— «Он же брат!» — орёшь ты так, будто я глухая. Да, брат. Тот самый, который три раза нас поимел и даже не покраснел. Когда ты перестанешь быть его личным кошельком, Артём?!
Артём стоял посреди кухни в мятой футболке, с лицом человека, которого выдернули из сна и сразу ткнули носом в чужую беду. Он ещё не успел проснуться, но уже успел обидеться. Это у него талант: просыпаться не с мыслью «доброе утро», а с мыслью «меня сейчас будут обвинять».
— Не начинай, Маш… — он потёр глаза и посмотрел на меня так, будто я мешаю ему быть хорошим. — Ситуация… серьёзная.
— Серьёзная — это когда тебе кардиолог говорит «или лечимся, или до свидания», — я поставила чашку на стол с таким звоном, что ложка подпрыгнула. — А это — привычная семейная песня: Миша влип, мама в слёзы, ты в позу спасателя, а я опять должна улыбаться и платить.
Суббота. Семь утра. Квартира ещё пахла кофе и ночной тишиной, той редкой роскошью, ради которой я терпела бухгалтерию, отчёты и начальницу с лицом вечного упрёка. За окном — панельный унылый двор: мокрый асфальт, листья, серые машины, которые никто не моет, потому что «зачем». Я успела прожить в этом утре ровно пятнадцать минут, пока мир не вспомнил, что мне нельзя расслабляться.
Сначала звонила моя мать. Старый телефон, как из музея, выдавал резкий трезвон, будто не звонок, а тревога. Десять минут я слушала про терапевта, который «специально не даёт талоны», и про соседку, которая «всё подслушивает». Я пообещала купить таблетки и, как всегда, почувствовала привычное чувство вины — бесплатное приложение к родительству в обратную сторону.
А потом загорелся телефон Артёма: «МАМА».
Свекровь. Нина Петровна. Она никогда не звонила «просто так». Если Нина Петровна звонила, значит где-то уже дым, и сейчас тебя назначат пожарным.
Я принесла телефон в спальню, потрясла Артёма за плечо:
— Твоя мать. Поднимайся.
Он взял трубку сонно, буркнул:
— Алё… Мам… что…
И вот тут его голос перестал быть сонным. В нём появился этот особый оттенок — «мама плачет, значит виноват кто-то другой, но отвечать буду я».
— Сколько?.. Опять?.. Мам, подожди… не плачь… Я понял… да… разберёмся…
Я ушла обратно на кухню, но слушала, как слушают пожарную сирену: вроде не про тебя, а сердце всё равно делает лишний круг. Когда Артём вошёл, он уже не был просто «муж в субботу». Он был «сын». И это всегда было хуже.
— Миша, — сказал он коротко и сел, будто ноги не держали.
— Что с ним? — у меня внутри что-то неприятно стянулось. Миша — мой деверь — умел превращать любую новость в аварийный режим.
— Долги. Игровые. Мама говорит… к нему приходили. Угрожали. До понедельника надо отдать, иначе…
— Иначе что? — я улыбнулась так, как улыбаются перед тем, как швырнуть тарелку в стену, но сдерживаются, потому что тарелка одна, а денег нет.
Артём поднял глаза:
— Маш, он же брат.
Вот это «он же брат» всегда звучало как пароль, которым можно открыть сейф, кредитку и моё терпение. Нажимаешь — и должно распахнуться.
— Он же взрослый мужик, — сказала я ровно. — Сорок пять. Не школьник. Сколько раз мы уже «помогали»? Ты помнишь, как мы тогда отпуск отменили, потому что он «временно»? Ты помнишь, как ты брал подработки ночами, потому что ему «вот-вот вернут»? Ты помнишь, как он клялся «последний раз»?
— Ну вот… — Артём резко выдохнул. — Опять ты про деньги.
— А про что мне? Про любовь? — я посмотрела на него в упор. — Деньги — это время. Это нервы. Это твоё здоровье. Это моя работа. Это то, чего у нас никогда не бывает «лишнего». Ты хочешь опять лезть в наши накопления?
Он отвёл взгляд — и всё стало ясно без слов. Когда человек отводит взгляд, он уже что-то сделал. Или собирается сделать. И знает, что это — грязно.
— Мы… можем часть взять… — начал он, будто прося разрешения у воздуха.
— Часть чего? — я почувствовала, как у меня холодеют пальцы.
— С депозита…
Я даже не сразу поняла, что он сказал. В голове простучало: «депозит» — это не просто цифры. Это «операция». Это «если станет хуже». Это «на всякий случай». То, что мы копили не на радость, а на выживание.
— Ты сейчас серьёзно? — я сказала тихо, и от этого тишина стала ещё более злой. — Ты готов отдать наши последние деньги, чтобы твой брат мог снова… жить как ему нравится?
