— Я не краду, Танечка, я просто смотрю, как ты тут существуешь! — сказала Инна Юрьевна, не отрываясь от открытого комода, пока я держала телефон так, чтобы в кадр влезло и её лицо, и её руки.
— Существую? — у меня даже голос сначала не вышел, только воздух скрипнул в горле. — Вы в моей спальне. У вас в руках мой халат. И вы сейчас роетесь в моих вещах. Это называется не «смотреть», а «лазить». Выйдите. Сейчас же.
Свекровь, как всегда, не испугалась. Она вообще никогда не пугалась — она делала вид, что мир обязан пугаться её. Развернулась медленно, будто позировала для паспорта, и улыбнулась той своей улыбкой «я старше — значит, права».
— Не драматизируй. Я же не чужая. Я мать Владимира.
— А это моя квартира. И вы тут без спроса. — Я подняла телефон выше. — Я уже на записи. Ещё шаг — и я звоню участковому.
— Записывай, — она пожала плечами. — И что ты скажешь? Что я пришла проверить, не закисла ли ты тут одна? Это забота. Нормальная забота.
Я молча подошла к тумбочке и вытащила из ящика маленькую коробочку. Серёжки, бабушкины, серебро тёплое, не блестящее — их я надевала редко, потому что берегла. Коробочка лежала не там. Она лежала так, как её не могла положить я: чуть боком, как будто закрывали на бегу.
— Вы случайно это не «проверяли»? — спросила я, открывая крышку.
Инна Юрьевна даже не моргнула.
— Ой, украшения… Я, знаешь ли, в молодости тоже носила. И ничего, не умерла. Что ты на меня так смотришь? Я же не трогаю.
— Вы уже трогали. — Я перевела камеру на её сумку у двери. Молния была не до конца закрыта. Оттуда торчал рукав моей блузки — той самой, в которой я ходила на собеседование после развода, чтобы хоть на что-то надеяться. — Это тоже «не трогаю»?
Она наконец дёрнулась. Не в сторону выхода — в сторону сумки. Слишком поздно. Я уже всё сняла: рукав, её взгляд, то, как она попыталась накрыть сумку ладонью, будто стыд можно прижать пальцами.
— Таня, не начинай цирк, — произнесла она почти ласково. — Ты себе хуже делаешь. Ты одна, без мужчины. Тебе надо держаться… аккуратнее.
Вот в этот момент у меня внутри что-то щёлкнуло. Не «обиделась». Не «разозлилась». Щёлкнуло как выключатель: всё, хватит притворяться цивилизованной, когда тебя держат за половик.
— Вы сейчас уйдёте, — сказала я очень спокойно. — Сразу. И оставите мои вещи здесь. Иначе я прямо при вас набираю 112. И да, запись уже ушла в облако. На случай, если у вас возникнет желание вырвать телефон.
— Ты угрожаешь мне? — голос у неё стал ниже.
— Я предупреждаю. Это разное. — Я подошла ближе, не опуская камеру. — И ещё. Ключи. Откуда они у вас?
Инна Юрьевна вздохнула так, как вздыхают люди, которым приходится объяснять очевидное.
— Володя дал. Он же мой сын. Он не может мне отказать. Он нормальный. А ты… ты всегда была резкой. Поэтому у вас и не сложилось.
Слова «поэтому» и «не сложилось» в её исполнении звучали как приговор: не «у вас», а «у тебя». У Владимира — всё прекрасно, это ты неправильно встроилась в их семейный порядок.
Я знала, что если сейчас начну кричать, она победит. Она любит, когда другие срываются: тогда она становится «спокойной женщиной», которую «обидели». Поэтому я не кричала.
— Выход. — Я кивнула в сторону двери. — Вещи — на тумбу. Сумку открывайте сами. Чтобы потом не было «она меня ограбила».
— Какая ты мелочная, — свекровь скривилась. — Из-за тряпок готова позориться.
— Я позорюсь не из-за тряпок. Я защищаю своё. — Я почувствовала, как ладони становятся холодными. — Давайте. Сумка.
Инна Юрьевна шуршала молнией демонстративно, будто делала одолжение. Достала блузку, аккуратно сложила, положила на тумбу. Потом вынула ещё одну вещь — мою футболку, домашнюю, в которой я спала. Улыбнулась, заметив, как у меня дрогнули губы.
