Машина стояла во дворе, серебристая, новая, с заводским блеском на капоте. Хавал — не самая дорогая, не самая престижная, но новенькая китайская иномарка. Глеб провёл ладонью по тёплому металлу и почувствовал, как что-то сжимается в груди — смесь гордости и странного облегчения. Будто наконец-то что-то в жизни принадлежало только ему.
Он купил её на деньги от продажи дедовской квартиры. Однушка, в старом доме с протекающей крышей и вечно ломающимся лифтом. Дед Тимофей прожил там сорок лет, один, после смерти бабки.
Умер он в прошлом году, оставил квартиру внуку. Только ему. В завещании было написано коротко: «Квартиру — Глебу Сергеевичу Т.». Ни слова про дочь Антонину Тимофеевну, ни слова про внучку Риту.
Мать Глеба тогда только поджала губы, ничего не сказала. Рита, его старшая сестра, тоже промолчала — только глаза стали какими-то жёсткими, холодными.
Глеб ждал скандала, но его не случилось. Прошёл год. Квартиру продал за небольшие деньги — район не самый хороший, дом под снос. Этих денег хватило на машину и ещё немного осталось.
Глеб работал на вахте, в Ямало-Ненецком округе, месяц там — две недели дома. Зарплата была приличная, он откладывал на собственное жильё. Никогда не жадничал — регулярно давал матери деньги, помогал Рите, у которой четверо детей и бывший муж, исправно игнорирующий алименты. Своими руками делал ремонт в материнской квартире, возил племянников на машине друга в больницу, когда нужно было. Он был хорошим сыном и братом. Он старался.
Но машина — это было его. Впервые за тридцать два года.
Антонина Тимофеевна пришла на следующий день после того, как Глеб пригнал машину. Зашла в его комнату, прошлась по ней медленным, оценивающим взглядом, будто впервые видела эти стены, этот старый диван, на котором сын спал с подросткового возраста.
— Ну что, накатался? — спросила она, садясь на край дивана.
Глеб поднял голову от телефона.
— Да вот только начал, мам. Красота же — сел и поехал, никаких тебе автобусов.
— Дорогая, наверное?
— Не то чтобы. Китайская. Немецкий иномарки в разы дороже. Но нормальная, надёжная.
Мать кивнула, помолчала. Потом сказала:
— Глеб, а ты не думал, что с деньгами дедовыми можно было бы по-другому распорядиться?
Он не сразу понял, к чему она клонит.
— В смысле?
— Ну вот Рита, например. У неё четверо детей. Лёшка алименты не платит, она одна вкалывает. Ты бы мог ей помочь. Купил бы что-нибудь детям, или на учёбу старшему отложил.
— Мам, я и так помогаю Рите. Постоянно. И тебе помогаю.
— Помогаешь, — Антонина Тимофеевна усмехнулась сухо, без тепла. — Глеб, ты же понимаешь, что отец был неправ? Завещание это… ну как-то нехорошо получилось. Я его дочь, Рита — внучка. А он всё тебе отписал.
— Он так решил, мам.
— Решил, — она покачала головой. — Знаешь, какой он был? Женщин презирал. Говорил, что бабы деньги только-то и умеют тратить. Вот и написал завещание — назло, можно сказать. А ты что, думаешь, это справедливо?
Глеб молчал. Ему не хотелось спорить. Дед и правда был тяжёлым человеком — угрюмым, жёстким, не особо ласковым. Но он никогда не был злым. Просто старой закалки. Мужчина слова, мужчина дела. Женщинам не доверял, это правда. Но своё завещание он написал сам, в здравом уме, никто его не заставлял.
— Мам, я не виноват, что дед так решил.
— Не виноват, — она встала, поправила кофту. — Ну ладно. Езжай на здоровье. Только вот не забывай, Глебушка, что у тебя семья есть. Мы ведь не чужие тебе.
Она ушла, оставив за собой лёгкий запах духов и странное ощущение вины. Глеб сидел на диване и смотрел в окно, на свою машину. Серебристая, новая, его. Но почему-то радость уже была не такой полной.
Рита позвонила через неделю.
— Глеб, привет, — голос у неё был усталый, но бодрый. — Слушай, у меня тут ситуация. Вова, средний, в больницу попал, аппендицит. Срочно надо было везти. Я в такси каталась, три тысячи отдала. Ты не мог бы помочь? Ну хоть тысячу. У меня до зарплаты ещё неделя, совсем туго.
Глеб перевёл ей сразу все три, не раздумывая. Потом ещё позвонил, спросил, как Вова, нужно ли что-то ещё. Рита поблагодарила, сказала, что всё хорошо, операция прошла нормально.
А через три дня снова позвонила.