— Он не «как ему нравится»! — Артём сорвался, повысил голос. — Он в опасности!
— В опасности он был каждый раз, когда ему хотелось острых ощущений, — я почувствовала, как поднимается злость, густая, тяжёлая, как варёная смола. — И каждый раз опасность почему-то оплачивали мы.
Дверной звонок ударил в стену звука — коротко, резко, будто подтверждение: да, сейчас будет хуже.
Артём пошёл открывать. Я даже не повернула голову. Я знала, кто там. У свекрови есть особый талант: появляться ровно тогда, когда ты ещё не успел выбрать слова, но уже готов сорваться.
— Мам… Миш… — услышала я из прихожей.
Потом всхлипы. Потом тяжёлые шаги. Потом этот вечный театральный шёпот свекрови, который всегда звучал так, будто она на похоронах.
Нина Петровна вошла в гостиную в пальто, не снимая обувь, как вломилась — так и осталась. В глазах — слёзы и обвинение сразу.
— Машенька… беда… — она сразу на меня, как на единственную кнопку «помоги». — Мишеньку убьют! Ты понимаешь? Убьют!
За ней вошёл Миша. Ссутулился, будто его заранее били за то, что он существует. Глаза — виноватые, но не покаянные. Скорее такие: «ну вы же всё равно поможете, правда?»
— Привет, — сказала я сухо.
— Маш… — он кивнул. — Извини.
— Извини? — я даже не усмехнулась, мне было лень на эмоции. — Хорошо. В цифрах сколько стоит твоё «извини»?
Нина Петровна всплеснула руками:
— Мария! Сейчас не время язвить!
— А когда время? — я повернулась к ней. — Когда мы квартиру потеряем? Когда Артёму станет плохо, и мы будем выбирать: лекарства или Мишины развлечения?
— Артём здоровый! — отрезала она моментально, как будто диагноз ей лично мешал. — А Миша — в смертельной опасности!
— Так сколько? — повторила я и посмотрела прямо на Мишу.
Он назвал сумму. Я услышала, но мозг сначала отказался переводить это в реальность. Это было «наша машина». Это было «операция и ещё бы осталось». Это было «два года моей жизни».
— Ты где так умудрился? — я выдохнула. — На Луне?
— Не важно… — он попытался спрятаться за привычную фразу.
— Очень важно, — сказала я. — Потому что если ты снова играл, то ты не в беде. Ты в привычке. И ты привёл её к нам.
Артём стоял рядом и молчал. Он всегда молчал, когда нужно было встать рядом со мной. Но как только надо было встать рядом с мамой — он оживал.
— Маш, ну… — он начал мягко, уговаривающе. — Мы же семья.
— Семья — это когда ты думаешь о нас, — я подняла палец, чтобы не перейти на крик. — А не когда ты по команде матери отдаёшь то, что мы копили годами.
Нина Петровна села на диван так, будто заняла трибуну.
— Я всё решила, — сказала она тоном председателя домкома, который не ошибается по определению. — Деньги надо найти. Иначе будет беда. Я свою пенсию отдам. Артём… вы найдёте остальное.
— «Вы найдёте» — это прекрасно, — я посмотрела на неё. — Как будто деньги валяются под батареей.
— Мария, — Артём резко поднял голос, — перестань. Речь о жизни.
— Речь о моей жизни тоже, — сказала я. — И о твоей. И ты сейчас выбираешь: либо мы, либо вечная яма, куда падает Миша и тянет всех за собой.
Свекровь снова заплакала, громко, демонстративно:
— Вот до чего дожила… невестка на сына моего орёт…
Миша сидел и молчал. У него было лицо человека, который ждёт, кому достанется роль спонсора.
Я вдруг поняла, что мне физически нечем дышать. Воздух в комнате стал тяжёлым, липким — в нём было слишком много «надо», «обязаны», «он же брат». И ни одного «ты как?», «у тебя сил хватает?», «вам самим-то не страшно?»
— Я поеду к маме, — сказала я, уже зная, что это не про таблетки. Это про спасение себя. — Ей лекарства нужны.
— Маш, — Артём сделал шаг, но остановился. Как будто внутри него стоял невидимый шлагбаум: дальше — жена, а там нужно выбирать.
Я пошла в спальню и стала собирать вещи. Не истерично. Спокойно. Тот самый спокойный режим, когда внутри уже всё решено. Джинсы, свитер, документы, зарядка. Сумка показалась тяжёлой — не от вещей. От смысла.
На выходе я обернулась:
— Только попробуй тронуть накопления. Если ты туда полезешь — обратно я не вернусь. Понял?
Артём молчал и смотрел куда-то мимо меня, как будто удобнее было не видеть.
Это тоже был ответ.