— Вот видишь, — сказала она, — какая ты нервная. Я взяла на пару дней. Постирала бы, вернула. Не умеешь ты по-человечески.
— По-человечески — это спросить. — Я не отвела камеру. — Всё?
— Всё, — она резко застегнула сумку. — Ты довольна?
— Нет, — ответила я. — Но это уже не ваша проблема. Уходите.
Она пошла к двери, и на пороге обернулась — с тем самым выражением «я ещё вернусь».
— Ты понимаешь, что ты сейчас рубишь сук, на котором сидишь? — спросила она. — Володя тебя жалел. Он мягкий. Но я ему объясню. И ты останешься одна окончательно.
— Я уже одна, — сказала я. — И это лучше, чем жить в вашем кружке взаимных оправданий.
Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент из коридора послышались шаги — кто-то поднимался на этаж. Инна Юрьевна дернулась, будто боялась свидетелей. И это было забавно: она не боялась меня, но боялась чужих.
— До свидания, — произнесла я и закрыла дверь перед самым её носом.
У меня затряслись колени только тогда, когда щёлкнул замок. Я прислонилась лбом к холодной двери и подумала: «Вот сейчас бы просто лечь и отключиться». Но отключиться мне никто не даст.
Телефон в руках вибрировал — сообщение от Владимира.
«Тань, ты дома? Мама сказала, ты на неё накинулась. Что случилось?»
Я уставилась на эти слова и поймала себя на странном ощущении: как будто я читаю текст, написанный не человеком, а автоматом. «Мама сказала». Конечно. Всегда так: мама сказала — значит, истина.
Я не ответила. Я включила запись с камеры — ту, что стояла в прихожей и в спальне. Пару месяцев назад я поставила их после того, как заметила, что вещи лежат не так. Тогда я ещё сомневалась: «Может, сама забыла? Может, усталость?» Теперь сомнений не было.
На видео Инна Юрьевна входила уверенно, как хозяйка. Снимала обувь аккуратно, как у себя дома. Шла прямо в спальню. Открывала шкаф. Комод. Трогала ткань. Прикладывала к себе мой халат, прищуривалась в зеркало — как будто выбирала, что ей подходит. Потом рылась в ящиках, и это самое мерзкое — делала это спокойно, без суеты. Человек, который ворует, всегда нервничает. А она не ворует. Она берёт. Потому что считает, что имеет право.
Я сидела на кухне, глядя на экран, и у меня внутри росло нечто вязкое. Не ярость даже — отвращение. К ней. К нему. К себе прежней, которая терпела «ну она просто такая» и «не обращай внимания».
Владимир пришёл вечером. Я услышала знакомые шаги на лестнице ещё до звонка — он всегда поднимался чуть быстрее, когда нервничал. Звонок короткий, будто он боялся задержаться у моей двери лишнюю секунду.
Я открыла.
Он стоял с пакетом из ближайшего магазина — как будто принёс что-то «к чаю», чтобы было проще разговаривать, как раньше. На лице — привычная смесь вины и раздражения.
— Ты чего не отвечаешь? — начал он сразу, без «привет». — Мама мне звонит, у неё давление, она говорит, ты её чуть не побила!
Я смотрела на пакет и думала: «Вот сейчас он вытащит что-нибудь и скажет “я купил твоё любимое”». И мне станет противно окончательно.
— Проходи, — сказала я. — Раз уж пришёл.
Он шагнул в прихожую, и сразу начал говорить, не разуваясь, будто боялся осесть тут корнями.
— Ты не понимаешь, она переживает. Она старая. Ей тяжело. Она одна.
— Она не одна, — перебила я. — У неё есть ты. И ключи от моей квартиры, которые ты ей дал.
Владимир замер.
— Что?
Я молча протянула ему телефон. На экране — кадр: Инна Юрьевна открывает дверь, входит, уверенно поворачивает замок.
Он побледнел так быстро, будто у него из лица выкачали кровь.
— Это… когда?
— Сегодня. Днём. Пока я была на работе. — Я не повышала голос. — Она рылась в моих вещах. Взяла блузку. И не надо делать вид, что ты удивлён.
