— Мне всё равно, что будет с ней, просто спасите его! Семь месяцев — они уже выживают, правда?
Доктор, вы должны сохранить ребенка! — Юля вцепилась в его халат. — Любой ценой!
Елена попыталась открыть глаза, но свет из окна, обычно мягкий и рассеянный, отозвался резкой болью в висках.
ЧАСТЬ 5
Перед глазами заплясали яркие, навязчивые мушки.
Она приподнялась на локте, и мир тут же накренился, как палуба тонущего корабля.
— Только не сейчас, — прошептала она, нащупывая на тумбочке тонометр.
Рукав манжеты затянулся, аппарат натужно зажужжал. Цифры на экране мигнули и застыли: сто семьдесят на сто десять.
Елены, чьё давление всегда было образцовым, это был приговор.
Она знала, что это значит — преэклампсия, то самое осложнение, о котором Вересов предупреждал еще в первый визит.
Лязг замка возвестил о прибытии «инспектора».
Юлия вошла в комнату, шурша пакетами. Она была в ярко-желтом плаще, который делал её похожей на агрессивную осу.
Её накладной живот под плащом сегодня казался особенно массивным.
— Мама, ты почему еще не завтракала? Девять часов! — Юля заглянула в спальню. — И почему шторы задернуты?
Опять хочешь весь день в темноте пролежать?
— Юля, мне плохо, — Елена едва шевелила губами. — Вызови врача. У меня давление под двести.
Юлия замерла. Она подошла к кровати, но не для того, чтобы прикоснуться к матери, а чтобы посмотреть на экран тонометра.
— Сто семьдесят? Это из-за того, что ты вчера опять со своим Олегом по телефону спорила?
Я же запретила тебе волноваться!
— Я с ним не спорила, — Елена зажмурилась от резкого голоса дочери. — Он просто спросил, как я.
Юля, у меня руки, как бревна, я пальцы в кулак сжать не могу.
Это не от споров. Это почки не справляются. Вызывай скорую.
— Какую скорую?! — Юля вскрикнула, и этот звук полоснул Елену по нервам. — Ты с ума сошла?
Приедут врачи из районки, начнут заполнять карты, увидят твой возраст, твой живот…
А я? Мне что делать? Стоять рядом со своим поролоном и объяснять, что это я беременна, а не ты?
— Мне всё равно на твой поролон! — Елена попыталась сесть, но её качнуло. — Я сейчас сознание потеряю!
Ребенок может погибнуть, ты это понимаешь?
Юлия побледнела.
Упоминание ребенка подействовало мгновенно. Она схватила телефон, но начала набирать не 103.
— Алло, Вересов? Да, это Юлия. У матери давление сто семьдесят. Мушки перед глазами.
Да… Да, я понимаю. Нет, в обычную нельзя.
Принимайте нас в своем закрытом боксе. Мы будем через сорок минут.
Плачу по двойному тарифу, только чтобы вход был через задний двор.
Юлия швырнула телефон на кровать и начала суетливо выгребать вещи из комода.
— Вставай. Надень этот безразмерный пуховик, на улице как раз похолодало. И платок на голову, чтобы лицо закрыть.
Мы поедем на моей машине, Артём ждет внизу.
— Я не могу идти, — прошептала Елена. — У меня всё плывет.
— Сможешь! — Юля схватила её за плечо и с силой потянула вверх. — Ты не имеешь права сейчас сдаться.
Если с ним что-то случится из-за твоей слабости, я тебя прокляну. Слышишь? Вставай!
Елена шла к лифту, опираясь на стену. Каждый шаг отдавался пульсацией в затылке.
Внизу Артём, увидев их, выскочил из машины. Его лицо выражало крайнюю степень растерянности.
— Юль, может, всё-таки в обычную больницу? Она же белая вся.
— Поехал! — рявкнула Юлия, заталкивая мать на заднее сиденье. — Вересов ждет.
