Тамара открыла приложение банка случайно — хотела проверить, пришла ли зарплата. Пришла. Но на счёте, где они с Глебом копили на ребёнка, зияла дыра. Вместо четырёхсот двадцати тысяч — сорок восемь.
Она стояла посреди кухни, держа телефон дрожащими руками, и не могла сдвинуться с места. В горле пересохло, перед глазами поплыло. Три года они откладывали — по десять, по пятнадцать тысяч в месяц. Копили на малыша, которого так долго ждали.
А теперь — пусто.
Тамара схватила телефон, набрала «102». Пальцы соскальзывали с экрана.
— Стой, стой! — Глеб вырвал у неё телефон из рук, отбросил на диван. — Куда ты звонишь?
— В полицию! Нас обокрали! Кто-то взломал счёт, украл деньги!
— Да никто не взламывал, — он взял её за плечи, усадил на стул. — Успокойся. Это я снял.
Тамара смотрела на него, не понимая. Губы шевелились, но слов не было.
— Ты? — выдавила наконец. — Как… зачем?
Глеб налил ей воды из графина, протянул стакан. Сел рядом, погладил по руке.
— Томочка, не волнуйся так. Отцу нужно было помочь. Он баню достраивает, кирпича не хватило. Ну я и помог.
— Кирпича, — повторила Тамара тупо. — На триста семьдесят тысяч?
— Ну не только кирпича, — Глеб отвёл глаза. — Печь ещё заказали, полки, светильники. Хорошая баня получается, с комнатой отдыха. Летом приедем, попаримся.
Тамара закрыла лицо руками. Хотелось кричать, бить его, убежать. Но вместо этого она сидела, сжавшись комком, и тихо плакала.
— Ты даже не спросил, — прошептала сквозь слёзы. — Даже не сказал.
— Говорил! — возмутился Глеб. — Две недели назад. Ты сама забыла.
Тамара подняла голову, вытерла слёзы. Вспомнила: он действительно говорил что-то про баню, про отца. Она тогда кивала, слушала вполуха — уставшая после работы, с головной болью. Он спросил: «Не против, если отцу помогу? Ну там по мелочи». Она ответила: «Конечно, родителям надо помогать».
Но гвозди — это не триста семьдесят тысяч.
— Глеб, — сказала она медленно, собирая слова. — Эти деньги… мы копили на ребёнка. На роды, на первый год. Ты понимаешь?
— Понимаю, — кивнул он. — Но отец — это тоже семья. Мы не можем бросить его.
— А я? — Тамара встала, отошла к окну. — Я тебе не семья?
Он не ответил.
Глеб привёз Тамару к родителям на майские. Ехали на электричке два часа, потом ещё полчаса пешком от станции. Тамара несла торт в коробке, боялась уронить. Когда вышли на поляну и впереди показался дом — деревянный, с резными наличниками, — у неё перехватило дыхание.
Во дворе орали дети. Трое маленьких носились между яблонями, гонялись друг за другом босиком. Два постарше качались на самодельных качелях, привязанных к толстой ветке. Из окна кухни тянуло дрожжевым тестом и жареным луком.
Тамара выросла в коммуналке — две комнаты на пятерых, соседи ругались через стенку, мать умерла, когда ей было шестнадцать. Такого дома, такой семьи у неё никогда не было. И она сразу захотела стать частью этого.
— Пап! — крикнул Глеб, толкая калитку. — Мы приехали!
Из сарая вышел мужик лет шестидесяти — широкоплечий, в выцветшей синей майке, в руках держал топор. Лицо обветренное, борода седая, коротко стриженная. Виктор Семёнович. Прораб на стройке, дом этот сам возводил двадцать лет назад — Глеб рассказывал.
— А, сынок! — он воткнул топор в колоду, вытер руки о штаны. — Это, значит, невеста твоя?
— Это Тамара, — Глеб обнял её за плечи.
Виктор Семёнович подошёл ближе, посмотрел внимательно. Глаза маленькие, острые.
— Здравствуйте, — Тамара протянула руку.
Виктор Семёнович пожал ей руку — крепко, ладонь шершавая, мозолистая. Посмотрел оценивающе, прищурился.
— Глеб про тебя рассказывал, — сказал он, не выпуская её руки. — Говорит, в банке работаешь? Зарплата, небось, хорошая?
Тамара растерялась. Не ожидала такого вопроса сразу, в первые минуты знакомства.
— Ну… да, — ответила неуверенно. — Нормальная.
— Нормальная — это сколько? — Виктор Семёнович наконец отпустил её руку, скрестил руки на груди.