У мамы я прожила неделю. Неделя в её однушке — как командировка в страну, где ты постоянно виноват. Лидия Степановна, конечно, радовалась: «Ну наконец-то ты дома». И тут же — по привычке — начинала полировать мне нервы.
— Артём-то хороший, — говорила она, размешивая чай. — Просто мягкий. А ты всегда резкая была. Надо помягче с мужем…
«Помягче», да. С мужчиной, который готов отдать наши деньги по первому звонку. Хоть бы раз кто-то сказал: «Маш, ты молодец, что держишься». Нет. У нас так не принято. У нас принято держаться молча и платить тоже молча.
Артём не звонил. Раз в день присылал смс: «Как ты?» — будто я коллега, а не жена двадцати лет. Сначала отвечала: «Нормально». Потом перестала. В какой-то момент тишина стала громче любого скандала: она говорила, что он выбрал.
На четвёртый день я сама набрала.
— Алло, — голос у него был усталый, чужой.
— Это я. Как у вас?
— Прекрасно, — хмыкнул он. — Просто сказка.
— Артём, хватит. Что с Мишей?
— Мама на нервах. Ему звонят. Он из дома не выходит.
— И что вы будете делать?
Он помолчал, и я услышала, как он набирает воздух — как перед прыжком в ледяную воду.
— Мама придумала вариант. Она говорит… её долю можно… заложить. Взять кредит.
У меня внутри всё сжалось.
— Ты понимаешь, что это афера? Что проценты вас сожрут? Что вы потом отдадите квартиру не бандитам, так банку?
— А что мне делать?! — он сорвался. — Сидеть и ждать, пока брату станет плохо?!
— А мне что делать?! — я тоже повысила голос, и мама из кухни сразу замолчала, прислушиваясь, как к сериалу. — Смотреть, как вы топите себя и меня вместе с собой?
— Ты всегда думаешь только о себе, — бросил он.
И вот тут я поняла: он уже встал на сторону матери. Полностью. Я для него теперь — препятствие на пути к роли «спасителя».
— Я приеду домой, — сказала я резко, чтобы не дать себе разреветься. — Сегодня. И мы поговорим. Только мы. Без твоей матери. Без Миши.
— Поздно разговаривать, — мрачно ответил он. — Решение уже есть. Мама настаивает.
Щёлк — он сбросил.
Я стояла с телефоном у окна, смотрела на мокрый двор, на серые машины, на людей, которые тащили пакеты из магазина, и думала: «Вот оно. Настоящее. Не кино. Не романтика. Просто тебя сейчас тихо, буднично вычёркивают из собственной жизни».
Вечером я поехала в квартиру. Не предупредила. Сердце билось так, будто ему было отдельно страшно.
В квартире пахло жареным и чем-то кислым. В гостиной сидел Миша — один, перед телевизором, с бутылкой дешёвого пива. Как дома. Как всегда.
— О… Маша… — он вскочил, неловко улыбаясь. — Мы не ждали.
— Где Артём? — спросила я.
— На смене. Мама у себя… давление.
Я прошла на кухню и увидела гору посуды. И вдруг мне стало так противно, что захотелось смеяться. Вот оно — спасение семьи. Слёзы, угрозы, долги — и грязная посуда. И Миша с пивом.
Я включила воду и начала мыть тарелки — не потому что хозяйка, а потому что руки должны быть заняты, иначе я кого-нибудь ударю.
— Маш… — Миша топтался у двери. — Я знаю, ты злишься… Я козёл… Но меня реально прижали.
— Ты всегда «реально прижат», — сказала я, не оборачиваясь. — Только почему-то расплачиваются другие.
Он попытался включить обиду:
— А вы что, святые?
— Мы хотя бы не превращаем чужую жизнь в оплату своих развлечений.
Я вытерла руки, пошла в спальню и достала сумку. Стала складывать самое нужное. Миша смотрел, и у него в глазах появлялся страх — не за меня. За то, что заканчивается привычный источник денег.
И тут зазвонил домофон.
Миша побледнел так быстро, будто его ударили.
— Это они…
На экране — двое в капюшонах. Лица почти не видно, но уверенность слышно даже через домофон.
— Открывайте, Артём Сергеевич. По делу.
Я нажала кнопку:
— Артёма нет.
— А кто это? Жена? Отлично. Открывайте. Разговор семейный.
— Не открою. Уходите. Иначе вызываю полицию.
Короткий смешок:
— Вызывайте. Только передайте Мише: после полиции ему может стать ещё веселее.
Связь оборвалась.
Миша сел прямо на пол в прихожей и обхватил голову руками.
— Всё… они теперь знают… где вы…
— Встань, — сказала я холодно. — Они и так знали. Ты сюда их привёл.
Я вышла, хлопнув дверью, и впервые за неделю почувствовала не только страх, но и злую ясность: это уже не «помочь родственнику». Это угроза нашему дому. Моему дому. Моей жизни.