— Я… я не знал, что она… — он запнулся, по привычке потёр переносицу. — Я думал, она просто зайдёт, проверить, всё ли нормально. Ты же одна…
— Я одна, и это не повод вламываться. — Я подошла ближе. — Ты дал ей ключи. Значит, ты разрешил. Значит, ты участник.
— Таня, ну не так… — он сделал шаг назад. — Она же мама. Она не со зла. Ей кажется, что так лучше.
— Ей кажется, что она начальник над моей жизнью. — Я скрестила руки. — И ты ей это подтверждаешь.
Владимир начал заводиться — не на неё, конечно. На меня. На человека, который не хочет больше быть удобной декорацией.
— Ты всегда всё воспринимаешь в штыки! — выпалил он. — Ты всегда ищешь подвох! А потом удивляешься, что никто с тобой нормально не может!
Я усмехнулась.
— Нормально — это как? Когда твою бывшую жену «проверяют», как холодильник? Или когда её вещи тихо выносят в сумке?
Он попытался схватить телефон, но я убрала его.
— Она ничего не выносила! Мама не такая!
— На видео рукав торчит из её сумки. — Я показала рукой в сторону тумбы, где лежала та самая блузка. — Хочешь сказать, это не моя?
Владимир посмотрел, и у него дрогнули губы. На секунду — чистая растерянность. Потом включилась защита: «если признать, что мама делает гадости, придётся что-то менять». А менять он не умел.
— Ты специально её провоцируешь, — сказал он глухо. — Ты же знаешь, она впечатлительная. Зачем ты с камерой на неё? Зачем эти угрозы?
— Чтобы она наконец поняла, что у меня есть зубы. — Я вдохнула. — Слушай внимательно. Завтра я меняю замок. И если она ещё раз сунется, я пишу заявление. С записями. Понимаешь?
— Ты не посмеешь, — автоматом сказал он. И тут же добавил: — Это же моя мать.
— А я была твоей женой, — ответила я. — Но тебя это не останавливало, когда надо было выбрать, кому угодить.
Он стоял, сжимая пакет так, что ручки впились в пальцы.
— Ты стала… жёсткой.
— Я стала нормальной. — Я кивнула на дверь. — Уходи.
— И что дальше? — Он вдруг заговорил быстро, зло, будто накопилось. — Ты думаешь, тебе станет легче? Ты думаешь, ты победишь? Мама всё равно… она всё равно найдёт способ. Она не отстанет. Она уверена, что ты мне жизнь испортила.
Я медленно улыбнулась.
— Пусть уверена. Мне не надо, чтобы она меня любила. Мне надо, чтобы она не лазила по моим ящикам.
Владимир шагнул к двери, но на пороге остановился, обернулся:
— Если у неё случится приступ — это на твоей совести будет.
Вот это он умеет. Перекладывать. «На твоей совести». Ничего нового.
— Если у неё случится приступ — вызывай врачей, — сказала я. — И не пытайся больше приносить мне её давление как счёт за коммуналку.
Я закрыла дверь.
Ночью я почти не спала. Сначала прокручивала в голове диалог, как все несчастные люди: «вот тут надо было сказать иначе», «вот тут — ударить больнее». Потом начала слушать каждый шорох за дверью. Мне казалось, что сейчас кто-то тихо повернёт ключ. Это смешно: я взрослая женщина, живу в обычной панельке в пригороде, а чувствую себя как в плохом детективе.
Утром я действительно вызвала мастера и поменяла замок. Мастер, мужик лет сорока с вечной усталостью в глазах, посмотрел на меня и сказал:
— Часто меняете?
— Первый раз, — ответила я.
Он хмыкнул:
— Первый раз — самый правильный. Потом люди обычно тянут до скандала.
Я чуть не рассмеялась. «До скандала» — да он уже тут, в прихожей, просто ещё не оформлен официально.
На работу я поехала с ощущением, что за мной кто-то смотрит. В электричке люди спорили о скидках, кто-то ел шаурму, кто-то ругался по телефону с бухгалтерией. Жизнь у всех обычная. А у меня — странная смесь стыда и злости: как будто меня обокрали не только вещами, но и правом на спокойный вечер.