— Пап, — Глеб попытался вмешаться, но отец оборвал:
— Что «пап»? Спрашиvaю же нормально. В семью девка идёт, должна понимать, как у нас тут устроено.
— Пятьдесят тысяч, — выдавила Тамара, чувствуя, как краснеют щёки.
— О! — Виктор Семёнович довольно кивнул. — Это хорошо. Значит, сможешь помогать. У нас семья большая, все друг другу помогаем. Проходи, проходи. Алла! — крикнул в сторону дома. — Гости приехали!
Из двери вышла женщина — высокая, костлявая, волосы стянуты в тугой хвост. Алла, старшая сестра. Вдова. Мужа год назад похоронила, Глеб говорил. Теперь одна детей растит.
— Глебушка! — она обняла брата, потом посмотрела на Тамару. — Ты, значит, та самая, о которой он нам столько рассказывал?
— Да, — улыбнулась Тамара неуверенно.
Алла не улыбалась. Просто кивнула.
— Проходи. Стол накрыт.
На веранде сидел Роман, средний брат. Банка пенного в руке, майка с пятнами от пота, живот вываливается над ремнём. Разведённый. Бывшая жена с ребёнком в Москве живёт, он здесь, у отца.
— Привет, — буркнул он, не вставая. Посмотрел на Тамару, хмыкнул. — Ничего девка.
— Роман, заткнись, — бросила Алла, проходя мимо.
Из дома выбежала Света — младшая сестра, толстенькая, в ярком сарафане. За ней — трое детей разного возраста, от двух до семи лет. Муж Светы сбежал года три назад, теперь она тут, у отца.
— Глебушка! — Света повисла на брате. — Как я соскучилась!
— Я тоже, Светик, — он обнял её одной рукой, другой по-прежнему держал Тамару.
Света посмотрела на Тамару, улыбнулась широко.
— Ой, какая красивая! Глеб, ты молодец, хорошую нашёл!
Тамара расслабилась. Хоть кто-то тепло встретил.
За столом Виктор Семёнович произнёс речь:
— У нас семья дружная. Один за всех, все за одного. Кому-то трудно — остальные помогают. Деньги у нас общие, никто не жадничает. Так жили, так и будем жить.
— Это правильно, — согласилась Тамара. — Семья должна друг друга поддерживать.
Алла, старшая сестра, налила ей чаю, сказала негромко:
— Тамарочка, ты Глеба любишь?
— Очень.
— Вот и хорошо. Любовь — это не только про чувства. Это про ответственность. Про жертвы. Про взаимопонимание. Ты готова к этому?
— Готова, — кивнула Тамара с улыбкой.
Тогда она не знала, что значит «жертвы».
Свадьбу сыграли скромно — ресторан на тридцать человек, платье Тамара купила на распродаже, костюм Глебу тоже недорого взяли. После свадьбы Глеб пересчитал конверты с деньгами, которые подарили немногочисленные гости. Тамара видела, как он отложил три конверта в сторону.
— Это что? — спросила она.
— Роману отдам. Он алименты задолжал, а денег нет пока. Ну я помогу.
— Но это же наши свадебные подарки…
— Том, он мой брат. Не могу я бросить его.
Она промолчала. Подумала: один раз, ладно.
Но это был не последний раз.
Первый год брака Тамара работала в банке, зарабатывала пятьдесят тысяч. Глеб — сорок. Снимали квартиру за двадцать пять, на еду и проезд уходило ещё двадцать. Оставалось немного — откладывали на первоначальный взнос по ипотеке.
Но каждый месяц что-то случалось.
То Роману нужно было десять тысяч «до зарплаты». То Свете — пятнадцать на детский сад. То Алла звонила: «Глебушка, у Максима ноутбук сломался, надо новый купить, он же в девятом классе, учиться-то как?»
Глеб давал. Всегда давал. Без вопросов.
Тамара сначала не возражала. Думала: ну помогает родным, это же хорошо, они дружная семья, как-никак. Но когда через год их накопления не выросли ни на рубль, она заговорила:
— Глеб, может, попросим их вернуть долги? Хотя бы часть?
— Какие долги? — удивился он. — Это же не долги. Это помощь.
— Но мы тоже хотим квартиру купить…
— Купим, — он обнял её. — Не спеши. Всему своё время.
Через два года они всё-таки взяли ипотеку — с самым минимальным взносом, на тридцать лет. Квартира-студия на окраине, двадцать восемь метров. Тамара была счастлива — своё! Первое своё жильё!
