Вера стояла в подворотне дома номер семнадцать, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене, дымила. Напротив, через дорогу, в окнах третьего этажа горел свет. Ее сестра Лиза жила именно там, в той самой квартире, про которую мать Евгения Марковна твердила: «Сырость, плесень, батареи еле греют, ребенок кашляет постоянно».
Вера затянулась еще раз, зажмурилась.
Ей было тридцать два, она работала в местной администрации простым секретарем, носила одни и те же серые брюки три года подряд и давно перестала краситься — некогда, да и незачем.
Муж Сергей был простым слесарем, приходил домой уставший, пах машинным маслом, молча ужинал перед телевизором. Детей у них не было. Зато у Лизы был сын — Тимофей, двенадцать лет, худенький мальчик с оттопыренными ушами, которого Вера видела от силы раз в полгода.
Окно на третьем этаже распахнулось. Лиза высунулась наружу, тряхнула рыжими волосами — такими же, как у Веры в молодости, только Лиза красилась хной, и волосы отливали медью. Сестра была на восемь лет старше, но выглядела моложе: тонкая, гибкая, в обтягивающем черном платье. Она прик…урила, выдохнула дым в ночное небо и скрылась обратно.
«Платье», — подумала Вера и почувствовала, как что-то сжимается в груди. Не халат затертый. Не застиранная футболка. А платье. Черное, с каким-то блеском.
Она простояла еще двадцать минут, потом бросила ок…урок, растоптала его подошвой и пошла. Дома Сергей уже спал, раскинувшись на всю кровать, тяжело дыша. Вера легла рядом, натянула одеяло до подбородка и долго смотрела в потолок, где расплывались желтоватые разводы от старой протечки.
Все началось три месяца назад.
Тогда Евгения Марковна пришла без звонка — просто позвонила в дверь настойчиво, три раза подряд, и Вера, которая как раз замешивала тесто для пирога, вытерла руки о фартук и открыла. Мать стояла на пороге с потертой сумкой через плечо, в старом пальто с обвисшими карманами, и лицо у нее было усталое, серое.
— Заходи, мам, — сказала Вера, посторонилась.
Евгения Марковна вошла, стянула с ног дешевые ботинки на молнии, прошла на кухню и села на табурет у окна. Вера поставила чайник, достала печенье. Мать молчала, глядя в окно, складывала салфетку всеми возможными способами.
— Что-то случилось? — спросила Вера.
— У Лизы долги, — тихо сказала мать. — Коммуналка огромная. Восемь тысяч уже набежало. Говорит, отключат воду.
Вера медленно опустилась на стул напротив. Руки ее еще пахли мукой и сливочным маслом.
— А зарплата? Она же в салоне работает.
— Что там её зарплата. Маленькая зарплата, — вздохнула Евгения Марковна. — Ты ведь знаешь, какие у мастеров ставки. Тысяч двадцать, не больше. А у ребенка школа, одежда, еда. Вот и не успевает за квартиру платить.
Чайник щелкнул. Вера встала, налила кипяток в две кружки, опустила пакетики. Чай распускался медленно, темнел, и ей вдруг стало жалко этот чай, эти дешевые пакетики, которые она покупала в супермаркете по акции.
— Сколько нужно? — спросила она.
— Восемь тысяч, — повторила мать. — Ну, можно хотя бы пять. Я бы сама, ты же знаешь, но пенсия… Четырнадцать тысяч. Из них на лекарства уходит половина.
Вера кивнула. Лекарства. Мать действительно пила таблетки — от давления, от сердца, от суставов. От всего подряд. Бутылочки с пилюлями стояли на полках везде, когда Вера приходила к ней в гости.
— Я дам, — сказала она. — Сергей получил зарплату. Дам восемь.
Евгения Марковна вздохнула с облегчением, накрыла ладонью Верину руку. Ладонь была сухая, шершавая, пахла кремом с травами.
— Спасибо тебе, доченька. Я знала, что ты не откажешь.
Вера не отказала. Вечером, когда Сергей пришел с работы, она сказала ему про долг Лизы. Он нахмурился, почесал затылок, но деньги дал. Восемь тысяч, которые они должны были отложить на новый холодильник — старый уже не морозил, гудел по ночам, как самолет перед взлетом.
