— Ты меня за дуру держишь, Лёш? — Майя даже не сняла пуховик, так и стояла в коридоре, с солью на ботинках, с холодом в волосах. — Сто тысяч. Турагентство. Это что сейчас было?
— Май… ну подожди… — Алексей поднял руки, будто она на него ножом пошла. — Ты с порога… Что случилось-то?
— Не “что”. “Кто”. Твоя мама. С моей допкартой. Списала сто тысяч. И даже не заикнулась. Я увидела пуш-уведомление, и у меня внутри всё перевернулось. — Майя ткнула ему под нос телефон. — На, любуйся.
Алексей взял, прищурился, как будто там мелкий шрифт. Губы у него дёрнулись.
— Это, наверное… ошибка. Может, бронь какая…
— Какая ошибка, Лёш? — Майя хрипло засмеялась. — У нас что, банка “ошибка” в турагентство отправляет? Я ей уже позвонила. Она сказала: “Да, купили”. Спокойно. Будто молока в ларьке взяла.
— Ну… — Алексей вернул телефон. — Они же… пожилые. Им надо… отдохнуть. Отец устаёт.
— От чего устаёт? — Майя развернулась к нему всем корпусом. — От телевизора? От того, что мама твоя по десять раз в неделю “ой, нам тяжело” говорит? Мы три года, Лёш. Три года. Я не про одну помощь, не про “поддержать”. Я про то, что я плачу за их жизнь, как за подписку. И теперь — сто тысяч одним махом.
Алексей потёр переносицу.
— Май, ну ты же сама… карту дала.
— Я дала карту с условием, что она в пределах ежемесячной суммы. — Майя прошла на кухню, швырнула сумку на стул. — Я хотела, чтобы ей не надо было звонить с нытьём. Я думала, она хоть немного стесняется. А она — нет. Она “проверила, прошло без проблем”, представляешь? Проверила. Как мышь в шкафу.
— Ты сейчас перегибаешь.
— Перегибаю? — Майя хлопнула ладонью по столу. — У меня весь день — совещания, отчёты, как всегда. Я выжатая. В офисе уже уборщица одна ходит, лампы экономят. Я иду домой по январской каше, ветер как пощёчина, думаю: “Сейчас домой, тишина, горячий душ”. И тут — бац. Списание. И твоя мама говорит мне: “Не кричи”. Она мне — “жадничаешь”. Ты понимаешь?
Алексей сел, уставился в столешницу.
— Ну она… по-своему. Она старой закалки. Она не умеет…
— Она умеет прекрасно. — Майя опёрлась на холодильник. — Она умеет давить, умеет плакать, умеет “Алёшенька, сынок”. Она умеет так, что ты сразу — “конечно, мама”. Ты даже не спрашиваешь: “А что вы сами?” Ты сразу — ко мне. Всегда ко мне.
— Потому что у тебя… ну… больше, чем у меня. — Алексей сказал это тихо, и от этого стало противнее.
— Ага. Значит, схема понятна. — Майя медленно выдохнула. — Ты как посредник. Мама — заказчик, я — кошелёк. И всем удобно. Кроме меня.
— Не так. Ты утрируешь.
— Давай без этого, — Майя подошла ближе. — Скажи честно: ты знал, что они хотят купить путёвку?
Алексей замолчал. Молчание было слишком длинным.
— Лёш.
— Я… слышал, что мама говорила. — Он поднял глаза. — Но я думал, они просто… мечтают. Ну, знаешь, разговоры.
— Слышал. — Майя кивнула, как будто ставила галочку. — И не счёл нужным сказать мне. А знаешь почему? Потому что ты боялся, что я скажу “нет”. И тогда тебе пришлось бы выбирать. А так — мама сделала тихо, а я уже поставлена перед фактом. Отлично. Прямо семейная тактика.
— Май, не драматизируй.
— Не учи меня, что мне чувствовать. — Майя взяла телефон, села за стол и открыла приложение банка. — Сейчас будет просто. Очень просто.
— Ты что делаешь? — Алексей поднялся.
— То, что надо было сделать раньше.
— Май, не надо. Давай поговорим…
— Мы уже поговорили. — Майя нашла допкарту, прикреплённую к её счёту. Палец повис на кнопке. — Пусть теперь твоя мамочка попробует прожить без моих денег.
— Стой! — Алексей почти крикнул. — Ты не можешь так! Они же рассчитывают!
— Вот именно. Рассчитывают. — Майя нажала. На экране мелькнуло подтверждение. — Готово.
У Алексея лицо пошло пятнами.