Если мы сейчас засветимся в государственной клинике, наш переезд на Север накроется медным тазом.
Хочешь, чтобы нас все пальцем тыкали?
Машина рванула с места.
Елена лежала на сиденье, глядя в серый потолок автомобиля.
Она чувствовала, как внутри нее ребенок затих, будто тоже испугался этой яростной гонки.
В частной клинике их ждали.
Вересов, увидев Елену, нахмурился. Её тут же уложили на каталку и завезли в кабинет.
Юлия пыталась пройти следом, но врач преградил ей путь.
— Ждите в коридоре.
— Доктор, вы должны сохранить ребенка! — Юля вцепилась в его халат. — Любой ценой!
Мне всё равно, что будет с ней, просто спасите его! Семь месяцев — они уже выживают, правда?
Елена услышала эти слова через приоткрытую дверь.
«Мне всё равно, что будет с ней».
Она закрыла глаза. Теперь всё было предельно ясно.
В этой схеме она действительно была лишь тарой, упаковкой, которую можно было вскрыть и выбросить, если товар внутри окажется в опасности.
Её подключили к капельницам. Мониторы пищали.
Вересов подошел к ней, поправил иглу.
— Елена Викторовна, слышите меня? Мы сейчас будем снижать давление. Состояние критическое. Еще час — и могли начаться судороги.
— Что с ребенком? — прошептала она.
— Сердцебиение замедлено, но стабильно. Мы ввели препараты для раскрытия легких, на случай если придется оперировать экстренно.
Постараемся дотянуть хотя бы до тридцать второй недели, но я ничего не обещаю.
Через два часа Елене стало чуть легче. Туман в голове немного рассеялся, хотя общая слабость была такой, что она не могла поднять руку.
Вересов вышел к Юлии и Артёму.
— Мы её стабилизировали. Но она останется здесь до самых родов.
Никаких поездок домой, никакой изоляции в квартире. Ей нужен круглосуточный уход.
— Доктор, это исключено! — голос Юлии доносился из-за двери. — Здесь персонал, здесь другие пациенты! Кто-нибудь обязательно увидит.
Нам нужно забрать её домой и нанять сиделку.
— Вы меня не слышали? — голос Вересова стал ледяным. — У неё отказывают почки.
Сиделка в квартире ничем не поможет, когда начнется отслойка плаценты.
Либо она лежит здесь под вымышленным именем, либо я прямо сейчас вызываю реанимацию из городского перинатального центра.
И мне плевать на ваши тайны. Выбирайте.
— Хорошо, — наконец сказала Юлия. — Пусть остается! Но персонал должен быть проверенным.
Никаких лишних разговоров. И я буду здесь каждый день.
— Вы будете здесь тогда, когда я разрешу, — отрезал врач.
Юлия вошла в палату через десять минут. Она уже взяла себя в руки.
Села на край кушетки, поправила свой накладной живот.
— Ну вот, видишь, — сказала она почти ласково. — Всё обошлось. Будешь лежать здесь как королева.
Тут и телевизор есть, и еду будут приносить из ресторана.
— Юля, уходи, — Елена отвернулась к стене.
— Ты чего? — Юля удивилась. — Я же для тебя всё устроила. Знаешь, сколько стоит это все?
Артёму пришлось все наши накопления на машину снять.
— Ты не для меня это устроила, — тихо проговорила Елена. — Для него.
А я для тебя уже ум..ерла. Я слышала, что ты сказала врачу.
Юлия на секунду замешкалась, её лицо дернулось, но она тут же взяла себя в руки.
— Мама, ты в неадеквате. У тебя был приступ, тебе померещилось.
Конечно, я переживаю за тебя. Но ребенок беззащитен, а ты — взрослый человек, ты сама сделала этот выбор.
Ты же хотела помочь? Вот и помогай. Лежи тихо и делай то, что говорят врачи.
— Я хочу видеть Олега, — сказала Елена.
