— Прописка есть, значит, квартира наполовину моя! — Иван говорил это так, будто озвучивал не наглость века, а пункт из инструкции к чайнику. — И вообще, Маш, не кипятись. Ты же взрослая.
Мария смотрела на него и ловила себя на странном ощущении: как будто перед ней не муж, а сосед по подъезду, который перепутал двери и теперь пытается продавить своё нахальством. Глаза у него были сухие, уверенные, даже чуть ленивые — как у человека, которому заранее пообещали, что всё решится в его пользу.
— Взрослая? — Мария усмехнулась, и эта усмешка резанула по горлу. — Взрослая — это когда не тащат любовницу в чужую постель. И не выдвигают требования в квартире, которая тебе не принадлежит.
— Да опять ты про «любовницу», — он поморщился. — Мы просто… общались. Ты устроила спектакль. А теперь ещё и выгоняешь. Красиво.
— «Красиво» было, когда я зашла и увидела её на моём диване. — Мария почувствовала, как щеки начинают гореть. — И твои «общались» — это теперь так называется?
Иван вздохнул, как мученик на больничной койке, и поставил на стол пакет. В пакете шуршали какие-то булки и стаканчик с кофе из автомата. Жест примирения, ага. Ритуальная подачка.
— Я не хочу ругаться, — сказал он. — Давай нормально. Мы семья. У нас общий быт. Я тут прописан. И я буду жить здесь. Хоть убейся.
Мария медленно подняла глаза. Внутри встало что-то тяжёлое, чёрное, будто дверной упор: дальше — никак.
— Ты правда думаешь, что слово «прописан» стирает всё остальное? — тихо спросила она. — Измену, враньё, планы «оформим долю», которые ты шептал ей на ухо?
На словах про планы Иван на долю секунды дрогнул. Потом собрал лицо обратно.
— Ты подслушивала?
— Я пришла домой. В свою квартиру. И услышала вас. Слишком громко вы там «нормально» общались.
Он отвёл взгляд — не виновато, нет. Скорее раздражённо. Как человек, которого поймали не на предательстве, а на неудобной мелочи.
Свадьбу Мария теперь вспоминала кусками: белое платье, чьи-то влажные ладони, мама с платком, который потом так и лежал в ящике, как талисман «на счастье». Иван тогда казался почти идеальным: высокий, аккуратный, с полуулыбкой «я всё порешаю». Подружки шептались и завидовали, мама сияла, а Мария держала себя в руках, чтобы не расплакаться от того, что наконец-то «как у людей».
Прошло три года — и «как у людей» превратилось в «как везде»: крошки на столе, вечные «я потом», кружки на подоконнике, гора носков рядом с корзиной, шумный телевизор, усталые вечера. Сначала это смешило, потом цепляло, потом стало фоном, на котором потихоньку росла обида. Не громкая, не героическая — такая, бытовая, липкая. Та самая, что не отпускает даже во сне.
Квартира была бабушкина. Маленькая двушка в пригороде — не элитка, конечно, но своя, тёплая, с видом на двор, где вечно кто-то качал ковры и ругался на парковку. Бабушка оставила её Марии по дарственной ещё до брака. Иван въехал уже после свадьбы, распаковал свои чемоданы и с первого же дня стал вести себя так, будто это ему выдали ключи на должность главного по всему.
— Ты чего полотенце на батарее? — спрашивала Мария.
— Да высохнет же, — отвечал Иван. — Не придирайся.
— Я не придираюсь. Просто… нормально можно?
— Нормально — это когда не пилят мозг, Маш.
И она сначала глотала, потом спорила, потом перестала спорить. Потому что спорить с Иваном было как ругаться с дверью подъезда: ты кричишь, а она просто скрипит в ответ и закрывается.
Задерживаться он начал незаметно. Сначала «аврал», потом «встреча», потом «начальник зажал». Мария кивала. Работа есть работа. В их городе все либо вкалывали, либо делали вид, что вкалывают. Но однажды она поймала запах — не его дешёвого одеколона, не табака, а чего-то сладкого, навязчивого.
— Ты что, аромат другой взял? — спросила она, когда он бросил пиджак на стул.
— Да ты чего, — Иван рассмеялся слишком быстро. — У нас в офисе новая девчонка. Заливается своими духами так, что у людей глаза слезятся. Наверное, от неё.