— Ты… ты совсем? Ты понимаешь, что ты наделала?
— Понимаю. — Майя положила телефон рядом. — И знаешь, впервые за долгое время у меня внутри не кипит, а… пусто. Хорошо пусто.
— Это мои родители!
— А я — твоя жена. — Майя устало улыбнулась. — Или это так, временно, пока деньги идут?
— Ты сейчас гадости говоришь.
— Я сейчас правду говорю.
Алексей заходил по кухне, как по клетке.
— Ты всегда так! Тебе всё надо контролировать! Ты думаешь, если ты зарабатываешь больше, то можешь… как начальница.
— Я не начальница. Я человек, у которого крадут.
— Это не кража!
— Это списание без моего согласия. Как это называется — мне всё равно. Мне плохо от этого. И я не собираюсь улыбаться.
Алексей остановился, стиснул зубы.
— Мама завтра в магазин пойдёт. У неё там… всё. Она привыкла. Она будет унижена.
— Пусть привыкнет обратно. — Майя облокотилась на спинку стула. — У неё пенсия. У неё квартира. У неё руки-ноги. И у неё сын. Пусть сын и унижается, если так уж. Мне — хватит.
— Ты бессердечная.
— Нет. Я устала. — Майя потерла виски. — Устала объяснять очевидное. Устала быть “хорошей”. Устала, что меня воспринимают как банкомат с ногами.
Алексей шагнул к ней ближе.
— Май, давай сделаем так. Я завтра поговорю с мамой. Она вернёт деньги. Или… ну… часть. Постепенно.
— “Часть” — это сильно. — Майя подняла взгляд. — Она же уже в голове их потратила. А ты уже оправдываешь. “Постепенно”. Ты сам слышишь себя?
— А что мне делать? — Алексей почти сорвался. — Это моя мать! Она всю жизнь…
— О, началось. — Майя откинулась назад. — “Всю жизнь”. Лёш, мне не надо эпос. Мне нужен простой ответ: ты на чьей стороне?
— Я не хочу выбирать.
— Поздравляю. Ты уже выбрал. — Майя поднялась. — Спи где хочешь. Я в душ.
— Май…
— Не “май”. — Она развернулась. — И давай так: если утром ты начнёшь опять про “наши деньги”, я тебя просто не услышу. Потому что “наши” — это когда мы вместе решаем, а не когда твоя мама решает, а ты киваешь.
Ночью Алексей действительно лёг на диван. Майя слышала, как он ворочается, как возится с подушкой, как тяжело вздыхает, будто его обидели. Утром он встал раньше, громко налил себе воды, специально гремел кружкой, специально хлопал шкафчиком. Майя молчала. Она глядела на серый январский двор: снег грязный, машины по колено в каше, из окна напротив женщина трясёт коврик, как будто пытается вытрясти из жизни всё лишнее.
К обеду пришло сообщение: “Мама в шоке. Разблокируй. Это позор”.
Майя ответила: “Нет”.
Вечером Алексей вернулся напряжённый, будто его били словами целый день.
— Она плакала, — сказал он сразу, не разуваясь. — Ты довольна?
— Нет, — спокойно ответила Майя. — Я не довольна. Я просто больше не даю себя доить.
— Не говори так.
— А как говорить? — Майя присела на табурет. — Как она говорит? “Алёшенька”? Так это не по адресу.
— Ты разрушила отношения.
— Их разрушила не я. Их разрушили, когда решили, что мои деньги — общая касса для твоей родни.
Алексей молча ушёл в комнату. Через минуту вернулся с телефоном.
— Вот, мама пишет: “Скажи Майе, что это было на здоровье. Морской воздух. Врач…”
— Врач у вас теперь в турагентстве сидит? — Майя подняла бровь.
— Прекрати.
— Лёш, ты же взрослый. — Майя говорила тихо, но каждое слово было как гвоздь. — Ты понимаешь, что она даже не попросила? Она взяла. И не извинилась. Она меня ещё “жадной” назвала. Ты мне скажи: тебе это нормально?
— Мне… мне неприятно, — Алексей выдавил. — Но ты тоже… резко.
— Резко — это когда на тебя сверху выливают. — Майя поднялась. — У меня внутри всё это время копилось. Я терпела. Я переводила. Я слушала “ой, нам сложно”. Я молчала, когда мы не поехали в отпуск, потому что “у мамы лекарства”. А теперь она берёт сто тысяч на отдых и ещё меня учит, как мне себя вести. Извини, я не монашка.