— Нет. Олег в командировке, и пусть там остается.
Если он приедет сюда, он начнет устраивать сцены, вызывать тебя на откровенность, и врачи всё поймут.
Я сказала ему, что ты в санатории и там плохая связь.
— Ты врешь ему. Опять.
— Я сохраняю нашу тайну! — Юлия сорвалась на шепот. — Мама, пойми ты наконец: обратного пути нет. Мы все в одной лодке.
Если она утонет, мы утонем все вместе. Ты хочешь, чтобы Артёма уволили? Чтобы меня в городе все презирали? Чтобы твоя внучка росла с клеймом?
Все, лежи. Я приеду завтра. И не вздумай звонить Олегу!
Скажу всем. Чтоб в руки телефон тебе не давали!
Когда дверь за ней закрылась, Елене вдруг захотелось умереть. Чтобы только все это закончилось…
Следующие дни слились в бесконечную череду капельниц, анализов и измерений давления.
Елена почти не ела — сил не было. Юлия приезжала каждый вечер: проверяла графики, допрашивала медсестер, вечно спорила с Вересовым о методах лечения.
Она всё больше вживалась в роль беременной, иногда даже забывая, что в палате они с матерью не одни.
— Сегодня купила конверт на выписку, — рассказывала Юлия, листая каталог в телефоне. — Розовый, с шелковой лентой. Очень дорогой. И коляску заказала из Германии.
Артем кредит взял на приданное, поэтому к твоему выходу всё будет готово. Мы сразу из клиники поедем на вокзал. Билеты уже куплены.
Вечером, когда клиника затихала, Елена выходила в пустой коридор своего крыла — на улицу ее не выпускали.
На тридцать первой неделе давление снова скакнуло.
Елена почувствовала резкую боль внизу живота. Она едва успела нажать на кнопку вызова персонала, прежде чем тьма снова начала застилать глаза.
Последнее, что она услышала перед тем, как её повезли в операционную, был крик Юлии в коридоре:
— Спасайте ребенка! Слышите? Мне нужен живой ребенок! Пусть она сд…охнет, но ребенка спасите!
Елена провалилась в наркоз с одной единственной мыслью: она просила прощения у внучки за то, что ей досталась такая мать.
— Давление сто девяносто на сто двадцать! — выкрикнул кто-то над ухом. — Судороги! Быстрее анестезию!
Елена хотела сказать, что ей не стр.ашно, что она просто хочет тишины, но яз..ык превратился в неповоротливый кусок наждачной бумаги.
Последнее, что она видела перед тем, как тяжелая серая пелена накрыла её, был силуэт Юлии в дверном проеме.
Дочь стояла там, вцепившись пальцами в косяк, и её лицо, перекошенное от лихорадочного ожидания, не выражало ни капли жалости к той, что лежала на столе.
Она смотрела не на мать — она смотрела на живот, который сейчас должны были вскрыть.
— Начинаем, — глухо отозвался голос Вересова.
Когда Елена начала приходить в себя, первым чувством была дикая, разрывающая пустота внутри.
Не только физическая боль от разреза, но пугающая легкость там, где еще недавно был ребенок.
Она попыталась вдохнуть, и каждое движение отозвалось острым спазмом.
— Тише, Елена Викторовна, тише, — медсестра приложила к её губам влажную марлю. — Всё закончилось. Вы в реанимации.
— Ребенок… — вытолкнула Елена вместе с хрипом.
— Девочка. Два килограмма четыреста граммов. Для тридцать первой недели — отличный вес. Она в кювезе, под наблюдением, но дышит сама…
Елена закрыла глаза. Живая девочка, ее внучка. Она справилась!
Спустя несколько часов, когда действие самых сильных лекарств начало ослабевать, в палату вошел Вересов.
Он выглядел измотанным, маска висела на одном ухе.