— Надеюсь, это разово, — сказал Сергей, и в голосе его прозвучала усталость.
— Конечно, — ответила Вера.
Но это не было разово.
Через две недели мать снова позвонила. Не пришла — позвонила, и голос у нее был встревоженный, дрожащий:
— Вера, у Тимофея нет зимних ботинок. Совсем нет. В чем в школу ходить? В кроссовках?
— Мам, подожди, — Вера зажала телефон плечом, помешивала суп на плите. — Какие ботинки? У него же были.
— Были, — согласилась Евгения Марковна. — Но он вырос. Ноги растут, ты же понимаешь. Тридцать шестой размер уже. А ботинки дорогие, хорошие — тысяч пять минимум.
— А Лиза? Она не может купить что ли ребенку ботинки?
— Не может, — сказала мать, и в голосе прозвучала обида. — Ты же знаешь, как у нее. Едва концы с концами сводит. Я бы сама, но откуда у меня пять тысяч?
Вера выключила плиту. Положила телефон на стол. Села. Руки ее лежали на коленях, и она смотрела на них — на красные пятна от горячей воды, на обкусанные ногти, на мозоль у основания указательного пальца, которая появилась от вечного стука по клавишам.
— Вера? — голос матери был настойчивым. — Ты же не откажешь племяннику?
— Я подумаю, — ответила Вера и положила трубку.
Вечером она опять говорила с Сергеем. Он слушал, сидя на диване, и лицо его становилось все более хмурым.
— Пять тысяч на ботинки? — переспросил он. — Вера, мы сами ботинки не за пять тысяч покупаем.
— Я знаю.
— Твоя сестра работает. Пусть сама ребенку купит.
— Она не может, — тихо сказала Вера. — У нее денег нет.
Сергей встал, прошелся по комнате, остановился у окна. Стоял спиной к ней, и плечи его были напряжены.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Дай. Но это последний раз, Вера. Последний.
Она дала. Купила ботинки сама — поехала в магазин, выбрала самые дешевые, которые нашла на распродаже, три тысячи восемьсот. Привезла Лизе. Сестра открыла дверь в халате, волосы собраны в небрежный пучок, без косметики, бледная.
— Спасибо, — сказала она, взяла пакет, не глядя Вере в глаза.
Вера стояла на пороге. Она хотела войти, хотела посмотреть на эту квартиру, про которую мать говорила «сырость, плесень, холод». Но Лиза не пригласила ее внутрь. Просто сказала «спасибо» и закрыла дверь.
Дальше пошло по нарастающей.
Мать звонила каждую неделю. То нужны были деньги на продукты, то на лекарства Тимофею («у мальчика бронхит, антибиотики дорогие»), то на школьные принадлежности, то на новый портфель («старый порвался, как ему в школу ходить?»).
Вера давала. Две тысячи. Три. Полторы. Давала, потому что не умела отказывать матери, потому что в ее голосе всегда звучала эта дрожь, эта беспомощность, которая заставляла Веру чувствовать себя виноватой. В чем виноватой — она не понимала. Но чувство это было липкое, тяжелое, оно наваливалось на плечи, сдавливало грудь, не давало дышать.
Сергей молчал. Замкнулся. Приходил с работы, молча ужинал, уходил дымить на балкон. Однажды Вера вышла к нему, встала рядом. Он стоял, облокотившись о перила, глядя на темный двор.
— Ты злишься, — сказала она.
— Я не злюсь, — ответил он, не поворачивая головы. — Я устал.
— Я больше не буду.
— Будешь, — сказал он тихо. — Ты не умеешь отказывать. Мы себе отказываем во всем, а ей ты деньги просто отдаешь.
И это была правда.
Все изменилось в тот день, когда Вера ехала в маршрутке.
Маршрутка ползла в пробке, и Вера смотрела в запотевшее окно, не видя ничего — ни домов, ни людей. Думала о том, что вечером нужно зайти в магазин, купить хлеб, масло на завтрак, и что-то на ужин. Сергей придет голодный. Ноябрь выдался мокрый, серый, дождь не прекращался третью неделю. Вода стекала по стеклу, размывая очертания города.