Через три дня они почти не разговаривали. Алексей уходил, приходил, делал вид, что не видит Майю. Она тоже не лезла. И вот в воскресенье, под вечер, когда свет уже синел, а на кухне пахло только чаем и усталостью, в дверь позвонили так, будто собирались её выломать.
— Открой, — сказал Алексей, и по голосу было ясно: он знает, кто там.
Майя открыла.
Регина Николаевна ворвалась, как в своё. Шапка набекрень, лицо красное, в руках пакет, будто она с доказательствами пришла.
— Ах ты… — начала она, и сразу на “ты”, без церемоний. — Ты что себе позволила?
— Здравствуйте, — спокойно сказала Майя. — Проходите. Обувь снимите, пожалуйста.
— Снимать? — свекровь презрительно фыркнула и шагнула дальше, оставляя мокрые следы. — У меня, между прочим, давление. Я еле дошла. А ты… карту заблокировала! У меня на кассе — отказ! Люди смотрят, кассирша смотрит, я как…
— Как человек без денег, — подсказала Майя.
— Не умничай! — Регина Николаевна повернулась к сыну. — Алёша! Ты видишь, что она творит? Ты муж или кто?
Алексей стоял у стены, как школьник на ковре.
— Мам, давай спокойно…
— Спокойно?! — свекровь взмахнула пакетом. — Я три года молчала, терпела! Я её принимала! А она… она нас унижает!
— Вы меня тоже “принимали” так, что каждый месяц принимали перевод, — сказала Майя. — Очень тёплый приём.
— Так! — Регина Николаевна подошла ближе, глаза сузились. — Слушай сюда. У нас пенсии — смех. У нас цены — ты сама видишь. А ты сидишь на своих миллионах, как барыня, и считаешь копейки.
— Я не барыня. Я работаю. — Майя не повысила голос. — И я считаю не копейки. Я считаю уважение. Его нет.
— Уважение? — свекровь скривилась. — Уважение надо заслужить! А ты что? Ты дома-то бываешь? Ты всё в своей работе. Муж у тебя — один, как сирота.
— Вы сейчас на жалость давить будете? — Майя посмотрела прямо. — Не тратьте силы. Я уже не ведусь.
— Разблокируй карту. Немедленно. — Регина Николаевна ткнула пальцем куда-то в воздух. — Иначе я… я…
— Иначе что? — Майя улыбнулась. — В суд пойдёте? На что? На мою карту?
Алексей шагнул вперёд.
— Май, ну… хотя бы верни как было. Мама привыкла.
— Вот и проблема, — Майя развернулась к нему. — Привыкла. А ты привык, что я молчу. Вам обоим удобно.
— Ты не понимаешь, — Алексей заговорил быстро, нервно. — У нас семья. Надо поддерживать. У мамы здоровье, у отца…
— Я понимаю всё. — Майя кивнула. — Я не понимаю одного: почему “семья” — это всегда они, а не мы.
Регина Николаевна хищно улыбнулась.
— Потому что мать — это мать. А жена… сегодня есть, завтра нет.
Майя посмотрела на Алексея.
— Слышал?
Он отвёл глаза.
— Ладно, — тихо сказала Майя. — Тогда всё.
И в этот момент воздух в квартире стал плотным, как мокрый снег. Ничего ещё не закончилось — оно только разгонялось, как машина на скользкой дороге.
— Тогда всё, — повторила Майя, и в голосе у неё не было угрозы. Было решение.
— Ты что, разводом мне сейчас угрожать будешь? — Регина Николаевна прищурилась, будто увидела в Майе наконец настоящего врага. — Думаешь, испугаешь?
— Я никого не пугаю, — Майя спокойно прошла на кухню и достала из шкафчика чистую чашку. — Хотите чай? Или вы пришли не говорить, а орать?
— Я пришла за справедливостью! — свекровь хлопнула ладонью по косяку. — Ты обязана помогать! У тебя муж!
— Муж? — Майя повернулась к Алексею. — Лёш, скажи. Я обязана?
Алексей сглотнул.
— Май… ну пойми… мама… ей реально тяжело.
— Это не ответ. — Майя поставила чашку на стол. — “Да” или “нет”.
— Ну… семья должна… — Алексей начал уходить в привычную кашу слов.
— Понятно, — кивнула Майя. — Значит, “да”. Значит, я обязана. Не человек, не жена, не партнёр, а обязана. Хорошо.
Регина Николаевна подалась вперёд:
— Вот! Слышишь? Он сам понимает. А ты тут… выкаблучиваешься. Ты зажралась, Майя. Извини. Зажралась. У нас люди живут на сорок тысяч и ничего, а ты тут носом крутишь.
