Вера сидела на кухне, держа в руках квитанцию. Цифры расплывались перед глазами: пять тысяч четыреста семьдесят два рубля за электричество. За месяц. За дачу, где никто не живёт.
Она провела пальцем по строчкам. Обычно приходило рублей пятьсот — пустой дом, холодильник отключён, изредка заезжали проверить. А тут — будто там целое производство работало. Стиральные машины, обогреватели, морозильные камеры.
Игорь вошёл на кухню, налил себе воды. Вера подняла глаза:
— Посмотри.
Он взял квитанцию, пробежался взглядом, пожал плечами:
— Ошибка, наверное. Позвони, разберутся.
— Какая ошибка? — Вера встала, подошла ближе. — Игорь, ты правда ничего не знаешь?
Он отвёл взгляд. Вот так — быстро, виновато. И она поняла: знает.
— Я еду туда. Сегодня.
— Верка, не надо… — он попытался взять её за руку, но она отстранилась.
— Ключи где?
— На полке, но…
Больше она не слушала.
Автобус тарахтел по разбитой дороге, Вера смотрела в окно на пригородные посёлки, огороды, покосившиеся заборы. Участок был в двадцати километрах от города — обменяла три месяца назад бабушкину квартиру на эти шесть соток с домиком. Тогда казалось разумным решением.
Вера закрыла глаза, и сразу всплыло: июнь, душное кафе, золовка Оксана плюхается на стул напротив, от неё веет резкими духами и чужой уверенностью.
«Слушай, у мамули юбилей! Давай подарим ей дачу! Она всю жизнь мечтала об огороде».
Вера тогда сидела, сжимая чашку остывшего кофе, и думала о том, что бабушки нет уже три месяца. Что однокомнатная хрущёвка на окраине — последнее, что от неё осталось. Пятый этаж, кухня шесть метров, совмещённый санузел. Дом под снос, аварийный. Бабушка умерла в феврале — тихо, во сне. Вера нашла её утром, когда приехала с конфетами, как каждое воскресенье.
«Дом может сгореть, обрушиться, — говорила Оксана, сверяясь с листочком, где были нацарапаны цифры. — А тут участок в черте города, шесть соток! Обмен через посредников, быстро, чисто. У меня телефон есть».
Вера тогда молчала. Алевтина Фёдоровна, свекровь, действительно всю жизнь мечтала о даче. Говорила об этом постоянно: «Вот бы свои огурчики, помидорчики, ягодку». Намекала, что сын должен обеспечить матери достойную старость. Вера слушала, кивала, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение.
Она не хотела дарить свекрови дачу. Не хотела обменивать бабушкину квартиру на что-то, что потом заберут, присвоят, сделают своим. Но Игорь поддержал сестру.
Вера подписала бумаги у посредника. Аккуратный мужчина в костюме, документы вроде законные, участок существует. Когда Игорь предложил оформить на мать, Вера сказала твёрдо: «Нет. Это моё».
Он обиделся тогда. Молчал два дня.
Автобус затормозил у поворота, Вера вышла. Дальше пять минут пешком по грунтовке. Июльское солнце било в темя, пыль забивалась в сандалии. Калитка была приоткрыта — Вера толкнула её и замерла.
Участок выглядел обжитым. На грядках краснели помидоры, зеленели огурцы, кусты смородины были аккуратно подвязаны. Дорожка подметена, на крыльце стояли резиновые сапоги — не её.
Вера медленно пошла к дому. На крыльце, в старом выцветшем фартуке, сидела Алевтина Фёдоровна. В руках у неё была эмалированная миска с ягодами.
— Ой, Верочка! — свекровь даже не удивилась. — А я клубничку собираю. На компот.
Вера стояла, не в силах вымолвить слово. Алевтина Фёдоровна продолжала перебирать ягоды, крупные, спелые:
— Игорёк ключи дал. Сказал, что ты не против. Тут каждый день работа — огород сам себя не прополет! Я с утра приезжаю, до вечера тружусь. Зато как хорошо! Воздух, природа, свои овощи.
— Вы… — Вера сглотнула. — Вы здесь живёте?
— Ну, живу — громко сказано. Приезжаю. Игорёк возит иногда, иногда на автобусе. Оксанка тоже была пару раз, помогала.