Он сказал «девчонка» и тут же уткнулся в телефон. Мария тогда ничего не доказала, просто почувствовала, как внутри что-то холодеет. Женская интуиция — штука мерзкая: она не даёт фактов, она даёт тревогу. И попробуй с ней усни.
Мама, Наталья Игоревна, пришла как-то вечером на чай — у Марии вечно наготове были печенье и привычка всё обсуждать на кухне, потому что кухня в их семье всегда была местом судов и приговоров.
— Машка, — сказала мама, не глядя, как будто просто озвучивала прогноз погоды. — Он у тебя слишком гладкий. Такие или продают что-то, или скрывают.
— Мам, ну хватит, — отмахнулась Мария. — Он устает.
— Устают все. Но не все начинают пахнуть чужими духами. И не все забывают смотреть в глаза.
Мария тогда обиделась. Как всегда. Потому что мама умела попадать в больное без разминки. Но спустя неделю всё и рвануло.
Была суббота. Мария собиралась на рынок, потом сварить обычный суп, потом устроить себе тихий день без людей — маска на лицо, сериал фоном, телефон в беззвучный. Иван заявил, что едет «в офис, закрыть квартал».
— В субботу? — Мария подняла бровь.
— Маш, не начинай. Надо — значит надо.
Он ушёл бодро, даже слишком бодро. Мария осталась дома, протёрла зеркало в прихожей, посмотрела на своё отражение: уставшая, нормальная, без истерик. «Я же не ревнивая. Я взрослая». Да, взрослая.
Через пару часов позвонила подруга: срочно нужно забрать документы, которые Мария по ошибке утащила в своей сумке. Пришлось ехать. По пути назад Мария решила заскочить домой — оставить папку и уже спокойно идти по делам. Она даже не думала. Просто повернула ключ.
И услышала смех.
Женский. Молодой. Такой лёгкий, как будто чужая жизнь решила похохотать прямо у неё в коридоре.
Мария застыла. Сердце шарахнуло в грудь, как мяч об стену.
В прихожей стояли туфли на шпильке. Не её. Рядом — миниатюрная сумочка с меховым брелоком. В их прихожей это выглядело как чужая наглость, поставленная на коврик.
Она прошла дальше — и увидела.
Иван развалился на диване так, будто хозяин мира. А над ним наклонилась девица в блестящей кофточке и короткой юбке. Её длинные ногти мелькали у него в волосах, как лапки паука. Она что-то щебетала, он улыбался.
— Вань, ну ты дурак! — звенело в комнате.
Девица заметила Марию первой. Визгнула, отскочила.
Иван вскочил с таким видом, будто его застали не за изменой, а за тем, что он не вынес мусор.
— Маш… ты чего так рано?
— Я чего так рано? — Мария сама удивилась, как ровно у неё вышло, хотя внутри всё кипело. — А ты чего так… вообще?
Он шагнул к ней, протянул руку — привычный жест «успокою, заглажу». Мария отшатнулась, будто от грязи.
— Это Лена. Моя… помощница. Мы обсуждали отчёты.
— На диване? — Мария повернула голову к девице. — Лена, да? Отчёты. В юбке до шеи и с когтями. Понятно.
Лена покраснела, но не от стыда — скорее от того, что её выставили не в том свете, в каком она привыкла сиять.
— Я… я пойду, — пробормотала она и дёрнулась к двери.
— Сядь, — резко сказала Мария. Так, что Лена остановилась. — Раз пришла — дослушай. Мне интересно, что он тебе рассказывал. Про «нашу квартиру» тоже?
Иван дёрнулся, как будто ему дали по щеке.
— Маш, не устраивай цирк.
— Цирк ты устроил. Я просто пришла на своё место.
Лена стояла у двери, сжимая сумочку. Иван попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая.
— Маш, ну было… — он развёл руками. — Ну, ошибся. Вернулся же домой. К тебе.
— Вернулся? — Мария засмеялась сухо. — Ты так говоришь, будто это твоя заслуга. Слушай, а ты ей тоже так говорил? Что вернёшься, а потом «оформим долю»?
Иван побледнел.
— Ты… откуда…
— Слышала. Всё слышала. Как ты ей объяснял, что я «мягкая», что «можно продавить», что «прописка — это уже почти половина». Слышала, Ваня. У тебя голос громкий, когда ты хвастаешься.
