и в службе доставки работает». Валентина Сергеевна посмотрела на старшего сына с такой обидой, что он больше никогда не заговаривал о младшем брате в её присутствии.
Через неделю позвонила Валентина Сергеевна. Лариса была дома одна — Глеб ушёл на смену рано утром. Свекровь говорила срывающимся голосом, сбивчиво, и Лариса с трудом разбирала слова:
— Лариса, родная, выручай! У Виталика беда! Ему срочно нужны деньги на лечение! В Москву надо ехать, к специалисту!
— Что случилось? — Лариса сжала телефон.
— Говорят, с сердцем проблемы. Срочно, понимаешь? Глеб может кредит взять? Тысяч пятьсот хотя бы?
Лариса почувствовала, как внутри что-то оборвалось.
— Валентина Сергеевна, мы сами кредиты отдаём. У нас нет возможности…
— Лариса! — голос свекрови взлетел до крика. — Это же его брат! Неужели ты не понимаешь? Он может умереть!
— Но почему Глеб должен… — начала Лариса, но свекровь уже бросила трубку.
Вечером Валентина Сергеевна поймала Глеба на выходе с завода. Он рассказывал об этом потом тихо, с какой-то обречённостью. Мать стояла у проходной, плакала, хваталась за его руку, умоляла. Говорила, что Виталик в больнице, что счёт идёт на дни, что только он, Глеб, может спасти младшего брата. Рабочие проходили мимо, оглядывались, и Глебу было стыдно — стыдно за мать, за её слёзы, за то, что он не может просто развернуться и уйти.
Они поехали в банк прямо с завода. Глеб был в рабочей одежде, пахнущей металлом и маслом, Валентина Сергеевна сидела рядом и всё повторяла: «Спасибо, сынок, спасибо. Я верну. Обязательно верну. Только чуть-чуть переждать надо». Кредит одобрили быстро — пятьсот тысяч на пять лет.
Когда Глеб вернулся домой, Лариса уже всё поняла по его лицу. Он был бледный и обреченный. Сел за стол. Положил голову на руки и просидел так минут двадцать, не говоря ни слова. Лариса подошла, положила руку ему на плечо, но он не пошевелился.
— Она сказала, на лечение, — произнёс Глеб наконец. — Мама клялась, что на лечение Виталика.
Лариса ничего не ответила. Она просто прошла в комнату, легла на кровать и закрыла глаза. В голове крутилась одна мысль: как они теперь будут жить?
На следующий день Виталик приехал к ним сам. Лариса открыла дверь и увидела деверя — высокого, широкоплечего, в модной куртке и начищенных ботинках. Он был похож на Глеба. Те же серые глаза, тот же прямой нос, — но в нём было что-то другое. Беззаботность, что ли.
— Лар, Глебка дома? — спросил он, проходя в прихожую, даже не дожидаясь приглашения.
— На работе, — коротко ответила Лариса.
— А, ну ладно. Передай ему спасибо. Мать сказала, он выручил. Молодец, короче. Я верну, как только поправлюсь.
Лариса посмотрела на него внимательно — он выглядел абсолютно здоровым. Щёки румяные, глаза ясные, движения лёгкие.
— Виталий, а что с тобой? — спросила она медленно. — Мама говорила, с сердцем проблемы.
Виталик усмехнулся, махнул рукой:
— Да нормально всё. Просто денег нужно было. Инесска без денег жить не может, а тёща с тестем вообще крохоборы редкие. Из-за какой-то фигни вообще отрезали нас. Ну, я к маме, а она к Глебке направила. Он же правильный, всегда при деньгах.
Лариса стояла и смотрела на деверя. Слова не выстраивались в голове — казалось, что мир вокруг стал каким-то нереальным, перевёрнутым.
— Ты хочешь сказать, что никакого лечения нет? — произнесла она наконец тихо.
— Ну а как по-другому? — Виталик пожал плечами. — Глебка бы не дал просто так. А мать молодец, придумала. Она у нас мастер на выдумки.
Виталик ушёл. Лариса закрыла за ним дверь и прислонилась к косяку. Потом села прямо на пол в прихожей. Не плакала. Просто сидела. Линолеум холодный был под ногами, сквозь джинсы чувствовался.
Глеб узнал правду вечером. Лариса рассказала коротко, без эмоций, словно зачитывала приговор. Он слушал, стоя посреди комнаты, и лицо его не менялось — только скулы напряглись, да кулаки сжались. Потом молча прошёл в ванную, закрылся там и просидел минут сорок. Когда вышел, глаза были красные.
— Я позвонил матери, — сказал Глеб глухо. — Она ответила, что всё правильно сделала. Что иначе Виталик остался бы без денег, а Инесса от него ушла бы. Что я должен понять её и помочь брату, раз уж сам живу нормально.
— Нормально? — переспросила Лариса. — Мы теперь будем отдавать кредит пять лет.