На светофоре водитель резко затормозил, и Вера качнулась вперед, уперлась ладонью в спинку переднего сиденья. Подняла глаза — и увидела Лизу.
Сестра стояла на противоположной стороне улицы, у витрины магазина, и Вера сначала не узнала ее. Пальто бежевое, длинное. Таких пальто у Веры никогда не было. Лиза держала сына за плечо одной рукой и показывала ему что-то в витрине, держа фирменный пакет — внутри явно была коробка обуви. На Тимофее был пуховик — синий, с белыми полосками на рукавах. Вера знала эти пуховики. Видела их в магазине, когда покупала Сергею ботинки. Семь тысяч девятьсот. Она тогда отвернулась — дорого.
Светофор переключился, маршрутка дернулась и поехала. Вера обернулась, смотрела в заднее стекло, пока Лиза не стала маленькой точкой, а потом совсем не исчезла за углом.
Дома Вера скинула мокрую куртку прямо на пол в прихожей. Прошла на кухню, открыла холодильник — ничего не взяла, просто стояла, глядя на полупустые полки. Закрыла. Достала телефон. Нашла Лизу в контактах, но большой палец соскользнул с кнопки вызова — то ли случайно, то ли нет. Положила телефон экраном вниз и включила чайник, хотя пить не хотела.
Потом открыла соцсети. У Лизы была страничка — закрытая, фотографий почти не было, только аватарка: размытое селфи. Вера отправила запрос в друзья. Через час Лиза приняла его.
Фотографий оказалось много.
Лиза в ресторане, с бокалом вина. Лиза на катке с Тимофеем. Лиза в торговом центре, с пакетами. Тимофей с телефоном, который он держал в руках на одном из снимков — явно не за три тысячи. На заднем плане квартиры — светлые обои, мягкий диван, никакой плесени.
Вера листала ленту, и внутри что-то медленно закипало.
Она встала из-за стола, надела куртку, вышла из дома. Сергея не было — он задерживался. Стемнело. Она шла по знакомым дворам, пока не вышла к дому номер семнадцать. Остановилась в подворотне.
Окна на третьем этаже светились. Она видела силуэты — Лиза ходила по квартире, что-то делала. Потом появился Тимофей, сел за стол. Они ужинали. Обычная картина. Семья.
Вера дымила и смотрела. Потом ушла.
На следующий день она пришла снова. И снова. Неделю подряд она приходила вечером, стояла в подворотне и смотрела на окна. Однажды Лиза вышла из подъезда — Вера прижалась к стене, затаилась. Сестра прошла мимо, даже не взглянув в ее сторону, села в такси и уехала. Через час вернулась — с пакетами из пиццерии. Вера видела логотипы.
Еще через два дня она проследила за сестрой до работы. Лиза действительно работала в салоне — небольшой, на первом этаже жилого дома. Вера зашла следом, села в кресло, попросила маникюр. Мастер была молодая, говорливая. Пока она подпиливала Верины ногти, Вера спросила:
— А сколько тут мастера зарабатывают?
— По-разному, — мастер улыбнулась. — Зависит от клиентов. Я, например, тысяч сорок зарабатываю. А вот Лиза, она у нас старшая, у нее клиентов больше — она все восемьдесят, наверное, зарабатывает. Может, больше. У нее постоянные клиентки, богатые. На чай много оставляют.
Восемьдесят тысяч. Вера кивнула, поблагодарила. Расплатилась и вышла.
Вечером она сидела за кухонным столом, и руки ее лежали на коленях. Сергей был дома, смотрел телевизор в комнате. Вера смотрела в окно. За окном было темно, шел дождь, капли стучали по подоконнику.
Восемьдесят тысяч. Бежевое пальто. Сапоги на каблуке. Пакеты из ресторана. Новый телефон. Тимофей в пуховике за семь тысяч.
Вера взяла телефон и посмотрела переводы.
Двадцать восемь тысяч пятьсот рублей за три месяца.
Она закрыла приложение. Встала, подошла к окну. За стеклом темнело, фонари зажигались один за другим. В горле пересохло.
Когда Евгения Марковна позвонила в следующий раз, Вера уже знала, что скажет.