Лена открыла рот, потом закрыла. На её лице мелькнуло: «Это что, я вписалась не туда?»
Иван резко шагнул ближе, схватил Марию за локоть.
— Ты специально приехала? Следишь?
Мария выдернула руку.
— А ты специально решил меня обнулить? — голос сорвался на крик. — Притащил её в мою квартиру и ещё строишь из себя хозяина?
Лена метнулась к выходу.
— Я вообще-то… я не знала… — пробормотала она.
— Конечно, не знала, — Мария кивнула, не глядя на неё. — Никто никогда ничего не знает. Все такие чистые, пока их не ловят.
Иван резко хлопнул ладонью по спинке дивана.
— Да хватит! Это просто… эпизод. Поняла? Ты мне жизнь портишь, Маш. Ты сама виновата: вечно недовольная, вечно с претензиями.
— Я виновата, что ты врал? — Мария подошла ближе. — Что ты строил планы на мою собственность? Что ты привёл её сюда?
Он смотрел на неё уже злым взглядом. Любовь у него закончилась не сейчас. Она просто не заметила, когда именно.
Мария указала на дверь.
— Вон. Оба.
Лена, не споря, вылетела первая. Иван ещё секунду стоял, будто выбирал: надавить или уйти красиво. Красиво он не умел.
— Ты пожалеешь, — сказал он и вышел, хлопнув дверью так, что дрогнуло стекло в серванте.
Тишина в квартире стала оглушающей. Мария сидела потом на кухне в старом халате, пила чай из гранёного стакана — бабушкин, толстый, чуть мутный — и смотрела на часы. Ночь тянулась, как резина. Внутри не было киношной боли, где героиня плачет красиво. Было чувство, будто её вывернули и оставили на воздухе. И ещё — страх. Не одиночества. Страх Ивана.
Утром он пришёл без звонка. Открыл дверь своим ключом, прошёл уверенно, как будто ничего не произошло.
— Маш, я не хочу войны, — сказал он и поставил на стол тот самый пакет с булками, как символ «я хороший». — Давай решим по-человечески.
— По-человечески? — Мария даже не села. — Ты врал мне. Ты водил сюда чужую бабу. Ты обсуждал, как забрать у меня квартиру. Это у тебя «по-человечески»?
Иван устало махнул рукой.
— Да ладно, не драматизируй. Мы же в браке. Значит, всё общее.
— Квартира не общая, — спокойно сказала Мария. — Она оформлена на меня до брака. Дарственная. Ты тут просто зарегистрирован.
Иван прищурился.
— Посмотрим, — сказал он тихо. — Суд решит. И не только суд. Я тоже умею быть неприятным.
Это прозвучало не как угроза на эмоциях. Это прозвучало как план.
Мария поехала к маме. Наталья Игоревна жила в хрущёвке через пару кварталов. Увидела дочь — и даже не удивилась. Только фыркнула.
— Ну что? Доскакался твой красавец?
— Мам, он сказал про суд, — Мария держала чашку так крепко, будто она могла защитить. — Он уверен, что заберёт половину.
— Он уверен, потому что наглый. И потому что кто-то ему подсказал. — Мама прищурилась. — Секретарша его, поди, умная? Или адвокат нашёлся.
Мария сглотнула.
— Он… он ещё и вещи свои оставляет. Приходит каждый день: «рубашку забыл», «надо поговорить». Как будто метит.
— Ключи забери, — коротко сказала мама.
— Он не отдаст.
— Тогда меняй замок.
Мария кивнула. Но замок — это железка. А вот то, что Иван уже влез в её жизнь, как плесень, — это так просто не выскоблить.
Через неделю начались сюрпризы. В почтовом ящике — уведомление о какой-то задолженности за коммуналку. Мария сначала подумала: ошибка. Потом подняла квитанции — всё было оплачено. Но в уведомлении значилась странная сумма и приписка: «пени». Она позвонила в управляющую компанию, отстояла очередь из бабушек, услышала:
— У вас перерасчёт. Поступило заявление от зарегистрированного лица. Мы пересчитали по количеству проживающих.
— Какое заявление? — Мария почувствовала, как холодеет спина.
— Ну, от мужа вашего. Он указал, что проживает постоянно. И приложил… — девушка на телефоне замялась. — В общем, там бумага.