Но радость длилась недолго.
Роман попросил тридцать тысяч «на операцию матери бывшей жены Романа». Света — двадцать пять на зимнюю одежду детям. Виктор Семёнович начал строить баню — «мечта всей жизни, помогите, дети».
Глеб помогал. Брал микрозаймы, кредиты. Тамара узнавала об этом постфактум — когда звонили коллекторы.
— Ты с ума сошёл? — кричала она. — У нас ипотека, а ты ещё займы берёшь?!
— Это же отцу! — оправдывался он. — Я не мог отказать! Я должен!
— А мне ты можешь отказать?
— Ты не понимаешь. Это семья. Семья — это святое.
Тамара понимала. Понимала, что для него «семья» — это отец, сёстры, брат. А она — приложение.
Когда Тамаре исполнилось тридцать три, она узнала, что беременна. Это была неожиданность — они с Глебом четыре года пытались, ходили по врачам, лечились. А тут — просто так, само получилось.
Она пришла домой, села на кровать, держа в руках тест с двумя полосками, и плакала от счастья. Глеб вернулся поздно, усталый. Она показала ему тест молча.
Он обнял её, поцеловал, прошептал:
— Наконец-то. Я так ждал этого.
Тамара прижалась к нему, думала: вот теперь-то всё изменится. Теперь у них будет своя семья. Их малыш. И Глеб поймёт, что надо думать о них, а не только о родне.
Они копили три года. Каждый месяц Тамара откладывала по десять тысяч со своей зарплаты, Глеб — по пять. Откладывали на ЭКО — врачи сказали, что без процедуры не получится, а одна попытка в Москве стоит от шестисот пятидесяти тысяч. Четыреста двадцать тысяч — больше половины уже было. Ещё год, максимум полтора — и можно идти в клинику.
Тамара каждую неделю проверяла счёт, радовалась каждой прибавке. Скоро. Совсем скоро.
Но через неделю после того, как узнала о беременности, она открыла приложение банка — и увидела пустой счёт.
После той ссоры из-за денег на баню Тамара ушла к подруге Лизе. Сказала Глебу:
— Мне нужно подумать. Дай время.
Он не удерживал. Только сказал:
— Ты вернёшься. Ты же беременна. Тебе нужна семья. Полноценная семья. И ребенку нужен отец — ты же понимаешь это?! Так что не сили там долго.
Она молчала.
У Лизы Тамара прожила три недели. Плакала по ночам, днём ходила на работу, делала вид, что всё нормально. Лиза варила ей чай, гладила по голове, говорила:
— Том, брось ты его. Он не изменится. Родишь, я помогу, вместе справимся.
Но Тамара боялась. Одна, с ребёнком, с ипотекой… Как?
Глеб звонил каждый день. Даже угрожал:
— Если не вернёшься, разведусь. Ребёнка не признаю.
На четвёртой неделе Тамара сдалась. Приехала домой.
Глеб встретил её с цветами, обнял на пороге.
— Прости меня, — сказал. — Я был ду..раком. Больше так не будет. Обещаю.
— Правда? — она посмотрела ему в глаза.
— Правда. Теперь ты и малыш — самое главное. Родне ни копейки без твоего согласия. Клянусь.
Она поверила.
Первые два месяца он держал слово. Когда Роман позвонил просить денег, Глеб отказал. Когда Света приехала с детьми и попросила купить им новые планшеты, он сказал: «Извини, сейчас не можем».
Тамара была счастлива. Глеб ходил с ней на УЗИ, покупал витамины, гладил живот по вечерам. Они вместе выбирали кроватку, коляску, имя.
Но на третьем месяце что-то сломалось.
Виктор Семёнович позвонил, сказал:
— Сынок, баня почти готова. Только крышу закрыть осталось. Материал бы нужен, качественный. Ты же знаешь, я всю жизнь об этом мечтал. Помоги, а?
Глеб молчал долго. Потом сказал:
— Хорошо, пап. Помогу.
Он снял со счёта восемьдесят тысяч. Тамара узнала, когда платёж по ипотеке не прошёл — денег не хватило.
— Ты обещал, — сказала она тихо, стоя посреди кухни.
— Том, это же отец, — он не смотрел на неё. — Последний раз, честно.
— Ты уже говорил «последний раз».
— Но сейчас правда последний!
Она не ответила. Просто развернулась и ушла в спальню, закрыла дверь. Легла на кровать, положила руки на живот. Малыш толкался внутри — слабо, еле уловимо.
И Тамара подумала: что я наделала?