— Ну, с днем рождения вас, бабушка, — сказал он, присаживаясь на край кровати. — Рискнули вы, конечно, по-крупному.
Еще десять минут — и мы бы вас не достали.
Почки завелись, но восстанавливаться будете долго.
— Где Юля? — спросила Елена.
— Там, у детского отделения. Устроили с мужем дежурство.
Она уже требует, чтобы ей отдали документы на выписку.
Сумасшедшая женщина, честное слово. Я ей объясняю, что ребенку нужно окрепнуть, а она кричит, что у них билеты.
В этот момент дверь распахнулась.
Юлия вошла стремительно, почти вбежала. На ней уже не было накладного живота — её платье висело мешком на исхудавшей фигуре.
— Мам, ты проснулась? — спросила она, даже не присаживаясь рядом. — Вересов говорит, ты в норме.
Слушай, нам нужно подписать последние бумаги.
Отказ от прав и согласие на регистрацию на моё имя. Юрист уже здесь, в коридоре.
— Юля… — Елена посмотрела на дочь. — Дай мне хотя бы прийти в себя. Я только что с операционного стола.
— У нас нет времени! — Юлия начала мерить палату шагами. — Артём уже грузит вещи в машину.
Мы не можем здесь торчать. Чем быстрее мы уедем, тем меньше шансов, что кто-то что-то узнает.
Ты понимаешь, что в клинике уже пошли слухи? Медсестры шушукаются.
— Пусть шушукаются, — подала голос Елена. — Я хочу увидеть ее. Принесите мне ребенка.
Юлия замерла.
— Зачем? Чтобы ты опять начала этот свой бред про «связь»? Вересов сказал, что тебе нужен покой.
— Я имею право увидеть внучку, Юля. Я ее выносила. Я за нее чуть не жизнь отдала.
Принеси ребенка. Сейчас же.
Юлия посмотрела на Вересова.
Тот кивнул:
— Принесите!
Через десять минут в палату вошла медсестра. В руках она бережно держала тугой сверток в одеяле.
Оттуда доносилось тихое, прерывистое сопение.
Медсестра подошла к кровати Елены.
— Вот ваша красавица. Маленькая, но очень отважная. Смотрите, какие пальчики…
Медсестра уже начала наклоняться, чтобы положить ребенка на грудь Елене, и мать к малышке инстинктивно потянулась, забыв о боли в швах, но…
— Стойте! — заорала Юля.
Она шагнула вперед и буквально выхватила сверток из рук опешившей медсестры.
— Я сама. Я ее мать. Я должна ее держать.
Медсестра растерянно посмотрела на Елену, потом на Юлию.
— Но… по протоколу… контакт «кожа к коже» с тем, кто рожал…
— Я сказала, я сама! — Юля прижала ребенка к себе так сильно, что тот пронзительно запищал. — Идите, мы сами разберемся.
Медсестра, пожав плечами, вышла. Юлия стояла спиной к матери, баюкая младенца. Её плечи были напряжены.
— Юля, повернись, — тихо попросила Елена. — Дай мне взглянуть на нее.
Юлия медленно развернулась. Лицо ребенка было крошечным, сморщенным и невероятно похожим на саму Юлию в младенчестве.
Те же брови вразлет, тот же упрямый подбородок. У Елены перехватило дыхание от восторга.
— Подойди ближе, — Елена протянула дрожащую руку.
Юлия сделала один шаг, но тут же остановилась.
Она смотрела на мать с такой опаской, будто Елена могла в любой момент вскочить и отобрать у нее малышку.
— Видишь? Здорова, всё на месте, — быстро проговорила Юлия. — Теперь ты спокойна?
Нам пора. Юрист ждет.
— Юля, подожди… Дай мне ее подержать. Всего одну минуту.
Я хочу почувствовать, что она здесь, снаружи. Что с ней всё хорошо…
— Нет, — отрезала Юля. — Она уже начала привыкать к моему запаху. Я весь день ее кормлю из бутылочки, прижимаю к себе.