Мария вышла на улицу и долго стояла у подъезда, глядя на мокрый асфальт. Он не просто хамил. Он копал. Он собирал бумажки, создавал видимость «я тут хозяин», подводил под это всё официальные следы.
Вечером Иван снова пришёл.
— Ты чего мне звонила? — спросил он, проходя на кухню, будто имеет право. — В управляшку. Не стыдно?
Мария поставила перед ним уведомление.
— Это что?
Иван даже не моргнул.
— А что? Я там зарегистрирован. Я подал заявление. Я живу тут. Значит, всё честно.
— Честно? — Мария наклонилась к нему. — Ты сейчас серьёзно?
Он поднял подбородок.
— Маш, давай без истерик. Или мы договариваемся, или я включаю режим «как положено». Поняла? И квартира, и имущество, и всё остальное. Ты же не хочешь, чтобы тебя таскали по инстанциям.
Она посмотрела на него и вдруг ясно поняла: Ивану не нужна Лена. Лена — это бонус. Ивану нужна власть. И квартира. И ощущение, что он победил.
На следующий день пришло письмо: исковое заявление. Иван требовал «выделить долю», «учесть вложения», «признать совместное проживание» — слова были гладкие, юридические, как ножи без ручки.
Мария сидела у мамы на кухне с этим конвертом и чувствовала, как её жизнь превращается в бумажную войну.
— Он реально решил тебя сломать, — сказала Наталья Игоревна и отодвинула чашку. — Значит, ты должна стать жёстче, чем он рассчитывает.
Мария кивнула. Смешно: она всегда думала, что главные битвы бывают где-то там — в кино, у чужих людей. А у неё битва развернулась в собственной прихожей, рядом с ковриком и полкой для обуви.
И вот так, с этим конвертом в сумке и с привкусом металла во рту, Мария в первый раз поехала туда, где решают судьбы чужих квартир и чужих браков — в районный суд, потому что дальше отступать было уже некуда…
…в районный суд, где пахло мокрыми пальто, старой краской и чужой усталостью. Мария поднялась по ступенькам, как по чужой лестнице — медленно, с ощущением, что каждый шаг кто-то фиксирует в протокол.
Иван сидел уже там. В новом костюме, гладко выбритый, с видом человека, который пришёл не спорить, а забирать своё. Рядом — Лена. Её невозможно было не заметить: короткая юбка, губы накрашены так, будто она не на заседание, а на вечеринку. Она улыбалась — не Марии, конечно, а куда-то в сторону, как люди улыбаются, когда чувствуют себя под защитой.
Мария села, выпрямила спину. Её трясло внутри, но снаружи она старалась быть камнем. Мама говорила: «Не показывай им страх. Они им питаются».
Судья зачитала данные, спросила стороны. Адвокат Ивана поднялся — мужчина с холодными глазами и голосом, который мог бы рекламировать банковские кредиты.
— Ваша честь, — начал он, — мой доверитель проживал в спорной квартире на постоянной основе. Вёл хозяйство, участвовал в ремонте, приобретал мебель, бытовую технику. Кроме того, он зарегистрирован по этому адресу. Следовательно, мы просим признать право на долю…
Мария слушала и ловила себя на мысли: как легко чужими словами можно превратить тебя из человека в объект. «Спорная квартира». «Доверитель». «Признать». Раньше Иван называл эту квартиру «наша», когда ему было удобно. Теперь она стала «спорной».
Судья повернулась к Марии:
— Ваши возражения?
Мария встала. Голос сначала не хотел выходить. Потом вышел — ровный, злой, живой.
— Квартира принадлежала моей бабушке. По дарственной она оформлена на меня до брака. Это не приобретение в браке. Иван въехал уже после свадьбы. Я его пустила. И я же могу не пускать. Потому что собственник — я.
Адвокат Ивана чуть улыбнулся, как будто слушал школьницу, которая путает параграфы.
— Тем не менее, — мягко сказал он, — мой доверитель вкладывал средства. И мы готовы представить доказательства: чеки, переводы, свидетельские показания.
Иван повернул голову к Марии и тихо, почти ласково, произнёс:
— Ну что, Маш? Говорила «моё»? Сейчас посмотрим, как оно «моё».
Мария почувствовала, как внутри поднимается волна — не слёз, нет. Ярости. Она не любила суды, не любила конфликт. Но она ещё меньше любила, когда её пытаются продавить так, будто она коврик у двери.