— Вера, доченька, — голос матери был встревоженным. — У Лизы опять коммуналка. Десять тысяч уже. Говорят, отключат газ.
Вера молчала. Держала телефон у уха, смотрела на стену.
— Вера? Ты слышишь?
— Слышу, мама.
— Ну так ты поможешь? Хотя бы пять тысяч. Я понимаю, что ты уже много дала, но…
— Мам, — перебила ее Вера. — А почему Лиза сама не может заплатить?
— Да я же говорю, у нее денег нет. Зарплата маленькая.
— Сколько у нее зарплата?
Пауза.
— Ну… тысяч двадцать, наверное. Может, двадцать пять.
— Мам, — Вера говорила тихо, ровно. — Я была в том салоне, где она работает. Мне сказали, что она зарабатывает восемьдесят тысяч. Может, больше.
Тишина.
— Кто тебе сказал? — голос матери стал жестким. — Ты следила за ней? Проверяла что-ли?
— Я хотела узнать правду.
— Какую правду? — Евгения Марковна повысила голос. — Ты считаешь эти копейки? Следишь за сестрой? Ты что, совсем?
— Я видела, мам, — Вера чувствовала, как сжимается что-то внутри, в груди, но голос ее оставался спокойным. — Я видела, в чем она ходит. В каком пальто. В каких сапогах. Я видела, что она покупает Тимофею. Куртку фирменную за семь тысяч. Телефон за тридцать. Пакеты из дорогого магазина.
— Это ее деньги, — отрезала мать. — Она имеет право тратить их, как хочет.
— Конечно, имеет, — согласилась Вера. — Но тогда зачем ты просишь у меня?
— Потому что ты ее сестра! — голос Евгении Марковны сорвался на крик. — Потому что ты должна помогать! У тебе есть муж, который зарабатывает, у вас нет детей, вы живете для себя!
— А Лиза живет для кого?
— У нее ребенок! Она все на него тратит!
— И она зарабатывает восемьдесят тысяч, мам. Восемьдесят. Это в три раза больше, чем я. И она может платить за коммуналку, покупать сыну одежду, еду. Все. Сама.
— Она не может! — мать почти кричала. — У нее долги! Кредиты!
— Какие кредиты?
Пауза. Долгая.
— Вера, я не понимаю, что с тобой случилось, — голос Евгении Марковны стал холодным. — Ты стала жадной. Черствой. Я не узнаю свою дочь. Если я тебе говорю, что у сестры твоей проблемы и нужны деньги — значит так оно и есть.
— Мам, — Вера закрыла глаза. — Ты знала, сколько она зарабатывает?
Тишина.
— Мам?
— Знала, — тихо сказала Евгения Марковна. — Но у нее расходы большие. Ей не хватает.
— Ей не хватает, — повторила Вера. — А мне хватает?
— У тебя муж.
— У меня муж, — сказала Вера, — который работает по двенадцать часов в день. Который устал. Который молчит, когда я каждый месяц отдаю его деньги твоей старшей дочери. Которая, оказывается, живет лучше, чем мы.
— Ты завидуешь, — бросила мать. — Тебе просто завидно, что у нее получилось.
— Что получилось? — Вера открыла глаза. — Что у нее получилось, мам? Выбить из меня двадцать восемь тысяч за три месяца?
— Я не слышала про двадцать восемь тысяч!
— Потому что ты не спрашивала. Ты просто брала.
Евгения Марковна молчала. Потом сказала:
— Значит, больше не поможешь?
— Нет, — сказала Вера. — Не помогу. Да и не помощь это! А выуживание — наглое и подлое.
— Тогда я не знаю, кто ты, — голос матери дрожал. — Я не знаю, кем ты стала.
— А я знаю, мам, — сказала Вера тихо. — Я стала человеком, который больше не хочет быть дойной коровой.
Гудки.
Вера положила телефон на стол. Встала. Подошла к раковине, открыла кран — холодная вода, подставила под нее ладони. Потерла запястья. Только тогда заметила, что ногти побелели — так сильно она сжимала телефон.
Входная дверь хлопнула. Сергей.
— Что случилось? — он остановился в дверях кухни, увидел ее лицо.
— Я поговорила с мамой, — сказала Вера.
— И?
— Я отказала.