— Вы знаете, на чём люди “ничего”? — Майя скользнула взглядом по мокрым следам на полу. — На том, что им никто не залезает в карман. А вы залезли. И сделали вид, что так и надо.
— Мы не залезали! — свекровь повысила голос. — Нам Алёша дал карту!
— Потому что Алёша попросил меня, — уточнила Майя. — Потому что вы его продавили. Потому что вы умеете делать из него мальчика, которому стыдно отказать. Только я — не мальчик.
Алексей вспыхнул:
— Не говори так про маму!
— А как говорить? — Майя вздохнула. — Лёш, ты сам слышишь, что она сказала? “Жена сегодня есть, завтра нет”. И ты молчишь. Ты вечно молчишь, когда надо встать рядом со мной.
— Он молчит, потому что он умный, — резко сказала Регина Николаевна. — Он видит, какая ты. Холодная. Каменная. Всё у тебя по расчёту.
— Да, — Майя кивнула. — По расчёту. По взрослому. А вы хотели, чтобы я жила эмоциями, да? Чтобы я расплакалась и сказала: “Конечно, берите ещё”? Не будет.
Свекровь резко сняла шапку и швырнула на тумбочку.
— Ты, значит, считаешь, что мы паразиты?
— Я считаю, что вы привыкли жить за мой счёт, — ответила Майя. — И вы настолько привыкли, что уже не видите, где чужое.
— Чужое? — Регина Николаевна театрально подняла руки. — А ты у нас кто? Ты в семье! Семья — это общее!
— Общее — это когда обсуждают, — Майя наклонилась вперёд. — Когда спрашивают. Когда благодарят. А вы что? Вы взяли сто тысяч и даже не подумали: “А Майя хотела эти деньги на квартиру? А Майя хотела отдых? А Майя вообще человек?” Вы подумали: “Прошло — значит, можно”.
— Ой, не строй из себя святую! — свекровь скривилась. — Тебе что, жалко? Ты же богатая.
— Я не богатая, — Майя ответила уже жёстче. — Я много работаю. Это не подарок, не удача, не “мне упало”. Я прихожу поздно, у меня спина ломит, голова гудит, и мне ещё дома устраивают допросы, почему я “не такая”. Я не железная.
Алексей резко сел на край дивана, будто ноги подкосились.
— Май, ну… давай хотя бы без оскорблений. Мама… она вспылила.
— Она не вспылила, — Майя посмотрела на него долго. — Она сказала то, что думает. А ты это проглотил.
Регина Николаевна вдруг переключилась на ласковый, липкий тон:
— Майечка, ну ты пойми. Мы же не для себя… Мы на здоровье. Ну правда. Косте надо. Ему врач говорил… и мне тоже, у меня суставы. Мы там немножко прогреемся, вернёмся — всё наладится. А ты сейчас… как чужая.
— Вы и есть чужие, — спокойно сказала Майя. — Чужие люди, которые тратят мои деньги и называют меня жадной.
— Алёша! — свекровь резко повернулась к сыну. — Ты позволишь? Ты вообще мужчина? Скажи ей!
Алексей поднял глаза на Майю, и в них было что-то жалкое, просительное — как будто он хотел, чтобы она сама всё разрулила, сама сняла ответственность с него.
— Май… разблокируй. Пожалуйста. Хотя бы на время. Мы потом… решим.
— “Мы” — это кто? — Майя усмехнулась. — Ты и мама? А я опять постою сбоку?
— Я просто… хочу мира.
— Мира не будет, пока у вас нет уважения, — сказала Майя. — И знаешь, что самое больное? Не сто тысяч. Не суммы. А то, что ты на меня смотришь, как на проблему. Как будто это я “испортила праздник”. А не твоя мама, которая решила, что я обязана.
Регина Николаевна выпрямилась, голос стал ледяным:
— Значит так. Либо ты сейчас разблокируешь, либо Алёша уйдёт. И останешься одна. Кому ты нужна со своей работой?
Майя медленно кивнула.
— Вот оно, — сказала она тихо. — Вот и вышли на честный разговор.
— Май, мама не так имела в виду… — Алексей вскочил, но уже поздно: фраза прозвучала, как удар.
— Нет, именно так. — Майя подняла ладонь, остановила его. — Лёш, не суетись. Давай проще. Ты уйдёшь — уходи. Это твоё решение. Но карту я не разблокирую. И деньги я не “верну как было”. Как было — больше не будет.
— Ты сейчас всё рушишь! — Алексей повысил голос. — Из-за денег!
— Нет. — Майя шагнула ближе. — Из-за предательства. Из-за того, что ты меня не защитил. Из-за того, что ты меня продал за мамину улыбку.