Вера молча прошла мимо свекрови в дом. Пахло борщом и свежим укропом. На кухне в мойке лежала посуда — три тарелки, кастрюля, сковорода. На столе стояли банки с вареньем, на подоконнике — электросушилка, жужжащая, горячая. Вера выдернула вилку из розетки.
Прошла в спальню. На кровати лежало чужое бельё — застиранное, старое, пахнущее нафталином. В углу стояла картонная коробка. Вера подошла, заглянула внутрь — и сердце сжалось.
Бабушкины вещи.
Фотографии в потрескавшихся рамках. Вязаная салфетка, которую бабушка стелила на комод. Статуэтка фарфоровой балерины — Вера дарила её, когда ей было четырнадцать, на восьмое марта. Бабушка так радовалась тогда, поставила на самое видное место. Всё было свалено в коробку — небрежно, как хлам.
Вера вспомнила, как в двенадцать лет переехала к бабушке. Родители развелись, мать ушла, отец запил. Бабушка забрала её в хрущёвку, спала на раскладушке на кухне, а внучке отдала единственную комнату. «Тебе учиться надо, деточка. Ты умная девочка».
Теперь по воскресеньям Вера приезжала, пила чай с вареньем, рассказывала про работу. Бабушка слушала, не перебивая. Просто слушала — и этого было достаточно.
— Это что? — Вера вышла на крыльцо с фотографией в руках. На ней бабушка держала маленькую Веру на руках, обе улыбались.
— А, это… — Алевтина Фёдоровна отмахнулась. — Хлам старый. Хотела выбросить, да руки не дошли. Ты ж сама дачу подарила, вот я и…
— Я никогда не дарила вам дачу, — голос у Веры был тихим, но твёрдым. — И это не хлам. Это вещи моей бабушки.
— Ну вот, опять обижаешься! Я же не специально!
Вера не ответила. Прошла в летнюю кухню — и остановилась как вкопанная.
Три холодильника.
Один огромный, витринный, похожий на магазинный. Второй древний, советский, дребезжащий и гудящий. Третий маленький, типа мини-бара. Все три включены в розетки, набиты битком ягодами, овощами, заготовками.
— Зачем?! — Вера развернулась к свекрови.
— Как зачем? Для заморозки! Иначе всё пропадёт. Я ж на зиму стараюсь, для семьи!
— Для какой семьи?! — Вера шагнула вперёд, Алевтина Фёдоровна отступила. — Это мой дом! Я за электричество плачу пять тысяч! Вы не имели права здесь жить! Не имели права трогать бабушкины вещи!
— Ты что, с ума сошла?! Сама дом в подарок купила мне! Обещала!
— Я ничего не обещала. Уходите. Немедленно.
Алевтина Фёдоровна смотрела на неё с нескрываемой злостью, щёки покрылись красными пятнами:
— Игорёк об этом узнает! Он тебе покажет, как мать его родную обижать!
Она бросила тарелку, пошла переоделась и направилась к калитке, топая так, что дорожка дребезжала. На пороге обернулась:
— Неблагодарная! Я тут все взрастила, заботилась, горбатилась!
Калитка захлопнулась. Вера опустилась на крыльцо, всё ещё сжимая в руках фотографию. Руки дрожали, внутри всё ныло, горело. Она посмотрела на бабушку на фотографии. «Ты главное — счастливой будь», — когда-то говорила та.
Вера провела на даче три дня. Одна. Отключила все холодильники, вынесла чужие заготовки. Нашла в сарае ещё коробку с бабушкиными вещами — письма, платок в мелкий цветочек, книги с закладками. Всё бережно расставила обратно.
Игорь позвонил на второй день:
— Зачем ты маму выгнала? Ты же сама сказала — пусть приезжает!
— Я сказала, что приглашу их в гости. Когда я буду там. А не чтобы они там жили за мой счёт и выбрасывали бабушкины вещи.
— Какие вещи? Это же старьё!
— Это память о человеке, который меня вырастил, — Вера говорила спокойно, хотя внутри всё клокотало. — Твоя мать решила, что может распоряжаться моим домом. Выкинула то, что мне дорого. Притащила три холодильника, сожгла на пять тысяч электричества. И я должна молчать?
— Дача по закону общая — мы муж и жена!