Сергей присел на соседний стул. Молчал. Потом просто положил ладонь ей на затылок — тяжелую, теплую. Вера прикрыла глаза. В горле стоял комок, но слез не было. Было другое — как будто она три месяца шла в гору с мешком камней, а теперь наконец его сбросила. Плечи болели от непривычной легкости.
— Она больше не позвонит, — сказала Вера.
— Позвонит, — ответил Сергей. — Но ты не возьмешь трубку.
— Она скажет, что я обнаглела.
— Скажет.
— Лиза не захочет со мной разговаривать.
— Не захочет.
Вера кивнула. Потом вдруг засмеялась — коротко, почти всхлипнув.
— Знаешь, что самое страшное? — она посмотрела на мужа. — Я не чувствую вины.
— И не должна, — сказал он.
Через неделю Евгения Марковна пришла.
Вера открыла дверь, увидела мать на пороге — с той же потертой сумкой, в том же старом пальто, но лицо теперь было не усталое, а жесткое, губы поджаты.
— Можно войти? Пустишь мать?
Вера посторонилась. Мать прошла на кухню, села на тот же табурет у окна. Вера поставила чайник. Молчали.
— Лиза просила передать, — наконец сказала Евгения Марковна, — что ей очень жаль, что у нее такая сестра.
— Передай ей, — ответила Вера, наливая чай, — что мне тоже жаль.
— Ты погубила ваши отношения.
— Я? — Вера подняла глаза. — Или вы?
— Мы просили о помощи.
— Нет, — сказала Вера. — Вы обманывали. Вы рассказывали мне про долги, про бедность, про то, что у Лизы нет денег. А она ходит в пальто за двадцать тысяч и покупает сыну куртку за семь. Это не помощь. Это манипуляция.
Евгения Марковна поджала губы.
— У нее действительно кредиты. На квартиру.
— И это моя проблема?
— Ты ее сестра.
— Я ее сестра, — повторила Вера. — Не ее банкомат.
Мать встала. Взяла сумку. Прошла к двери. Обернулась.
— Ты пожалеешь, — сказала она. — Когда я умру, ты пожалеешь, что так с нами поступила. Прокляну!
— Давай, — сказала Вера. — Но я не жалею.
Дверь закрылась. Вера стояла в прихожей, слушала шаги матери на лестнице — сначала громкие, потом все тише, тише, и наконец стихли совсем.
Она вернулась на кухню. Села. Чай остыл. Она смотрела в окно, где начинало светать, и думала о том, что впервые за три месяца в груди стало легко. Не радостно. Не победно. Просто легко.
Сергей вышел на кухню, заспанный, в мятой футболке. Налил себе воды, выпил.
— Мать приходила?
— Да.
— Что сказала?
— Что я погубила наши отношения.
Он кивнул. Подошел к ней, обнял за плечи. Она прислонилась к нему, закрыла глаза.
— Ты не погубила, — сказал он тихо. — Они сами погубили.
— Мне жалко маму, — прошептала Вера. — Мне правда жалко.
— Она сделала свой выбор, — ответил Сергей. — Ты сделала свой.
Вера кивнула. Открыла глаза. За окном небо становилось голубым, светлым, и где-то внизу, на улице, начинался новый день. Обычный. Без звонков. Без просьб. Без вины.
Просто день. Ее день.
Прошло полгода.
Евгения Марковна больше не звонила. Лиза тоже. Вера удалила ее из друзей в соцсетях, не стала следить за жизнью сестры. Это было странно — осознавать, что у нее есть родные люди, которые живут в том же городе, в двадцати минутах от неё, но между ними пропасть. Непреодолимая.
Иногда, по ночам, Вера думала о том, что когда-то, очень давно, они с Лизой были детьми. Маленькими. Лиза таскала ее на руках, когда им было шесть и четырнадцать, показывала, как плести косички, как красить губы помадой. Потом что-то сломалось. Лиза уехала в общежитие, вышла замуж, развелась, завела ребенка — и стала чужой.
А может, она всегда была чужой. Просто Вера этого не замечала.
Мы с папой хотим ключи от твоей квартиры, вдруг что — выдала мать — Даже не думай. Вам не ключи нужны, а привычка лезть туда, куда не звали