На следующем заседании Иван притащил «доказательства». Чеки — на краску, на ламинат, на какую-то мебель. И самое смешное: часть чеков была из магазина, где Мария никогда не была, да и даты — странные, как будто их подбирали не по реальности, а по удобству.
— Это всё покупалось в квартиру, — уверенно заявил Иван. — Я вкладывался. Я делал ремонт. Я тащил всё на себе.
Мария смотрела на него и вспоминала, как ремонт «делали»: Иван два раза помазал кисточкой стену и ушёл пить пиво к соседу. А она потом неделю оттирала пол, потому что он разлил грунтовку и сказал: «Само высохнет».
— Ваша честь, — сказала Мария, когда ей дали слово, — я хочу уточнить. Чек на диван от 14 мая. В этот день Иван был в командировке. У меня есть переписка и билеты. И второе: чек на ламинат оформлен на ИП, которое принадлежит его другу. Я не утверждаю, что это подделка, но прошу проверить.
Иван дёрнулся. Адвокат чуть напрягся — впервые за всё время на секунду потерял гладкость.
После заседания Иван догнал Марию в коридоре. Лена маячила рядом, как тень, но уже без прежней уверенности.
— Ты чего выёживаешься? — прошипел Иван. — Думаешь, самая хитрая?
— Думаю, ты врёшь, — Мария посмотрела ему прямо в глаза. — И знаешь, что самое мерзкое? Ты не из-за любви сюда лезешь. Тебе нужно доказать, что ты можешь меня нагнуть.
— Следи за языком, — он наклонился ближе. — Я тебя предупреждал: я умею быть неприятным.
— Уже заметила.
В тот же вечер у Марии дома начался новый аттракцион. Она пришла с работы — а ключ не поворачивается. Замок заклинило так, будто его залили клеем. Она стояла в подъезде, материлась про себя, дергала дверь. Соседка с третьего этажа выглянула:
— Маш, у тебя чего?
— Замок, — сквозь зубы сказала Мария. — Не открывается.
Соседка шепнула:
— Твой приходил. С каким-то мужиком. Долго ковырялись у двери. Я думала, ты дома.
Мария почувствовала, как у неё в ушах зашумело. Она вызвала мастера, потом полицию. Пока ждала, сидела на ступеньках и думала: вот оно. Вот как выглядят «я умею быть неприятным». Не кулаками — бумажками, замками, заявлениями, мелкими пакостями, от которых хочется выть.
Когда замок вскрыли и заменили, Мария зашла внутрь и первым делом проверила документы. Всё было на месте. Но на кухонном столе лежала бумажка: «Мы всё равно будем жить здесь».
Подпись не нужна была — почерк Ивана. У него всегда буквы плясали, как самодовольные тараканы.
Мария поехала к маме — не за утешением, нет. За тем самым спокойным холодом, который у Натальи Игоревны включался автоматически, когда нужно было выживать.
— Он начал гадить, — сказала Мария, и голос у неё сорвался на хрип. — Замок испортил.
Мама даже не удивилась.
— Значит, надавил там, где ты слабая. Чтобы ты психанула. Чтобы выглядела истеричкой в суде. Поняла?
Мария кивнула и вдруг впервые за всё время почувствовала: её действительно пытаются сломать по схеме. Не просто «изменил и ушёл». А выжечь из неё уверенность, вымотать, сделать виноватой.
На третьем заседании Иван решил сыграть по-крупному. Он привёл свидетеля — своего друга, который с умным лицом заявил:
— Да, Иван вкладывался. Да, они вместе всё делали. Да, Иван — нормальный мужик. А Мария… она часто кричала. Психовала.
Лена сидела в зале и смотрела на Марию так, будто оценивала товар, который не удалось увести.
И тут произошло неожиданное. Лена вдруг подняла руку.
— Можно? — спросила она судью. Голос у неё дрожал.
Иван резко повернул к ней голову:
— Лена, сиди.
Но она уже встала.
— Я… я хочу сказать, что… — она запнулась, сглотнула. — Иван говорил, что квартира «почти уже его». Что «прописка решает». И… что он специально подавал заявления, чтобы потом было «как доказательство».
В зале повисла тишина. Иван побледнел так резко, будто его выключили. Адвокат повернулся к Лене с выражением «ты что делаешь».
Судья подняла брови:
— Вы осознаёте ответственность за дачу ложных показаний?