— Это неправда!
— Правда. — Майя говорила всё быстрее, и слова уже не были ровными, они рвались. — Ты не спросил меня, когда она начала каждый месяц “ой, нам нужно”. Ты не спросил, когда я перестала покупать себе нормальные вещи, потому что “нужно помочь”. Ты не спросил, когда я сказала, что хочу копить на жильё. Ты просто привык, что я тяну. А теперь ты орёшь, что я “рушу”.
Регина Николаевна резко подхватила сумку Алексея, которая стояла у стены ещё с прошлой ночи, и сунула ему в руки.
— Пошли. — Она сказала это так, будто выводила ребёнка из плохой компании. — Пошли, сынок. Тут нечего делать.
Алексей растерянно держал сумку.
— Май… — он посмотрел на неё. — Ты правда хочешь, чтобы я ушёл?
— Я хочу, чтобы ты наконец сделал выбор сам, — ответила Майя. — Не потому что мама сказала, не потому что “так принято”, а потому что ты понимаешь. Если ты сейчас уйдёшь — значит, ты выбрал. И потом не рассказывай, что тебя “вынудили”.
— Ты ставишь ультиматумы.
— Нет. — Майя покачала головой. — Это жизнь. Она сама ставит. Я просто перестала врать себе.
Регина Николаевна толкнула сына к двери:
— Давай. Давай, Алёша. Тут она тебя за человека не считает.
— А вы меня считаете? — вдруг спросила Майя, и в её голосе мелькнуло что-то горькое. — Вы же его всё время держите на поводке. Он даже спорить не умеет.
— Молчи! — свекровь сорвалась. — Ты его испортила! Ты его сделала тряпкой, своими деньгами!
— Мои деньги сделали его тряпкой? — Майя коротко рассмеялась. — Удобно. Всегда виноват кто-то другой.
Алексей сделал шаг к двери. Потом остановился, как будто хотел что-то сказать — важное, настоящее. Но не сказал. Только плечи опустил.
— Я заберу вещи потом, — выдавил он.
— Забирай, — сказала Майя. — Только без спектаклей. Ключ оставишь.
— Ты ещё пожалеешь, — бросила Регина Николаевна, уже на пороге. — Такая, как ты, никому не нужна. Ты одна и останешься.
— Лучше одной, чем с теми, кто меня не уважает, — ответила Майя. — Всего доброго.
Дверь захлопнулась. И тишина была не уютной, а звенящей. Майя постояла минуту, будто слушала: не вернутся ли. Не вернулись.
Телефон завибрировал. Сообщение от Алексея: “Ты всё испортила. Мама плачет. Ты жестокая”.
Майя посмотрела на экран, медленно, без спешки набрала: “Жестокость — брать без спроса. Я больше не участвую”. И нажала блокировку контакта.
Через пару недель пришло письмо: заявление на развод. Алексей требовал “раздела”, хотя делить было нечего. Майя читала и думала не о бумагах, а о том, как странно устроено: три года она тянула, а теперь ей объясняют, что она “не женщина”.
В день, когда она подписала документы, на улице был обычный январский холод — серый, липкий, с ветром, который лезет под воротник. В МФЦ стояли люди с папками, ругались на очереди, кто-то звонил в громкоговоритель: “Ты где? Я уже устала!” Майя смотрела на это и понимала: жизнь не остановилась. Она просто переставила акценты.
Вечером она пришла домой, сняла пуховик, поставила чайник. Села за ноутбук. Открыла объявления: однушка в новостройке на окраине, рядом лесополоса, остановка, магазин, всё как у людей. Цена — терпимая. Она открыла калькулятор, посчитала: если больше никто не будет “привыкать” к её деньгам, если никто не будет залезать в её счёт, то первый взнос — не миф.
Телефон снова завибрировал — незнакомый номер. Майя посмотрела и не взяла. Потом ещё раз. Она выключила звук.
— Всё, — сказала она вслух, в пустую кухню. — Всё. Хватит.
И в этой фразе не было победы. Была усталость, была злость, была горечь — и, как ни странно, было облегчение. Потому что впервые за долгое время в её жизни оставалось место для неё самой. Без чужих требований. Без вечного “надо”. Без мужа, который так и не смог стать рядом.
Она закрыла ноутбук, посмотрела на свои руки — обычные, рабочие, без маникюра, с маленькими трещинками от зимы — и вдруг поняла: ей не стыдно. Ей больше не стыдно за “нет”. А это, оказывается, дорогого стоит.
Тетя мужа загостилась