В обед мне позвонили с неизвестного номера.
— Татьяна Сергеевна? — голос мужской, официальный. — Это участковый. Мне поступило обращение… вы можете подойти сегодня в отделение или вам удобнее, чтобы я заехал?
У меня на секунду потемнело в глазах. Конечно. Инна Юрьевна не ушла молча. Она пошла делать то, что умеет лучше всего: изображать жертву и оформлять бумагу.
— Какое обращение? — спросила я.
— Гражданка… Инна Юрьевна… заявляет, что вы угрожали ей и удерживали её вещи. — Он кашлянул. — Я понимаю, звучит странно. Поэтому и хочу разобраться спокойно.
Я сглотнула.
— Хорошо, — сказала я. — Разберёмся. У меня тоже есть что показать.
И только когда я положила трубку, я поняла, что руки у меня дрожат. Не от страха перед полицией. От того, что эта женщина уже полезла в мою жизнь не только руками, но и бумагами.
А вечером, когда я вернулась домой и увидела в почтовом ящике сложенный пополам листок — «повестка для беседы» — я вдруг отчётливо поняла: дальше будет не просто семейная ругань. Дальше будет настоящая война, только в тапках и с печатями.
Я поднялась на этаж, вставила новый ключ в замок — и впервые за долгое время поймала себя на мысли: «Интересно, какой у неё следующий ход?»
И ответ пришёл уже через пару часов — в виде настойчивого звонка в дверь.
Звонок был такой, как будто палец на кнопке держали специально — чтобы мне не показалось, что это случайно. Я посмотрела в глазок: за дверью стоял Владимир. Один. Но лицо у него было не его — напряжённое, чужое, с той самой решимостью, которую он обычно брал в аренду у мамы.
Я открыла цепочку не снимала. Паранойя? Нет. Опыт.
— Ты чего как в крепости? — он попытался усмехнуться, но вышло криво.
— Потому что некоторые люди путают мой дом с проходным двором. — Я не двинулась. — Говори.
Владимир подался ближе к двери, будто хотел продавить меня голосом.
— Мама написала заявление. Ты понимаешь? Ты довела её! Она теперь по больницам бегает, а ты тут замки меняешь, как будто от бандитов спасешься!
— От бандитов хотя бы логика есть, — сказала я. — Они честно берут чужое. А ваша семейная линия — «мы просто заботимся».
Он резко выдохнул.
— Ты можешь, пожалуйста, не язвить? Это серьёзно. Тебя вызовут. Тебе проблемы не нужны.
— Мне проблемы уже принесли. — Я чуть наклонила голову. — И знаешь, что смешно? Я сегодня уже говорила с участковым. У него голос был спокойнее, чем у тебя.
Владимир замер.
— Ты… уже?
— Да. И я ему покажу видео. — Я подняла телефон. — С твоей мамой, которая заходит в мою квартиру и шарит по комоду.
— Ты не имеешь права её снимать! — взорвался он. — Это частная жизнь!
Я даже не сразу нашла, что ответить, настолько это было… классически. «Частная жизнь» — у человека, который вторгается в чужую.
— Её «частная жизнь» закончилась на моём пороге, — сказала я. — И заканчивается каждый раз, когда она лезет в мои вещи.
Владимир облизнул губы. Видно было, что он пришёл не поговорить, а выполнить поручение.
— Она хочет, чтобы ты извинилась, — сказал он наконец. — Сняла угрозы. Сказала, что это недоразумение. Тогда она заберёт заявление.
— А я хочу, чтобы она перестала ходить ко мне как к себе, — ответила я. — И чтобы ты перестал таскать мне её требования.
Он на секунду опустил глаза — и тут же снова поднял, уже жёстко:
— Ты думаешь, ты одна такая умная? Мама сказала, у тебя серьги пропали, и ты на неё свалила. А на самом деле… — он замялся, но всё равно выдавил, — а на самом деле у тебя самой бардак. Ты могла потерять.
Меня будто ледяной водой окатило. Вот оно. Они уже строят версию: «она сама, она неадекватная, она выдумывает». Версия удобная — для них.