На следующий день позвонила Нина Петровна. Голос был не плаксивый — металлический.
— Мария, приезжай. Сейчас. Будет разговор.
— У меня дела.
— Твои дела подождут. Это вопрос выживания. Артём здесь.
Когда я вошла, гостиная действительно выглядела как трибунал. Нина Петровна — на диване, прямая, с лицом «я решаю». Артём рядом — понурый, но уже не сомневающийся. Миша ходит по комнате, как зверёк в клетке.
— Ситуация критическая, — начала свекровь, не предлагая мне сесть. — Твои рассказы про здоровье Артёма — это, извини, эгоизм. А Миша под угрозой. Я нашла выход.
Я молчала. Мне хотелось только одного: чтобы Артём наконец поднял глаза и сказал: «Маша, я с тобой». Но он сидел и смотрел в пол. Старое упражнение: «не вижу — значит не участвую».
— Мы продаём квартиру, — сказала Нина Петровна спокойно, будто речь о старом шкафе.
В комнате стало тихо. Даже Миша остановился.
— Что? — я переспросила, хотя прекрасно услышала.
— Продаём. Хватит на долги, Мише — жильё в другом месте, вам с Артёмом — что-нибудь скромное. Ничего, потерпите. Главное — спасти сына.
Я перевела взгляд на Артёма.
— Ты согласен?
Он поднял глаза — мутные, несчастные, чужие.
— Мам права… другого выхода нет.
У меня внутри что-то щёлкнуло — не громко, а окончательно. Как выключатель.
— То есть ты готов выставить меня из дома ради его долгов? — спросила я тихо. — Ты слышишь себя?
— Не драматизируй, — бросила Нина Петровна. — Это временно.
— Временно у нас всё, кроме Мишиных проблем, — сказала я и почувствовала, как голос становится ровным, опасным. — Я двадцать лет вкладывала в эту квартиру жизнь. И вы сейчас решили, что можно просто взять и всё продать, потому что «мама решила»?
Артём вскочил:
— Это наш дом! И мамина доля тоже!
— А моя доля — это что? — я посмотрела на него так, что он на секунду замер. — Декорация? Бесплатная функция «потерпи»?
— Хватит! — Артём сорвался, лицо перекосило. — Если тебе так плохо — уходи! Убирайся к своей маме! Разводись, если хочешь!
Слова повисли, и я вдруг ощутила странное облегчение. Как будто он наконец сказал вслух то, что давно делал поступками.
— Хорошо, — сказала я спокойно. — Будет развод.
Я развернулась и пошла к двери. За спиной кто-то всхлипнул — Нина Петровна или Миша, мне уже было всё равно. Артём что-то сказал вслед, но я не остановилась.
На улице было холодно и ясно. Я достала телефон, нашла номер Сергея — юриста, знакомого по работе, и нажала вызов.
Сергей ответил не сразу — видимо, как нормальный человек, в выходной он жил не в режиме «чужая катастрофа». Потом всё-таки взял трубку, голос сонный, но уже деловой.
— Мария? Ты чего так рано?
— Я развод хочу, — сказала я и удивилась, насколько ровно звучит мой голос. — И чтобы никто не продал мою квартиру за моей спиной.
Сергей хмыкнул — не сочувственно, а как врач, который услышал диагноз и уже прикидывает схему лечения.
— Тогда слушай внимательно. Первое: запрет на регистрационные действия можно попробовать через суд, но быстро не будет. Второе: пока вы в браке и собственность общая — они могут попытаться провернуть сделку. Третье: если там доли, ипотека, маткапитал или ещё какие сюрпризы — это отдельный ад. У тебя есть документы?
— Найду.
— И ещё, Маш. Не тяни. Сегодня-завтра может решиться всё. Подпишут бумагу — потом будешь отмываться год.
«Сегодня-завтра». Я представила, как Нина Петровна с лицом «я спасаю сына» ведёт риэлтора по квартире, где я выбирала обои, где я ночами сидела над отчётами, чтобы закрыть ипотеку. Представила, как Артём кивает: «Да, конечно, мама права». И у меня внутри поднялась такая злость, что стало тепло.
— Поняла, — сказала я. — Спасибо.
Я шла по улице и не знала, куда идти дальше — к маме, домой, к нотариусу, в МФЦ, в полицию, на край света. Единственное, что было ясно: если я сейчас сяду и начну «переваривать», они успеют.
К матери я заехала на пятнадцать минут — ровно столько, сколько нужно, чтобы она успела сказать: «А я говорила, что ты резкая».
— Мам, мне надо в квартиру, — сказала я, завязывая шнурки.
— Так вы же там… — она посмотрела на меня так, будто я собираюсь на войну. — А если они опять?
— Пусть «опять», — я даже не улыбнулась. — Я не буду ждать, пока меня выпишут из собственной жизни.
