Алина возвращалась с работы в сумерках. Дождь моросил весь день, и к вечеру она промокла насквозь — волосы липли ко лбу, куртка тяжелела от влаги. Поднималась на третий этаж пешком, лифт опять сломался. На площадке услышала голоса из-за двери. Чужие голоса. У них дома.
Ключ повернулся в замке со скрипом. Дверь открыла сама Валентина Сергеевна — свекровь, которая обычно предупреждала о визитах. Сейчас смотрела как-то странно, с улыбкой, но глаза холодные.
— Алиночка! Наконец-то. Заходи, у вас гости.
В прихожей пахло незнакомыми духами — сладкими, цветочными. На вешалке — чужое пальто с мехом на воротнике. Алина сняла мокрую куртку, повесила рядом.
Прошла в комнату. За столом сидела пара. Мужчина лет пятидесяти, лысеющий, с усталыми глазами. Женщина моложе, худая, крутила в руках чайную ложку — нервно так, мелко.
Артём стоял у окна. Спиной к ней. Руки в карманах, плечи напряжены.
— Алина, познакомься, — Валентина Сергеевна взяла её за локоть, мягко подтолкнула к столу. — Это дядя Олег, двоюродный брат покойного Виктора Петровича. И его супруга Светлана Ивановна.
Олег кивнул, не вставая. Светлана натянуто улыбнулась.
Алина медленно сняла куртку, повесила на спинку стула. Села. Руки были холодными, пальцы не гнулись.
— Чай будешь? — спросила свекровь, уже наливая из заварника в чашку. — Или кофе?
— Валентина Сергеевна, — Алина посмотрела на неё, потом на Артёма, — в чём дело?
Повисла пауза. Олег откашлялся, провёл ладонью по лысине. Светлана сжала ложечку в кулаке.
— Видишь ли, Алиночка, — начала свекровь, садясь напротив, — у Олега с Светланой неприятности случились. Серьёзные. Долги. Мы всей семьёй подумали, что ты могла бы… ну, помочь. По-родственному.
Алина молчала. Смотрела на чашку с чаем — белую, с еле заметной трещинкой на ободке. Эту чашку ей подарила бабушка Евгения Фёдоровна, когда она была ещё студенткой.
Бабушка умерла полтора месяца назад. Оставила квартиру — трёшку в городе, в старом доме с высокими потолками — и деньги на счёте. Два миллиона триста тысяч.
Алина ещё не вступила в наследство. До окончания срока оставалось четыре с половиной месяца. Она не спешила. Квартира стояла пустая, в другом городе, ехать туда не было сил. А деньги… деньги она пока не трогала. Думала, подождёт, осмыслит, решит.
Но, видимо, ждать больше было нельзя.
— Сколько? — спросила она тихо.
Олег поднял глаза. В них мелькнуло что-то — стыд? надежда?
— Пятьсот тысяч. Ну, может, чуть больше. Мы вернём, конечно. Как только…
— Как только что? — Алина повернулась к нему. — Как только найдёте деньги? У кого? У следующих родственников?
Светлана вздрогнула. Валентина Сергеевна нахмурилась.
— Алина, не надо так грубо, — вмешалась свекровь. — Они в беде. Семья должна помогать. Они за помощью приехали.
— Какая семья? — Алина встала, отодвинув стул. — Я вижу этих людей первый раз в жизни. Артём, скажи мне, пожалуйста, когда дядя Олег последний раз интересовался не то что нашими, твоими делами?
Артём обернулся. Лицо бледное, губы поджаты.
— Алин, не сейчас, — пробормотал он.
— Тогда когда? — она подошла к нему, встала рядом. — Когда они уйдут? Или ты уже пообещал им мои деньги? когда ты всей родне успел похвастаться моими деньгами?
Валентина Сергеевна резко встала, стукнув ладонью по столу.
— Твои деньги! Ты вышла за моего сына! Всё, что у тебя есть, — это наше, семейное! Ты должна быть благодарна!
Алина посмотрела на неё долго. Потом тихо сказала:
— Наследство не делится при разводе. По закону. Это моё личное имущество.
В комнате стало тихо. Только часы на стене тикали — старые, механические, с маятником.
— Развод? — переспросил Артём. Голос сел, стал хриплым. — Ты о разводе говоришь?