— Бардак у меня был только в голове, когда я верила, что ты взрослый, — сказала я. — А серьги у меня на месте. Только лежали не там. И я это тоже снимала.
Владимир дёрнулся, как будто я ударила его словом «снимала».
— Ты больная на эти камеры, — процедил он. — Превратила жизнь в слежку.
— Нет, — ответила я. — Я превратила жизнь в доказательства. Потому что иначе вы меня съедите и скажете, что так и было.
Он смотрел на меня с ненавистью и обидой одновременно — как человек, которого лишили привычной выгоды.
— Ты себя ведёшь как враг, — сказал он тихо.
— А вы ведёте себя как люди, которые не понимают слово «нельзя». — Я чуть подтолкнула дверь, давая понять, что разговор закончен. — Передай маме: я на «извинись и забудь» не подписываюсь. Пусть готовится смотреть кино. В главной роли — она.
Я закрыла дверь, щёлкнул замок, цепочка лязгнула. Сердце стучало так, как будто я пробежала лестницу вверх-вниз.
Через час мне снова позвонил участковый. Мы договорились встретиться на следующий день у меня дома — я настояла, потому что мне надо было, чтобы он увидел, что квартира не «общественное место для визитов».
На следующий день он пришёл вовремя. Мужчина лет пятидесяти, спокойный, с усталым взглядом. Не герой сериалов. Обычный. Такие и нужны: без театра.
— Татьяна Сергеевна, — сказал он, проходя в прихожую. — Вы понимаете, что семейные конфликты лучше решать без… ну, вы поняли.
— Я пыталась, — ответила я. — Но у нас тут не разговоры. У нас тут вторжение.
Я включила запись. Показала, как Инна Юрьевна входит, как открывает шкаф, как достаёт вещи. Показала кадр с сумкой. Показала момент, где она говорит: «сын на стороне матери».
Участковый смотрел молча. Потом спросил:
— А замок вы меняли после этого?
— Да.
— Ключи у неё теперь есть?
— Нет.
Он кивнул, что-то записал.
— Хорошо. — Он поднял глаза. — А вы понимаете, что она может подать встречное… про угрозы, про «психическое состояние»… обычно так делают.
— Уже сделала, — сказала я. — Поэтому я и записываю. Потому что иначе меня бы тут уже выставили истеричкой.
Он вздохнул — не как человек, который осуждает, а как человек, который всё это видел тысячу раз.
— Ладно, — сказал он. — Я с ней поговорю. Но вы тоже… аккуратнее. Не доводите до драки.
Я усмехнулась:
— Я как раз стараюсь не пачкать руки. Пусть пачкаются бумаги.
Когда он ушёл, я почувствовала странную лёгкость. Не радость. Скорее ясность: теперь это не «мне показалось». Теперь это зафиксировано. И да, я понимала: Инна Юрьевна на этом не остановится. Её тип людей не умеет проигрывать тихо.
И я не ошиблась.
Вечером того же дня раздался звонок в дверь. Я посмотрела в глазок — на площадке стояли двое: Инна Юрьевна и какой-то мужчина в форме газовой службы. С папкой, с бейджем, всё как надо.
Я даже улыбнулась. Нежданно, но не удивительно. Любимый спектакль: «официальные лица», «проверки», «опасность».
Я открыла дверь, не снимая цепочку.
— Добрый вечер, — сладко сказала Инна Юрьевна. — Тут вот проверка… запах какой-то в подъезде. Мы решили… ну, безопасность же.
Мужчина в форме неловко переминался. Глаза бегали. Видно было — ему не хочется сюда лезть, но его привели.
— Документы, — сказала я.
— Какие документы? — Инна Юрьевна сразу нахмурилась.
— Его документы, — уточнила я и посмотрела на мужчину. — И удостоверение. И телефон диспетчерской. Я сама уточню вызов.
Мужчина замялся, потом полез в карман и вытащил пластиковую карточку. Я взглянула — карточка была какая-то мутная, без нормальных печатей, как из киоска «копирую всё».
— Это что? — спросила я.
Инна Юрьевна резко вмешалась:
— Таня, ты совсем уже? Человека держишь на лестнице! Ему работать надо!
— Пусть работает там, где его вызвали. — Я достала телефон. — Сейчас уточним.