— Ты бы хоть поела…
— Поем потом. Когда перестану быть бесплатной опцией «терпи и плати».
Она хотела что-то возразить, но я уже захлопнула дверь.
В квартиру я вошла ключом. Никто не открыл изнутри — значит, свекровь либо у себя, либо её вообще нет. Это было даже хорошо. Мне не нужно было сейчас слушать театральные речи.
В коридоре пахло чем-то кислым. На обувной полке стояли чужие кеды — Мишины. Мне хотелось взять их и выкинуть на лестничную площадку, но я остановила себя: «спокойно». Резкие движения — это всегда для них повод. Они обожают повод. Им нужен сюжет: «Маша психует», «Маша истерит», «Маша выгоняет родню». И тогда Артём снова станет не мужем, а миротворцем между матерью и «злой женой».
Я прошла в спальню и начала искать папку с документами. Я знала, где она была раньше: верхняя полка шкафа, за коробкой с зимними шарфами. Папки не было.
Вот так. Первая пощёчина. Тихая, бытовая. Не удар в лицо — просто пустое место.
Я открыла ящики комода, тумбочку, антресоль в коридоре. Ничего. Только старые квитанции, инструкции от бытовой техники и чьи-то носки, которые вечно размножаются сами по себе.
В гостиной зашуршало. Я обернулась — в дверях стояла Нина Петровна. В домашнем халате, волосы собраны, взгляд острый.
— А, явилась, — сказала она без «здравствуй». — Решила снова спектакль устроить?
— Я пришла за документами на квартиру, — ответила я. — Где папка?
— Какие ещё документы? — она прищурилась. — Тебе зачем?
— Потому что вы решили её продать, — я старалась говорить ровно, но голос всё равно стал ледяным. — И потому что это моё имущество тоже. Где папка, Нина Петровна?
Она хмыкнула и прошла дальше, будто я не хозяйка, а квартирантка, которой объясняют правила.
— Маша, ты взрослый человек, а ведёшь себя как… — она махнула рукой. — Продаём — значит продаём. Тут жизни на кону.
— На кону жизнь Артёма тоже, — сказала я. — И его здоровье вы так же легко списываете, как мои права. Где документы?
— У Артёма, — коротко ответила она и сделала шаг ближе. — И я тебе скажу так: не лезь. Чем быстрее мы всё решим, тем быстрее семья выдохнет.
— Семья выдохнет? — я усмехнулась. — Выдохнет Миша. А мы с Артёмом будем вдыхать ипотеку заново? Или вы уже придумали, где нас поселить — у вас на кухне?
Её лицо дрогнуло — но не от стыда. От злости, что я задаю правильные вопросы.
— Ты всегда была жадной, — сказала она тихо, опасно. — Всегда.
— А вы всегда были удобной, — ответила я. — Удобной для Миши. И вы вырастили его так, что он теперь жрёт всех вокруг и даже не замечает.
— Ты рот закрой, — прошипела она. — Не смей…
— Смейте вы, — я подошла ближе. — Вы смели прийти в мой дом и решать, что с ним делать. Вы смели внушить Артёму, что его жена — это кошелёк. И вы смели спрятать документы.
Она открыла рот, чтобы взорваться, но в этот момент хлопнула входная дверь. В прихожей зашумели ключи, тяжёлые шаги. Артём.
Он вошёл и замер, увидев нас обеих, как школьник, который пришёл домой и понял, что родители уже в режиме «разбор полётов».
— Маша… — он сказал осторожно. — Ты здесь.
— Да, — я посмотрела ему в глаза. — Я здесь. И я хочу услышать от тебя одно: ты действительно собираешься продавать квартиру?
Он отвёл взгляд. И это снова был ответ.
— Маш, давай без… — он начал, как всегда, «без», будто можно вытереть жизнь влажной салфеткой и сделать вид, что ничего.
— Я без, Артём, — сказала я. — Я уже без брака, без доверия, без твоей спины. Я просто спрашиваю: ты собираешься подписывать бумаги?
Нина Петровна тут же влезла:
— Артём, не объясняйся. Не обязан. Она себя сама из семьи исключила.
— Я не из семьи исключилась, — я повернулась к ней. — Я из вашей схемы вышла. Где документы, Артём?
Артём вздохнул, как человек, которому всё надоело, но который всё равно тащит чужую тележку.
— У меня в сумке, — сказал он. — Я убрал, чтобы ты не…
— Чтобы я не помешала? — я подняла бровь. — Спасибо за честность.
— Маша, — он сделал шаг ко мне. — Ты не понимаешь. Там реально страшные люди. Они приходили. Они знают адрес. Если Миша не отдаст — они…
— Они что? — я резко перебила. — Устроят что? Сказку? Артём, ты их видел? Ты им веришь? Ты хоть раз спросил Мишу, где он взял сумму? Хоть раз попросил показать расписку? Договор? Переписку? Хоть что-то, кроме маминого «ой, беда»?