Алина не ответила. Взяла куртку с вешалки.
— Я пойду. Вам есть о чём поговорить без меня.
Она ушла. Спустилась по лестнице — двадцать две ступени — и вышла на улицу. Дождь усилился. Она шла, не разбирая дороги, пока не оказалась у подруги Киры. Кира открыла дверь, одним взглядом всё поняла, обняла и увела на кухню.
Утром Алина вернулась. Артём сидел на диване, в той же одежде, что и вчера. Глаза красные, на столе — пустая бутылка из-под пятизвездочного.
— Я не дам им денег, — сказала она с порога.
Он кивнул. Молчал.
— И если ты попытаешься давить, я подам на развод. Сразу.
Артём поднял голову. Посмотрел на неё, и в глазах было столько усталости, что Алина почти пожалела. Почти.
— Я понял, — выдохнул он. — Я им скажу.
Алина кивнула. Прошла на кухню, поставила чайник. Смотрела, как вода закипает, как пар поднимается к потолку. Думала о бабушке — о том, как та всю жизнь копила, экономила, чтобы оставить ей эту деньги, эту квартиру. О том, как бабушка говорила: «Алиночка, у тебя всегда должно быть своё. Чтобы ни от кого не зависеть».
Бабушка была права.
Четыре месяца прошли незаметно. Алина работала, приходила домой усталая. Артём стал тише, замкнутее. Больше не пил, но и не особо рвался разговаривать. Спал в гостиной. Они жили как соседи — вежливо, холодно, на расстоянии.
Олег с Светланой больше не появлялись. Валентина Сергеевна звонила иногда, для галочки, но Алина не брала трубку.
В конце марта пришло письмо. Из управляющей компании в городе. Алина открыла конверт, стоя у почтового ящика.
Счёт за электричество и воду. За бабушкину квартиру. Сумма — сорок три тысячи рублей за четыре месяца.
Алина перечитала. Сорок три тысячи. За пустую квартиру, где никто не живёт.
Руки похолодели. Она поднялась домой, включила компьютер. Позвонила в управляющую компанию.
— Простите, у меня вопрос по счёту, — она назвала адрес. — Квартира должна быть пустая. Почему такие счета? Долги обнаружились?
Женщина на том конце провода щёлкнула мышкой.
— А у вас там живут. Четыре месяца. Счетчики крутятся исправно.
— Как живут?! — Алина почти закричала. — Я никому не сдавала!
— Ну… у нас есть данные.
Алина положила трубку. Сидела, уставившись в одну точку. Потом набрала номер Артёма. Он взял трубку со второго гудка.
— Да?
— Ты дома будешь через час?
— Да. А что случилось?
— Жди. Поговорим.
Артём открыл дверь, едва она позвонила. Лицо виноватое, глаза бегают.
Алина прошла в комнату, села на диван. Достала из сумки распечатку счёта, положила на стол.
— Объясни.
Он взял бумагу. Посмотрел. Побледнел.
— Алин…
— Объясни, — повторила она, и голос был как лёд, — кто живёт в бабушкиной квартире. Кто крутит электричество и воду. И главное — кто пустил кого-то жить в квартиру без моего ведома.
Артём сел напротив. Закрыл лицо руками.
— Я… я хотел помочь. Дяде Олегу. Они правда в беде были. Коллекторы угрожали. Я думал… думал, если на пару месяцев сдать квартиру, ты и не узнаешь. Ты же туда не ездишь. Квартира пустая стоит…
Алина слушала, и внутри всё холодело.
— Ты взял ключи. От бабушкиной квартиры. Поехал туда. И сдал. Без моего разрешения.
— Я муж законной наследницы, — он говорил быстро, сбивчиво, — я объяснил людям, что вступаем в наследство, что деньги нужны сейчас. Они согласились на цену ниже рыночной, заплатили даже за месяц вперёд. Я отдал деньги Олегу…
— Сколько? — перебила Алина. — Сколько ты получил?
— Сорок пять тысяч в месяц. За четыре месяца — сто восемьдесят тысяч.
— Рыночная цена там — шестьдесят, — Алина говорила тихо, но каждое слово резало. — Ты сдал дешевле. Мутным людям. Которые согласились на всё, потому что им было всё равно на законность. Как и тебе.