— Глебка, слушай, не мог бы ты меня подвезти? Мне надо Ксюшу в художественную школу отвезти, она там на конкурс записана. Через весь город, на автобусе замучаешься. Амы с картиной, вдруг помнём ненароком. У тебя же машина есть.
Он подвёз. Потом ещё раз подвёз — старшего на тренировку. Потом ещё. Рита звонила всё чаще, и каждый раз у неё была причина. Глеб не отказывал. Он же брат. У него машина есть, чего ему жалко что ли?
Но однажды, когда он уже в пятый раз за неделю вёз кого-то из племянников куда-то, Рита сказала:
— Глеб, слушай, а давай ты мне доверенность выпишешь? Ну чтобы я могла сама детей возить, когда тебя нет. Ты же на вахту уезжаешь, машина просто стоит. А мне бы как раз пригодилась.
Он притормозил на светофоре, посмотрел на сестру. Она сидела рядом, усталая, с волосами, наспех собранными в хвост, в старой куртке, которую носила уже лет пять.
У неё на коленях лежала сумка с детскими вещами — формой, сменкой, бутербродами. Четверо детей. Одна. Бывший муж где-то гуляет, денег не даёт.
— Ладно, — сказал Глеб. — Давай съездим к нотариусу.
Рита улыбнулась, впервые за долгое время. Искренне.
— Спасибо, Глебка. Ты хороший брат.
Первый месяц всё было нормально. Глеб уехал на вахту, Рита звонила изредка, говорила, что всё хорошо, машина работает отлично, дети довольны. Он был рад. Ему нравилось помогать.
Потом начались звонки.
— Глеб, тут масло надо поменять. Мне в сервисе сказали, пять тысяч выйдет.
Он перевёл.
— Глеб, тормозные колодки полетели. Восемь тысяч.
Перевёл.
— Глеб, что-то с аккумулятором. Семь тысяч.
Он перевёл и на этот раз, но уже с сомнением. Машина была новая. Как у неё могли так быстро полететь и масло, и колодки, и аккумулятор?
— Рита, а ты как ездишь? — спросил он осторожно. — Не слишком резко? Может, что-то не так делаешь?
— Глеб, ты что, серьёзно? — голос Риты стал холодным. — Я нормально езжу. Ты лучше скажи спасибо, что я вообще машину твою в порядке держу. Могла бы и забить, пусть сама разваливается.
Он промолчал. Извинился. Перевёл деньги.
А потом Рита позвонила и сказала, что машина вообще не заводится. Что её отвезли в сервис, и там сказали — мотор умер. Менять надо. Сто тысяч.
— Сто тысяч?! — Глеб не поверил своим ушам. — Рита, мотор не может умереть у новой машины! Она же на гарантии!
— Ну вот умер! И случай не гарантийный! Я тебе мастера сейчас дам, сам с ним поговори!
К телефону взялся мужской голос, уверенный, профессиональный. Говорил долго, сыпал терминами, которых Глеб не понимал. В конце сказал:
— В общем, ремонт обойдётся в сто тысяч. Это ещё со скидкой — ваша супруга у нас частый клиент.
— Она не моя супруга, — буркнул Глеб. — Это сестра.
— Ну, неважно. В любом случае, без ремонта машина — пустой кусок железа.
Глеб сидел в своей вахтовке, на узкой железной кровати, и смотрел в серую стену. Сто тысяч. Это почти половина его месячной зарплаты. На машину, которой он даже не пользуется.
Он перевёл деньги. Потому что не мог не перевести. Потому что это его машина, его ответственность. Потому что Рита — сестра, у неё дети.
Но что-то внутри него надломилось. Тихо. Незаметно.
Когда Глеб вернулся с вахты, он позвонил Рите и попросил:
— Пригони машину к нам во двор. Я хочу её забрать.
— Зачем? — голос Риты был спокойным, почти равнодушным.
— Потому что это моя машина, Рита. И я больше не хочу платить за её ремонт.
— Глеб, ты чего? Всё же в порядке, мотор починили, машина ездит. Зачем ты её забираешь?
— Потому что каждую неделю что-то ломается. И я устал.
— А мне как быть? — Рита повысила голос. — Ты понимаешь, как мне без машины? Я детей вожу, я на работу езжу. Ты три месяца на вахте, тебе машина не нужна, а я здесь каждый день кручусь!
— Рита, доверенность скоро закончится. Я не буду её продлевать.
— Не закончится, — отрезала она. — Ещё десять месяцев действует. Так что не выдумывай. Машина у меня, и я буду ей пользоваться.
— Рита, ты чего творишь?
— Ничего я не творю. Ты сам мне доверенность выписал. Добровольно. Так что не психуй. И вообще, Глеб, подумай о племянниках. Имей совесть.
Она бросила трубку.