Миша как по заказу вышел из комнаты. В спортивных штанах, с видом страдальца. Увидел меня — сразу сыграл в виноватого.
— Маш… — он начал тихо. — Я…
— Молчи, — сказала я. — Я с тобой разговаривать буду, когда ты начнёшь отвечать, а не ныть.
У него дёрнулась щека. Он не привык, что ему не дают роли бедного.
— Я правда вляпался, — сказал он уже громче. — Там всё серьёзно. Я не хочу, чтобы из-за меня кто-то пострадал.
— Так не надо было лезть, — холодно ответила я. — А теперь взрослый мужик пусть идёт и решает. Работает. Продаёт своё. Закрывает. И не трогает чужое.
Миша усмехнулся — и вот это было новое. Не виноватость. Агрессия.
— Слушай, Маш, ты такая правильная… — он шагнул ближе. — Ты думаешь, ты умнее всех? Думаешь, ты одна тут работала? Артём тоже пахал.
— Пахал, — я посмотрела на Артёма. — И всё, что он пахал, ты превращал в пепел. Три раза.
Нина Петровна вскочила:
— Всё! Хватит! Артём, мы теряем время! Сегодня приедет риэлтор. Завтра задаток. В понедельник…
— В понедельник вам ноги переломают? — я повернулась к ней. — Нина Петровна, вы хотя бы слышите, как это звучит? Вы взрослые люди, вы правда верите в эти страшилки как дети?
— Маш, — Артём поднял голос, — не обесценивай. Ты не видела, как они…
— Я видела домофон, — перебила я. — И слышала голос. Угрожают — вызывают полицию. Пишут заявление. Фиксируют. А не продают жильё.
— Полиция не поможет, — бросил Миша. — Там такие…
Я сделала шаг к нему, и он вдруг отступил. Потому что я была не в истерике. Я была спокойна. А спокойный человек страшнее.
— Слушай, — сказала я тихо. — Я была сегодня у вас дома. Папки нет. Ты здесь живёшь, пьёшь, грязь разводишь. Документы исчезли. И у меня один вопрос: кто их трогал?
Миша открыл рот, но Артём сказал раньше:
— Я трогал. Я убрал. Потому что ты… ты могла…
— Я могла что? — я повернулась к нему. — Защитить себя?
Он промолчал. И в этом молчании я увидела, как он устал. Устал быть между мной и мамой, между правильным и удобным. Но вместо того чтобы выбрать правильное, он опять выбрал удобное. Как всегда.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда слушайте.
Они замолчали. Даже Нина Петровна.
— Первое: я подаю на развод, — сказала я. — Второе: я подаю на раздел имущества. Третье: если вы попробуете продать квартиру без моего согласия или подделать подписи — я пойду не только в суд. Я пойду в полицию. И вам придётся объяснять, почему вы решили, что жена — это лишняя деталь.
Нина Петровна всплеснула руками:
— Да как ты смеешь! Ты нас утопишь!
— Я вас не утоплю, — ответила я. — Вы сами тонете. Я просто не буду прыгать за вами.
Артём шагнул ко мне, голос сорвался:
— Маш… ну неужели так… Мы же… двадцать лет…
— Двадцать лет ты выбирал маму, — сказала я. — И это твоё право. Только не делай вид, что ты выбирал меня.
Слова повисли. Артём стоял, будто его ударили — не по лицу, а по смыслу.
И тут раздался звонок в дверь.
Мы все одновременно повернулись. Нина Петровна резко побледнела.
— Это они… — прошептал Миша.
Я не пошевелилась.
— Не драматизируй, — сказала я. — Кто «они»? С капюшонами?
Звонок повторился. Потом — грубый стук.
— Открывайте! — мужской голос, уверенный, наглый. — Мы по делу!
Артём посмотрел на меня. В его глазах — паника. Не злость, не обида — чистая паника человека, который внезапно понял: всё это не игра. И он сам привёл это в дом.
— Маш… — он выдохнул. — Что делать?
Я медленно достала телефон.
— Вызывать полицию, — сказала я. — Как нормальные люди.
И нажала «112».
Миша рванул ко мне:
— Ты что делаешь?! Не надо! Они потом…
— Потом будет закон, — сказала я и оттолкнула его ладонью в грудь. Не сильно. Но так, что он отступил. — Ты хотел взрослую жизнь — получай взрослую жизнь. Без мамы. Без Артёма. И без меня.
В трубке ответили. Я чётко назвала адрес, сказала про угрозы, про людей за дверью. Голос у меня был ровный. Даже слишком ровный — как у человека, который больше не боится потерять лицо, потому что лицо уже давно пытались растоптать.