Твой запах ее только запутает. Ты — бабушка, мама. Помни об этом.
— Я ее родила, Юля! — Елена попыталась приподняться, но резкая боль заставила её упасть обратно на подушки. — Из моего тела ее достали!
— Отказ сейчас подпишешь, и на этом всё.
В палату заглянул Артём. Он выглядел бледным, в руках — дорожная сумка.
— Юль, машина у входа. Вересов подписал все…
— Идем, — Юлия кивнула мужу. — Мам, бумаги на тумбочке. Ручка там же. Распишись везде, где галочки. Мы не будем тебя больше беспокоить.
Тебе нужно отдыхать.
— Вы уезжаете прямо сейчас? — Елена не верила своим ушам. — В таком состоянии? Ребенок же крошечный! Ему нужен уход, врачи!
— Вересов дал нам частного неонатолога, он будет на связи двадцать четыре часа. И у нас есть всё необходимое.
Здесь оставаться опасно. Завтра придут проверяющие из горздрава, мне эти проблемы не нужны.
Юлия подошла к выходу, даже не оглянувшись. Артём задержался на секунду в дверях.
— Простите нас, Елена Викторовна, — тихо сказал он. — Юля… она просто не в себе от счастья. И от стр.аха.
Вы поправляйтесь. Мы позвоним.
— Артём! — крикнула Елена, но дверь уже закрылась.
Она осталась одна. На тумбочке лежала папка с документами. Елена дотянулась до неё.
«Я, нижеподписавшаяся… подтверждаю, что не имею претензий… добровольно передаю…»
Слова расплывались перед глазами. Елена взяла ручку. Её пальцы не слушались, почерк был ломаным.
Она ставила подписи одну за другой, и с каждой закорючкой чувствовала, как от неё отрывают куски жив.ой плот.и.
Когда последняя страница была перевернута и подписана, Елена откинулась на подушки и неожиданно для самой себя уснула.
Через час зашла медсестра, чтобы сменить капельницу. Она увидела пустую тумбочку и подписанные бумаги.
— Уехали? — удивленно спросила она. — Ну и дела. Даже не попрощались толком.
Как вы, Елена Викторовна? Сердце не болит?
— Болит, — прошептала Елена. — Всё болит.
— Ну, ничего. Роды — они такие. Поболит и пройдет. Зато внучка какая! Вылитая дочка ваша.
Счастье-то какое…
Елена отвернула голову к стене. Счастье. Это слово звучало как изде.ватель..ство…
Елена стояла перед зеркалом в прихожей, медленно застегивая пуговицы на кардигане.
Прошло полгода, но она всё еще не привыкла к своему новому отражению.
Лицо осунулось, кожа приобрела фарфоровую бледность, а в волосах, которые она раньше так тщательно красила, проступила широкая седая полоса.
Физически она восстановилась — Вересов сотворил чудо, — но внутри что-то осталось сломанным.
Глубокий шрам на животе иногда ныл к дождю, напоминая о том, что когда-то там билась чужая жизнь.
В квартире было теперь всегда тихо.
Олег так и не вернулся насовсем — он жил на даче, изредка заезжая за вещами.
Их брак не выдержал этой «спасательной операции».
Они не ссорились, просто не могли смотреть друг другу в глаза.
Дочь не звонила.
С момента их отъезда они ни разу не разговаривали вживую — только переписывались очень редко в мессенджере.
Юля над матерью сжалилась и недавно прислала фотографию — малышка сидит спиной к камере в желтом бодике.
Личика видно не было. Елена знала только то, что ребенка назвали Маргаритой, что она растет и развивается правильно.
И еще то, что бабушки у Риты нет. Вернее, она есть, но только со стороны отца.
Юля матери написала, что на новом месте она для всех сирота. Детдомовская, женщина, рано потерявшая родителей…
Больше в наш дом не зайдете, — заявила невестка