Артём молчал. Смотрел в пол.
— Ты понимаешь, что совершил преступление? — продолжала Алина. — Ты сдал чужую квартиру. Я ещё даже в наследство не вступила. Квартира юридически принадлежит бабушке. Умершей. Ты подделал документы или как?
— Нет! — он вскинул голову. — Я просто… показал свидетельство о смерти, наши документы, свидетельство о браке. Сказал, что оформляем наследство. Люди поверили. Они сами были не против схемы, им главное — дёшево и быстро.
Алина закрыла глаза. В голове шумело.
— Ты предал меня, Артём. Предал память бабушки. Украл у меня. Из-за дяди Олега, которого я видела один раз в жизни. А если сейчас из кваритры уже все вынесли?
— Да не придумывай ты! Я хотел вернуть тебе деньги потом! — он схватил её за руки. — Через пару месяцев, когда они расплатятся, я бы всё вернул! Ты бы и не узнала!
Алина высвободила руки. Встала.
— Я иду к юристу. Завтра подам заявление в полицию. И на развод.
— Алин, нет! — он вскочил, преградил дорогу. — Прости! Я исправлюсь! Я верну всё! Дядя Олег же вернет все!
— Слишком поздно, — она обошла его, взяла сумку. — Ты выбрал сторону. Давно выбрал. Просто я раньше закрывала на это глаза.
Дверь захлопнулась.
Юриста звали Марина Олеговна. Она выслушала, кивала, записывала.
— Мошенничество, — сказала она в конце. — Сдача чужого имущества. Плюс, если документы подделывал — подлог. Ваш муж рискует получить реальный срок.
— А если признается?
— Условный. Скорее всего. Но судимость останется. И огласка. Все узнают.
Алина кивнула.
— Я напишу заявление.
Следствие началось в апреле. Артёма вызывали на допросы. Он признал всё сразу — рассказал, как ездил в Воронеж, как договаривался с арендаторами, как отдавал деньги Олегу.
Олега тоже допрашивали. Тот пытался выкрутиться, говорил, что не знал о незаконности сделки. Но переписка в телефоне всё выдала — там были сообщения: «Артём, спасибо, ты нас выручил. Алина точно не узнает? А то тебе не поздоровится»
Дело передали в суд.
Алина подала на развод в тот же день.
Артём изменился. Похудел, осунулся. Ходил на работу, но коллеги перешёптывались за спиной. Кто-то слил информацию в местные паблики — про суд, про мошенничество. Артёма обсуждали, осуждали.
Друзья отвернулись. Один за другим. Перестали звать, не брали трубку.
Валентина Сергеевна приходила к Алине, плакала, умоляла забрать заявление. Алина молчала, закрывала дверь.
Суд назначили на июнь.
В мае Артём начал пить. Приходил домой пьяный, молчаливый. Алина ночевала у Киры. Не хотела видеть его.
Однажды он позвонил ночью. Голос пьяный, невнятный.
— Алин… прости. Я всё испортил. Я… я не знаю, как дальше жить. Мне же реально срок могут дать…
Алина положила трубку.
Утром двенадцатого мая Кира позвонила рано. Голос странный, испуганный.
— Алин, ты видела новости? По городу?
— Нет. А что?
Пауза.
— Алин… Включи телевизор. Срочно.
Алина включила. На экране — знакомый дом. Их дом. Пожарные машины. Милиция. Корреспондент что-то говорил, но слова не доходили.
Потом увидела надпись внизу экрана: «ЧП в центре города. Мужчина выпал из окна третьего этажа».
Кира сказала тихо:
— Это Артём. Он… он не оставил записки. Просто вышел в окно.
Алина не помнила, как добралась до больницы. Помнила только белые стены, запах хлорки, и Валентину Сергеевну — седую, постаревшую на десять лет за одну ночь, сидящую на стуле в коридоре.
Свекровь подняла голову. Посмотрела на Алину. И вдруг закричала — пронзительно, страшно:
— Уби…йца! Ты его убила! Из-за своих проклятых денег! Он не вынес позора! Не вынес, что все от него отвернулись! А ты… ты даже не простила!
Медсестра подбежала, увела Валентину Сергеевну. Алина осталась стоять посреди коридора. Ноги не держали. Она села на пол, прислонилась спиной к стене.