Я набрала номер аварийной службы, который знала по квитанциям. Женщина на линии сказала ровно:
— У нас сегодня по вашему адресу вызовов нет.
Я посмотрела на Инну Юрьевну.
— Ну что, — сказала я тихо. — Продолжаем спектакль или вы уходите сами?
Свекровь на секунду потеряла маску. Лицо стало злым, даже некрасивым.
— Ты думаешь, ты меня так просто выкинешь? — прошипела она. — Ты думаешь, я позволю тебе испортить жизнь моему сыну и уйти победительницей?
— Я уже ушла, — ответила я. — И мне плевать, как вы называете это в своих разговорах.
Она сделала шаг ближе, цепочка натянулась. Я почувствовала, как внутри снова поднимается холод.
— Ты пожалеешь, — сказала она громко, чтобы слышали соседи. — Ты доведёшь дело до суда, и тебя же выставят чудовищем! Ты угрожаешь пожилой женщине!
В этот момент на лестничной площадке приоткрылась дверь напротив — выглянула соседка Валя, женщина с вечным халатом и вечным любопытством.
— Ой, — сказала Валя, — у вас опять?
Инна Юрьевна тут же сменила тон:
— Валечка, здравствуйте! Мы тут… проверка. Безопасность.
— Какая проверка? — Валя прищурилась. — У нас обычно по объявлению предупреждают. И в домофон звонят. А вы пешком как-то… бодро.
Я посмотрела на Валю и сказала:
— Валя, вы не могли бы… если что… подтвердить, что они сейчас пришли без вызова?
Валя посмотрела на Инну Юрьевну, потом на «газовика», и вдруг неожиданно твёрдо кивнула:
— Подтвержу. Я уже третий раз вижу эту женщину тут. Она как к себе ходит.
Инна Юрьевна побледнела. Не от стыда — от того, что её увидели не так, как она хотела.
— Пойдём, — процедила она мужчине в форме, и они стали спускаться.
Я закрыла дверь и впервые за последние дни рассмеялась — коротко, без веселья. Просто от того, насколько это было тупо и нагло одновременно.
Через два дня Инна Юрьевна пошла ва-банк: позвонила мне с неизвестного номера и сказала голосом, в котором сахар был намешан с ядом:
— Танечка, я хочу поговорить. Без полиции, без соседей. По-человечески.
— Мы уже пробовали «по-человечески», — ответила я. — У вас это заканчивается моими вещами в вашей сумке.
— Я верну, — быстро сказала она. — И… я хочу извиниться.
Слово «извиниться» прозвучало так, как будто она его проглотила и ей неприятно. Но всё равно сказала. Значит, ей надо.
— Хорошо, — ответила я. — Приходите завтра в шесть. Одна. И без «специалистов».
— Конечно, конечно, — голос стал медовым. — Я же не враг.
После звонка я долго стояла на кухне и смотрела в окно на двор, где дети орали у горки, а бабки обсуждали чьи-то машины. И думала: «Что она придумала?» Потому что такие люди не извиняются просто так. Они извиняются, когда хотят что-то получить.
На следующий день в шесть ровно раздался звонок. Я посмотрела в глазок — Инна Юрьевна стояла одна, с маленьким пакетом в руках. Лицо — почти смиренное. Почти.
Я открыла, но на цепочке.
— Проходите? — спросила она осторожно.
— Нет, — ответила я. — Говорите здесь.
Она дёрнула губами, но удержалась.
— Я принесла… — она подняла пакет. — Твои вещи. И серьги.
— Пакет на тумбу, — сказала я.
Она поставила. Я не трогала.
— Я поняла, что… перегнула, — начала она, глядя куда-то в сторону. — Мне было тяжело. Вы разошлись, и Володя… он ходит как потерянный. Я боялась, что ты… что ты его окончательно…
— Я его не ломала, — перебила я. — Он таким и был. Мягким там, где надо быть взрослым.
Инна Юрьевна сжала пальцы.
— Не надо так о нём. Он мой сын.
— А я была его женой, — сказала я. — И в мою квартиру вы ходили не из-за него. Вы ходили, потому что вам приятно чувствовать власть.
Она резко подняла глаза — и в них сверкнуло то самое, настоящее.