За дверью замолчали. Потом кто-то тихо выругался. Снова стук.
— Открывай, женщина. Не усложняй.
— Уже усложнила, — сказала я громко в дверь. — Полиция едет.
И вот тут случилась странная вещь: тишина. Не киношная, не драматическая — обычная, но тяжёлая. Я услышала, как Нина Петровна шепчет молитву. Как Артём тяжело дышит. Как Миша скребёт ногтём по обоям от нервов.
Прошло минут пять. Потом десять. За дверью снова послышались шаги — но уже по лестнице вниз. Ушли.
Миша рухнул на табурет и закрыл лицо руками.
— Всё… — пробормотал он. — Всё равно вернутся…
— Вернутся — и опять вызовем, — сказала я. — И опять. И опять. Пока вам не надоест играть в «страшных людей» вместо того, чтобы решать проблему.
— Ты не понимаешь… — прохрипел он.
— Я понимаю больше, чем ты думаешь, — сказала я. — Я понимаю, что ты врёшь.
Он резко поднял голову. Глаза блеснули злостью.
— Я не…
— Ты не показывал ничего, — перебила я. — Ни бумаг, ни доказательств, ни переписок. Только «они», «они», «они». Зато ты очень уверенно ведёшь семью к продаже квартиры. Прямо мастер. И вот это меня больше всего бесит.
Нина Петровна зашипела:
— Мария, прекрати! Ты сейчас его добьёшь!
— Его не я добью, — сказала я. — Его добьёт его жизнь. И ваше участие в ней.
Артём стоял у окна, смотрел во двор. И вдруг, не поворачиваясь, сказал:
— Маш… а если ты права?
Слова были тихие, но в них было что-то новое. Сомнение. Трещина.
— Я уже почти уверена, — сказала я. — И знаешь, что самое смешное? Если я права — вы не квартиру спасаете. Вы Мишу покупаете. Как всегда. Только цена стала выше.
Артём повернулся. Лицо серое. Глаза усталые.
— Миша, — сказал он глухо. — Покажи. Всё. Прямо сейчас. Кому должен. Сколько. Откуда.
Миша молчал. Секунда. Две. Потом он резко вскочил:
— Да пошли вы! — выкрикнул он. — Все такие умные! Все такие правильные! А когда меня прижали — вы…
— Тебя не прижали, — тихо сказала я. — Ты сам себя прижал. И теперь хочешь, чтобы тебя вытащили чужими руками.
Он дёрнулся к двери, как будто хотел уйти, но Нина Петровна схватила его за рукав:
— Миша! Сынок! Не надо…
И тут он вырвал рукав и почти в лицо ей рявкнул:
— Отстань! Ты сама виновата! Ты меня всю жизнь жалела! Вот и нажалела!
Нина Петровна застыла. Слёзы моментально высохли, лицо стало белым, как мел.
Артём смотрел на брата так, будто впервые увидел его не как «родная кровь», а как человека. И в этом взгляде было то, что я ждала двадцать лет: прозрение, которое приходит слишком поздно.
— Уходи, — сказал Артём тихо. — Прямо сейчас. Из моей квартиры.
Миша хохотнул, но хохот вышел нервный.
— Твоей? — он ткнул пальцем в пол. — Ты уверен, что твоей? Маминой? Машиной? Да вы без меня… — он осёкся, словно понял, что сказал лишнее.
Я поймала этот момент, как ловят рыбу на крючок — резким движением.
— «Без тебя» что? — спросила я. — Договаривай.
Миша замолчал. И это молчание было громче его крика.
Артём шагнул к нему, голос стал жёстким, чужим:
— Ты уже что-то подписал? Ты уже куда-то документы отнёс?
Нина Петровна задохнулась:
— Какие документы?..
Я медленно повернулась к ней.
— Вот. Начинается настоящее, — сказала я. — Нина Петровна, вы правда думали, что он ради вас будет честным?
Миша метнулся, схватил куртку, попытался проскочить в коридор. Артём перехватил его за плечо.
— Стоять.
И впервые за весь наш брак я увидела Артёма не мягким, не удобным. А злым. По-настоящему.
— Где папка? — спросил он сквозь зубы.
Миша вырвался:
— Да пошёл ты…
— Где. Папка.
Миша вдруг сник. И сказал тихо, почти буднично:
— У риэлтора. Я… я взял. Думал, так быстрее… задаток… они обещали…
Нина Петровна издала звук, похожий на хрип. Села на диван, будто ноги отнялись.
— Ты… что сделал?..
— Мам, я хотел как лучше! — Миша резко поднял голос. — Вы же всё равно продаёте! Я просто ускорил! Они обещали, что если будет задаток, они меня трогать не будут!