Артём умер мгновенно. Третий этаж — упал на бордюр прямо головой. Врачи сказали — шансов не было.
Прощание было скромным. Пришло человек двадцать. Коллеги шептались, бросали на Алину косые взгляды. «Это она его довела», — слышала она. «Из-за копеек человека разрушила».
Валентина Сергеевна стояла у гроба и плакала беззвучно. Когда Алина подошла проститься, свекровь схватила её за руку.
— Ты довольна? — прошипела она. — Деньги твои целы? А мой сын в земле. Чтоб ты с ними счастья не видела. Слышишь? Чтоб они тебе горем обернулись.
Алина молчала. Ей нечего было сказать.
Родственники Артёма — дальние, те, кто пришёл, — смотрели на неё с осуждением. Никто не подошёл, не обнял. Она стояла в стороне, одна.
Через месяц она узнала, что беременна. Восемь недель. Алина сидела в кабинете врача, смотрела на снимок УЗИ — крошечную точку на чёрном фоне — и не могла поверить.
Ребёнок. Артёма. Который уже никогда не узнает о нём.
Она вернулась домой, села у окна. Смотрела на улицу, где люди спешили по делам, смеялись, разговаривали по телефонам. Жизнь шла дальше. Без Артёма.
Кира приезжала каждый день. Готовила, убирала, просто сидела рядом. Не говорила ничего лишнего.
— Ты оставишь? — спросила она однажды, кивнув на живот Алины.
Алина кивнула.
— Это всё, что от него осталось.
Алина продала их совместную квартиру. Бабушкину квартиру в Воронеже тоже продала — не могла больше думать о ней без боли. Уволилась с работы. Собрала вещи.
Кира провожала её на вокзал.
— Ты уверена? — спрашивала она. — Алин, ну ты же не виновата…
— Виновата, — ответила Алина, кладя руку на живот. — Я была права. По закону. Но я виновата по совести.
Поезд тронулся. Алина смотрела в окно, как город уходит назад — серый, дождливый, чужой.
Она приехала в Калугу. Сняла маленькую двушку на окраине. Устроилась на работу — удалённо, бухгалтером. Живот рос. В июле родила дочку. Назвала Евгенией — в честь бабушки.
Жила тихо. Одна с ребёнком. Деньги лежали на счету, нетронутые. Алина не могла их тратить. Каждый раз, думая о них, видела лицо Артёма — бледное, усталое, обречённое.
Валентина Сергеевна звонила раз в полгода. Спрашивала про внучку. Алина отправляла фотографии. Коротко отвечала на вопросы. Больше ничего.
Однажды свекровь приехала. Постучала в дверь. Алина открыла. Валентина Сергеевна постарела ещё больше — седая, сгорбленная, в чёрном платке.
— Можно посмотреть на неё? — спросила она тихо. — На Женю?
Алина пропустила её. Женя спала в кроватке — розовощёкая, с тёмными кудряшками.
Валентина Сергеевна стояла над кроваткой и плакала беззвучно.
— Она на него похожа, — прошептала она. — На моего мальчика.
Алина молчала.
— Я виновата, — продолжала свекровь, не отрывая взгляда от ребёнка. — Я его воспитала таким… зависимым. Он всю жизнь не умел сказать «нет». Особенно родным. А я… я требовала, давила. И ты права была. Но он не выдержал. Не справился.
Она повернулась к Алине.
— Прости меня. Если сможешь. Я зла на тебя больше не держу. Просто… береги её. Женю. Пусть она будет сильнее, чем мой сын.
Валентина Сергеевна ушла. Больше не звонила.
Прошло два года.
Алина сидела на балконе маленькой квартиры в Калуге. Женя спала в комнате. За окном шёл снег — тихо, медленно, укрывая город белым одеялом.
Деньги всё ещё лежали на счету. Алина так и не потратила их. Не могла. Но каждый раз, думая о них, она вспоминала Артёма.
Его лицо в последний раз. Усталое. Пустое.
Только теперь она знала: некоторые решения правильные. Но это не делает их лёгкими.
И не снимает вины.
Соловьёв вдруг опустился на колени перед Галиной Алексеевной. > «Вы спасли мою мать,» — его голос дрогнул.