Глеб стоял посреди своей комнаты, с телефоном в руке, и не мог поверить в то, что только что услышал. Он попытался перезвонить — Рита не брала трубку. Написал сообщение — не ответила.
Он пошёл к матери.
Антонина Тимофеевна сидела на кухне, пила чай с сушками. Когда Глеб рассказал ей про разговор с Ритой, она слушала молча, кивала, а потом сказала:
— Глебушка, ну что ты как маленький? Рите правда машина нужнее. У неё четверо детей, работа, она одна со всем справляется. А ты что, не можешь потерпеть? Ну подумаешь, десять месяцев. Потом заберёшь.
— Мам, это моя машина!
— Твоя, твоя. Никто и не спорит. Но Рита — твоя сестра. Неужели тебе так жалко?
— Мам, я ей каждую неделю на ремонт деньги переводил! Сто тысяч за мотор только отдал!
— Ну и что? У тебя зарплата хорошая, ты же сам говорил. А Рита на копейки живёт. Подумай о ней, о детях. Не будь эгоистом, Глеб. Я тебя таким не воспитывала.
Он смотрел на мать — на её спокойное, уверенное лицо, на руки, сложенные на столе, на эту абсолютную уверенность в своей правоте. И понял, что она не слышит его. Вообще.
Не слышит, что это его машина, что он имеет право ей распоряжаться, что он и так помогает, всегда помогал, всегда давал деньги, делал ремонт, возил племянников. Она слышит только одно: Рите нужно. Значит, Глеб должен отдать.
— А дедовская квартира? — спросил он тихо. — Ты тоже считаешь, что я должен был её отдать Рите?
Мать поджала губы.
— Отец был неправ. Но это уже прошлое. А машина — она сейчас. И она Рите нужна больше, чем тебе.
— Понятно, — Глеб встал. — Я пойду.
— Глеб, ты куда?
— К нотариусу. Отзывать доверенность. А потом в полицию, заявлять об угоне.
Антонина Тимофеевна побледнела. Вскочила.
— Ты что, с ума сошёл? Свою сестру сдать хочешь?
— Она не отдаёт мою машину, мам. Это угон.
— Глеб, не смей! — мать подбежала к нему, голос её стал резким. — Не смей срамить семью! Что люди скажут? Ты на родную сестру в полицию?!
— Она сама виновата.
— Ты такой же, как дед твой! — выкрикнула Антонина Тимофеевна. — Чёрствый, жадный! Думаешь только о себе! Эгоист!
Глеб вышел из квартиры, закрыл за собой дверь. Руки тряслись. В горле стоял комок. Он спустился вниз, сел на лавочку у подъезда. Достал телефон. Позвонил Рите. Она не взяла. Написал:
«Я отзываю доверенность официально. Если не вернёшь машину, напишу заявление в полицию».
Ответ пришёл только через час:
«Твоя машина у церкви. Не закрывала, ключи внутри. Если успеешь, может, не украдут. Никогда тебя не прощу. И да, Глебка, ничего никогда не ломалось. Все деньги, что ты мне переводил, я тратила на себя. Мастером был мой знакомый. Мы хорошо с детьми отдохнули за твой счёт. Спасибо за наследство, которое ты у нас украл».
Глеб нашёл машину. Она стояла у церкви, целая, не тронутая. Ключи действительно лежали на сиденье, двери не заперты. Он сел за руль, положил руки на холодный руль и сидел так минут десять. Не плакал. Просто сидел.
Потом завёл мотор и поехал домой. Не к матери. К себе. В съёмную однушку, которую снял пока ждал её ответа на лавочке.
Антонина Тимофеевна звонила несколько раз, он не брал трубку. Рита написала ещё одно сообщение: «Мама говорит, ты съехал. Совсем с ума сошёл? Из-за машины мать теперь бросил?»
Он не ответил.
Прошло три месяца. Глеб работал, откладывал деньги. Копил на собственную квартиру. Мать и Рита не звонили. Один раз он встретил Риту в магазине, случайно. Она отвернулась, сделала вид, что не заметила. Он тоже прошёл мимо.
Иногда, по ночам, Глеб думал о том, правильно ли он поступил. О том, что Рите действительно тяжело одной с четырьмя детьми. О том, что мать стареет, что семья — это важно.
Но потом вспоминал слова из того SMS. «Спасибо за наследство, которое ты у нас украл».
И понимал, что никакого наследства он не крал. Что дед оставил ему квартиру, потому что хотел этого. Что он имел право купить на эти деньги машину.
Машина стояла во дворе, серебристая, немного поцарапанная теперь, но всё ещё его. Он больше не давал её никому. Ездил сам. И иногда, когда садился за руль и заводил мотор, чувствовал то же самое, что и в первый день — гордость и странное облегчение.
Будто наконец-то что-то в жизни принадлежало только ему.
У мужа детство заиграло