И вот тут я поняла: никаких «страшных людей», скорее всего, вообще не существует. Есть долги, возможно, есть какие-то мутные типы, но главное — есть Миша, который решил «ускорить» продажу, чтобы деньги появились быстрее. За счёт нас. Как всегда.
Артём отпустил брата. Медленно. И сказал так тихо, что от этой тишины стало страшно:
— Ты нас продал.
Миша попытался огрызнуться:
— Да не драматизируй…
— Замолчи, — сказал Артём. И в этом «замолчи» было больше смысла, чем во всех его прежних «ну Маш, не начинай».
Я смотрела на Артёма и чувствовала странную смесь: злость, жалость, пустоту. Он наконец увидел. Но увидеть — мало. Нужно выбрать.
— Теперь слушайте меня, — сказала я. — Сейчас мы едем к этому риэлтору. Забираем документы. Пишем заявление о попытке мошенничества, если надо. И больше никакой продажи. А дальше — развод. Всё равно. Потому что это уже не про Мишу. Это про тебя, Артём. Про то, что ты допустил.
Нина Петровна плакала молча. Без театра. Как человек, который наконец понял, что «спасти сына» — это иногда значит признать, что сын тебя использует.
Артём поднял на меня глаза.
— Маш… — сказал он хрипло. — Я… я не хотел…
— Ты не хотел, — кивнула я. — Ты просто позволил. Это хуже.
Мы поехали к риэлтору в тот же день. Миша упирался, огрызался, но в машине сидел тихо — как человек, которого впервые не жалеют, а контролируют. Риэлтор оказался обычным мужиком лет сорока с дешёвым одеколоном и взглядом «я тут ни при чём».
Документы он отдал быстро, как только понял, что пахнет полицией. Никаких договоров купли-продажи ещё не было, только «предварительные разговоры». Задатка не успели. Нам повезло — в кои-то веки.
И вот когда мы вышли на улицу, Артём вдруг остановился.
— Маша, — сказал он. — Можно… поговорить? Без них.
Я посмотрела на него. На этого мужчину с усталым лицом и внезапно взрослым взглядом. И поняла: он хочет вернуть меня словами. А я уже не верю словам.
— Можно, — сказала я. — Но только один раз.
Мы сели в машине отдельно. Он долго молчал, будто не знал, с чего начать.
— Я думал… если я всех удержу… если я помогу… — он говорил медленно. — Я всё время думал, что семья — это когда терпишь.
— Ты терпел не то, — сказала я. — Ты терпел чужой паразитизм. И заставлял терпеть меня.
Он сглотнул.
— Я правда люблю тебя.
— Любовь — это не «потерпи», Артём, — ответила я. — Любовь — это «я с тобой». А ты был с мамой. Всегда.
Он закрыл глаза. Долго. Потом тихо спросил:
— Ты уже всё решила?
Я посмотрела в лобовое стекло. На серый зимний город, на людей, которые торопятся по своим делам, не зная, что у нас тут маленькая семейная война.
— Да, — сказала я. — Я решила давно. Просто сегодня вы наконец догнали.
Он кивнул. И в этом кивке было что-то человеческое — не обида, не злость, а принятие.
— Я не буду мешать, — сказал он. — Только… я хочу, чтобы ты знала: ты была права.
Я улыбнулась — впервые за долгое время. Не радостно. Горько.
— Поздно, Артём. Но спасибо, что хотя бы один раз сказал это вслух.
Через неделю я подала на развод. Без истерик. Без спектакля. Документы — в папке. Подписи — на месте. Суд — как конвейер: чужие семьи, чужие лица, чужие трагедии. Я вышла из здания суда и впервые за много лет почувствовала не пустоту, а лёгкость. Как будто с меня сняли тяжеленный рюкзак, который я тащила не свою.
Артём не звонил. Один раз написал: «Прости». Я не ответила. Не потому что хочу наказать. А потому что «прости» ничего не меняет. Меняет только выбор. А выбор он сделал слишком поздно.
Про Мишу я узнала потом — от общих знакомых, как обычно в нашем городе: слухами, в очереди, в магазине, по телефону через третьи руки. Он куда-то уехал, «начинать заново». Нина Петровна осталась с ним на связи, конечно. Она не умеет иначе. Но теперь у неё был новый взгляд — взгляд женщины, которая однажды услышала от собственного сына: «Ты сама виновата». И это не лечится ни слезами, ни валерьянкой.
Иногда, поздно вечером, я ловила себя на мысли: а если бы я тогда промолчала? Если бы отдала деньги? Если бы согласилась продать квартиру?
И каждый раз внутри появлялся чёткий ответ: тогда бы я потеряла не жильё. Я бы потеряла себя.
Я поставила точку. Не красивую, не киношную. Обычную, бытовую. С документами, судами и холодными разговорами. Но зато — настоящую.
И это была моя первая честная победа за двадцать лет.
Наглая сноха