Ребёнок родился в апреле. Девочка, три килограмма двести, с чёрными волосиками и крошечными кулачками. Назвали Верой.
Тамара лежала в палате, держала её на руках и плакала — от счастья, от усталости, от страха перед будущим. Глеб приехал вечером, принёс цветы, поцеловал дочку в лобик.
— Спасибо тебе, — сказал.
Она промолчала.
Дома начался ад. Вера плакала по ночам, не спала днём. Тамара вставала каждые два часа, качала, кормила, меняла пеленки. Глеб ходил на работу, приходил поздно, ложился спать в другой комнате — «мне завтра рано вставать».
Декретные Тамаре платили пятнадцать тысяч. Из зарплаты Глеба половина уходила на ипотеку и кредиты, которые он успел набрать. Оставалось двадцать на всё — еду, ребенка, коммуналку.
А тут ещё и родня его, будь она не ладна.
Света приезжала каждые выходные, привозила своих троих. Оставляла на весь день — «Томочка, посиди, мне в салон поработать срочно надо». Дети носились по квартире, ломали игрушки, орали. Вера пугалась, плакала ещё сильнее.
Тамара пыталась возмущаться, но Глеб говорил:
— Это же моя сестра. Мы должны помогать. Всего один день! Не раздувай.
Алла звонила раз в неделю:
— Тамара, Максим в институт поступает, надо репетитора оплатить. Дашь пятьдесят тысяч?
— У нас таких денег нет, — отвечала Тамара.
— Как нет? Глеб же зарплату получает!
— Эти деньги на ипотеку и еду.
— Эгоистка ты! Сразу ты мне не понравилась! — бросала Алла и вешала трубку.
Роман приходил сам с бутылкой, садился на кухне, пил, ныл:
— Глебушка, братишка, помоги. Коллекторы достали, угрожают. Мне тысяч тридцать надо, срочно. Бывшая совсем проходу не дает — весь кислород перекрыла.
Глеб доставал последние деньги, отдавал.
Тамара молчала. Качала Веру на руках, смотрела в окно и думала: как я здесь оказалась?
Когда Вере исполнилось полгода, Тамара попыталась уйти снова. Собрала вещи, взяла дочку, поехала к Лизе.
Глеб приехал через два дня. Стоял на пороге, смотрел виноватыми глазами.
— Вернись, — сказал. — Пожалуйста.
— Нет, — покачала головой Тамара. — Я больше не могу. Ты обещал измениться, но ничего не изменилось. Ты по-прежнему тратишь наши деньги на них, а на нас с Верой — ничего не остаётся.
— Ты неправильно понимаешь, — он шагнул в прихожую. — Я просто помогаю семье.
— А мы с Верой тебе не семья?
— Вы — семья. Но и они — тоже семья. Том, ну нельзя же бросать родных!
— А нас можно?
Он помолчал. Потом сказал тихо:
— Вере нужен отец. Ты же понимаешь? Ты никуда не денешься. Ребёнку нужна полная семья. Ты же не хочешь сломать ей психику?
Тамара смотрела на него. На его усталое лицо, на руки, которые когда-то обнимали её нежно. И поняла: он прав. Она никуда не денется. Потому что боится. Боится остаться одна с грудным ребёнком, с долгами, с ипотекой.
— Хорошо, — сказала она. — Вернусь.
Он улыбнулся, обнял её.
А она стояла, обняв Веру, и чувствовала, как внутри всё холодеет.
Прошёл год. Вере было полтора. Она училась ходить, говорила первые слова — «мама», «дай», «ням-ням».
Тамара сидела на кухне, держала на руках дочку и смотрела в окно. За окном шёл снег, крупный, мокрый. Машины ехали медленно, дворники мели тротуары.
На столе лежал телефон. Только что звонил Виктор Семёнович. Говорил, что баня готова, но теперь нужна мебель — лавки, столы, полки. «Глебушка, ты же поможешь старику? Для семьи стараюсь».
А Глеб уже согласился. Сказал: «Конечно, пап».
Тамара ничего не сказала. Просто встала, пошла в спальню. Легла на кровать рядом с Верой, обняла её.
Девочка сопела во сне, сжимала в кулачке плюшевого зайца.
Тамара гладила её по волосам и тихо плакала.
Она жалела. Жалела, что вернулась. Жалела, что поверила. Жалела, что не ушла, когда ещё могла.
Но теперь она никуда не денется.
Потому что Вере нужен отец.
Так Глеб говорил. И он был прав.
Она никуда не денется.
Отпустите его, ваши дети уже выросли, а у нас еще все впереди