— Я купила её на деньги от бабушкиной квартиры. Это моё наследство. И если твоя мать ещё раз появится там без моего ведома, я обращусь в полицию. А может, и заявление на развод подам.
Игорь долго молчал. Потом выдохнул:
— Ты изменилась. Не узнаю тебя.
— Я просто перестала молчать.
Она отключилась и легла на кровать, уставившись в потолок. Вспомнился тот день в кафе, когда Оксана уговаривала её обменять квартиру. Вера тогда сидела тихая, сжатая, думала о том, что все правы: дом аварийный, может рухнуть, сгореть. Что нужно быть благодарной — семья мужа принимает её, помогает с решением. Что Алевтина Фёдоровна заслужила, вырастила сына одна.
Но никто не спросил, чего хочет сама Вера. Никто не подумал, что бабушкина квартира — это не просто аварийный дом под снос. Это место, где её любили, где она была нужна.
Вера вспомнила юбилей свекрови. Слегла с температурой, не пошла. Игорь передал сертификат в салон красоты. На следующий день Алевтина Фёдоровна позвонила, голос был неожиданно тёплым: «Верочка, спасибо! Выздоравливай, приезжай на пироги». Тогда Вера удивилась — свекровь никогда такой не была. Обычно в её словах сквозила снисходительность: «Наша Вера такая худенькая», «Наша Вера в офисе пропадает, когда внуков рожать будет?».
Теперь понятно, почему вдруг потеплела — получила там ключи от дачи.
Август стоял жаркий, липкий. Игорь потратил зарплату на путёвку для матери в санаторий. Обиделся, почти не разговаривал. Вера не пыталась наладить отношения. Ей было странно легко — будто сбросила с плеч что-то тяжёлое, давившее годами.
Алевтина Фёдоровна уехала в санаторий до конца лета. Вера облегчённо вздохнула — значит, никто на дачу не приедет. Но в конце августа счёт за электричество снова вырос. Вера поехала туда, не предупредив мужа.
Оксана стояла в летней кухне у стиральной машины, запихивая туда бельё.
— Ты что тут делаешь? — спросила Вера с порога.
Золовка вздрогнула, выронила полотенце:
— Да это… машинка дома сломалась. Игорёк ключи дал, сказал, ты не против…
— Ключи, — Вера протянула руку. — Сейчас.
— Но…
— Сейчас. И счёт за электричество оплатишь. Всё, что накрутила.
Оксана хотела возразить, но, увидев лицо Веры, молча достала ключи.
Вечером Вера сказала мужу:
— Если кто-то ещё раз появится на даче без моего разрешения, я подам заявление в полицию. И, возможно, на развод.
Игорь побледнел:
— Ты серьёзно? Ты это уже говорила…
— В этот раз будь уверен. Я абсолютно серьезна.
Он кивнул. Понял, что она не шутит.
Вера отключила на даче электричество до весны. Холодильники выставила на продажу — быстро нашла покупателей. Деньги отложила на ремонт забора, на новый замок, на что-нибудь своё.
Алевтина Фёдоровна и Оксана больше не напоминали о даче. Затаились, переваривая обиду. Игорь стал тише, осторожнее. Иногда Вера ловила его взгляд — недоумённый, почти испуганный. Он не понимал, что случилось с тихой, удобной женой.
А Вера понимала. Она перестала бояться. Бояться остаться одной, бояться конфликтов, бояться быть неудобной.
Бабушкины вещи теперь стояли дома на полке — фотографии, статуэтка балерины, салфетка. Вера каждый день проходила мимо, касалась рамки пальцами. «Ты главное — счастливой будь», — шептала бабушка с фотографии.
Вера не знала, будет ли счастлива. Но точно знала: больше никто не будет распоряжаться её жизнью.
Дача опустела. Огород зарос бурьяном, яблоки осыпались, никто их не собрал. Вера приезжала раз в месяц — проверить, закрыть на зиму, посидеть на крыльце в тишине. Думала о том, что весной посадит здесь цветы. Бабушка любила пионы.
Это был её дом. Только её. И она больше не собиралась ни с кем делиться.
Муж сказал, что едет к маме на пару дней, а вернулся с ребёнком о котором я даже не згнала и заявил, что он будет жить с нами