— Осознаю, — выдохнула Лена. И посмотрела на Марию. — Я не… я не ваша подруга. Но он мне обещал одно, а потом… потом сказал, что я «временно». Что главное — квартира. И ещё… — она замялась. — Он просил меня записывать разговоры с вами. Чтобы потом показать, что вы «неадекватная».
Мария почувствовала, как у неё внутри что-то щёлкнуло — как выключатель. Страх отступил. Осталась чистая, ясная злость.
Иван вскочил:
— Да ты что несёшь?! — он сорвался на крик. — Ты вообще кто такая, чтобы…
— Сядьте, — холодно сказала судья.
Адвокат быстро наклонился к Ивану, что-то прошептал. Иван дышал тяжело, как человек, которого поймали не на ошибке, а на сути.
После заседания Иван догнал Лену в коридоре, схватил за локоть.
— Ты с ума сошла?! — прошипел он. — Ты мне всё испортила!
Лена выдернулась.
— Ты сам всё испортил. Я думала, ты мужик. А ты просто… — она оглянулась на Марию и договорила уже тише: — ты просто хищник. Только зубы бумажные.
Мария стояла в стороне и слушала это как чужую сцену, хотя это была её жизнь. И впервые ей стало не жалко Лену, а… ясно. Такие, как Иван, всегда находят следующих. Пока им не перекрывают кислород.
Иван после этого озверел. Под окнами орал уже не пьяный, а трезвый — это было даже страшнее. Пытался давить через его мать: свекровь пришла к Марии домой, ломилась в дверь, кричала:
— Ты что творишь?! Мужика на улицу! Да ты кто такая! Он тебе жизнь дал!
Мария открыла цепочку, смотрела на неё через щель и говорила спокойно:
— Он мне не жизнь дал. Он мне проблемы дал. Идите домой.
— Ах ты… — свекровь захлебнулась словами. — Да я на твоём месте…
— Вы не на моём месте, — Мария закрыла дверь. — И слава богу.
День финального заседания был серым. В зале суда было душно. Иван сидел молча, уже без прежней ухмылки, но с таким лицом, будто готовился не к решению, а к мести. Лена не пришла. И это было правильно: она уже сказала всё, что могла, и теперь ей, вероятно, надо было спасать свою жизнь от Ивана.
Судья зачитала решение. Слова шли ровно, официально, но для Марии они звучали как музыка:
Квартира — собственность Марии. В иске Ивану отказать. Снять Ивана с регистрации. Обязать освободить жилое помещение.
Иван сидел и не моргал. Только у него на скулах ходили желваки.
Мария вышла из суда и вдохнула холодный воздух так, будто до этого жила под водой. Мама стояла рядом, молчала, потом коротко сказала:
— Теперь быстро. Замки, документы, и никаких разговоров с ним наедине.
Мария кивнула. Вечером она поменяла замок второй раз — уже без истерик, просто как действие по инструкции. В подъезде встретила соседа, который раньше косился, а теперь сказал почти уважительно:
— Ну ты дала ему, конечно.
Мария не улыбнулась. Ей было не до победных жестов. Она слишком хорошо знала, сколько сил уходит на то, чтобы просто отстоять своё.
Иван пришёл через пару дней — уже без пакета с булками, без «давай нормально». Стоял у двери, звонил, потом написал сообщение: «Ты ещё пожалеешь».
Мария прочитала, выключила экран и впервые за долгое время почувствовала не страх, а пустоту. Он больше не мог зайти. Не мог распоряжаться. Не мог делать вид, что имеет право.
Она подошла к окну, открыла форточку. С улицы потянуло февральской сыростью, гулом машин, чьими-то голосами во дворе. Обычная жизнь — шумная, некрасивая, настоящая.
И вдруг стало легко. Не радостно до прыжков, нет. Легко так, как бывает после долгой болезни, когда температура спадает и ты понимаешь: да, ты ещё слабый, но ты живой.
Мария оглядела кухню: тот же стол, те же стулья, та же мелкая бытовая усталость. Только одно изменилось — в этой квартире больше не было чужого хозяина. Было её право. Её тишина. Её воздух.
И она наконец-то выдохнула — до самого дна. Финал.
Ремонт в этой комнате сделаю и перееду к Вам. А свою квартиру сдам, — свекровь пришла в гости и поставила условие