Глеб опустил голову. Он был всегда из тех мужчин, которые отвечают за семью, которые не жалуются и тянут всё на себе. Но сейчас, стоя посреди их маленькой комнаты с шаткими старыми креслами и телевизором на тумбе, он выглядел сломленным.
— Я сказал ей, что больше никогда не дам ни копейки, — произнёс Глеб тихо. — Она ответила, что я эгоист и отреклась от меня. И бросила трубку.
Ночью Лариса не спала. Лежала, слушала, как Глеб дышит тяжело. Считала в уме. Мясо совсем покупать перестанут. Куртку старую ещё год точно носить придётся. На автобусе ездить нельзя будет — пешком. А ещё телефон, интернет, электричество. Она считала и понимала, что не сходится. Совсем не сходится.
Первые месяцы были особенно тяжёлыми. Лариса научилась варить супы из костей с одной картошки с луком, покупать хлеб в конце дня по уценке, шить дырки на одежде. Глеб взял подработку — по выходным чинил заборы и ворота у соседей за три-четыре тысячи. Он приходил домой уставший, с красными глазами, опускался на диван и засыпал, не раздеваясь.
Валентина Сергеевна не звонила. Виталик тоже. Лариса иногда заходила в соцсети и видела фотографии деверя с Инессой — они были в кафе, в торговом центре, на каких-то мероприятиях. Улыбались, обнимались, жили так, будто у них не было никаких проблем. Деньги, которые Глеб отдал, закончились через четыре месяца. Инесса подала на развод.
Лариса узнала об этом случайно — встретила на улице знакомую, которая работала у его тещи в салоне. Та рассказала, что Инесса ушла от него, как только деньги кончились, вернулась к родителям, а Виталика выгнали из съёмной квартиры за долги. Теперь он живёт у матери, спит на раскладушке на кухне.
Лариса не рассказала об этом Глебу. Зачем? Чтобы он ещё больше винил себя?
Но через неделю Глеб сам всё узнал. Встретил Виталика у магазина — тот выглядел печально. Глеб рассказывал об этой встрече коротко:
— Он сказал, что всё проср*л. Что Инесса оказалась меркантильной. Что мать его достала своими причитаниями. Потом добавил, что я молодец, что сумел жениться на нормальной. И ушёл.
Лариса слушала мужа и чувствовала, как внутри всё сжимается. Глеб сидел на кухне, смотрел в одну точку и молчал. Потом вдруг поднялся, прошёл в ванную, и Лариса услышала, как его просто выворачивает. Она вскочила, подошла к двери, но Глеб не открыл. Только сказал сквозь дверь:
— Всё нормально. Просто желудок прихватило.
Но Лариса знала, что это не желудок. Это накопленная усталость, обида, бессилие. Глеб начал уставать сильнее обычного — приходил с работы и сразу ложился, жаловался на головные боли, на тяжесть в груди. Лариса просила его сходить к врачу, но он отмахивался:
— Некогда. Да и деньги на врачей у нас нет.
Весной, когда снег только начал таять, Глеб не пришёл домой вовремя. Лариса ждала час, два, три. Звонила на телефон — не отвечал. В восемь вечера позвонил незнакомый номер. Мужской голос сказал, что Глеб в больнице. Гипертонический криз. Его привезли прямо с завода.
Лариса вызвала такси. Приехала в больницу. Увидела мужа в коридоре — бледного, с закрытыми глазами. Врач говорил что-то про перегрузку, про необходимость покоя, про таблетки, которые нужно пить постоянно. Лариса кивала, но ничего не слышала. Она просто смотрела на Глеба и думала о том, что всё это — из-за одного телефонного звонка, одной лжи, одной попытки угодить.
Глеба выписали через три дня. Дали больничный на две недели, прописали лекарства на четыре тысячи в месяц. Лариса считала: кредит, четыре тысячи лекарства, коммуналка, еда, проезд и муж на больничном. Не сходилось.
Она сидела на кухне, когда Глеб вышел из комнаты — медленно, придерживаясь за стену. Сел напротив, посмотрел на жену. Лариса увидела в его глазах то, чего раньше не было — пустоту. Он больше не верил, что всё наладится. Не надеялся на лучшее. Просто принял как данность, что так будет всегда.
— Прости, — сказал Глеб тихо.
— За что? — Лариса взяла его руку — холодную, с набухшими венами.
— За всё.
Валентина Сергеевна так и не позвонила узнать, как дела у старшего сына. Виталик тоже. Кредит висел над ними ещё четыре года и два месяца. Лекарства нужно было пить теперь пожизненно.
А во дворе по-прежнему собирались подростки, смеялись и слушали музыку из телефонов, и жизнь шла дальше — тяжёлая, упрямая, непрощающая ошибок.
Вернувшийся домой поздно ночью Саша не застал жену. Его встретила мать