— Власть? — повторила она. — Ты думаешь, мне приятно? Ты думаешь, мне весело? Я всю жизнь тянула на себе семью. Муж пил, потом умер. Володя рос… какой вырос. И теперь какая-то… — она осеклась, поняла, что снова сорвётся, и быстро проглотила слово. — Теперь ты решила, что можешь всё контролировать сама.
— Я контролирую только свою дверь, — ответила я. — И свой шкаф. Это нормально.
Она помолчала. Потом выдохнула:
— Хорошо. Я больше не буду приходить. — И добавила, уже тише: — Если ты заберёшь своё заявление. И если ты скажешь участковому, что мы… помирились.
Вот оно. Не «прости». Не «мне стыдно». А «сделай так, чтобы мне было удобно».
Я кивнула, как будто соглашаясь, и сказала:
— Нет.
Инна Юрьевна застыла.
— Что — нет?
— Нет, я не буду ничего «забирать», — сказала я. — Потому что как только я это сделаю, вы снова полезете. Может, не завтра. Но полезете. Вы живёте так: если вам уступили — значит, можно.
Она побледнела и заговорила быстрее:
— Ты не понимаешь… ты себе жизнь портишь! Ты думаешь, полиция тебе поможет? Они посмеются и скажут: «семейные разборки». А потом Володя… он тебе ещё устроит. Он может… он может через суд…
— Пусть устраивает, — сказала я. — Я больше не боюсь ваших «может».
Она смотрела на меня так, как смотрят люди, которые впервые встретили стену, а не мягкую подушку.
— Тогда зачем ты меня вообще позвала? — спросила она зло.
— Чтобы вы оставили вещи и ушли, — ответила я. — И чтобы вы услышали, что дальше будет только официально. Без ваших спектаклей.
Я сняла цепочку, открыла дверь шире, показала выход.
Инна Юрьевна медленно взяла пакет обратно — видимо, хотела унести и снова держать меня на крючке. Я остановила её взглядом.
— Пакет — остаётся, — сказала я. — И серьги тоже. Иначе я сейчас при вас вызываю наряд. Вы же не хотите ещё один разговор при свидетелях?
Она дёрнула подбородком, поставила пакет на тумбу и шагнула на лестницу. На пороге обернулась, и вдруг сказала почти шёпотом — неожиданно честно:
— Ты думаешь, ты победила? Ты просто не понимаешь, как страшно остаться одной.
Я посмотрела на неё и ответила:
— Страшно — жить так, что тебя каждый день делают маленькой. А одной… одной можно вырасти обратно.
Она постояла секунду, будто хотела плюнуть чем-то последним, но вместо этого просто ушла вниз по лестнице. Без театра. Без угроз в голос. Только каблуки стучали ровно, как метроном.
Я закрыла дверь, подняла пакет, проверила содержимое. Вещи были. Серёжки — тоже. Но вместе с ними лежал ещё один предмет: копия моей регистрации, листок с какими-то выписанными от руки цифрами и фамилиями, и — самое мерзкое — ксерокопия первой страницы моего паспорта.
Я стояла в прихожей и чувствовала, как поднимается то самое вязкое отвращение. Значит, она не просто рылась в вещах. Она собирала информацию. Для чего? Для суда? Для давления? Для «поговорить» с работодателем? Она не умеет жить без рычага.
Я аккуратно сложила бумажки в отдельный файл, достала телефон и набрала участкового.
— Помните, вы говорили, что она может… — сказала я, когда он ответил. — Так вот. У меня тут копии моих документов, которые я не делала. Я хочу это тоже зафиксировать.
Он помолчал, потом устало сказал:
— Понял. Приезжайте завтра. И да… вы правильно сделали, что всё сохраняете.
Я положила трубку и вдруг поняла, что внутри у меня нет ни триумфа, ни облегчения. Только спокойная, злая ясность: эта история не про серёжки и не про халат. Это история про людей, которые считают чужую жизнь своим придатком.
Позже вечером пришло сообщение от Владимира. Короткое, как удар:
«Мама сказала, ты её унизила. Зачем ты так?»
Я посмотрела на экран и не ответила. Потому что что бы я ни написала, он всё равно начнёт с «мама сказала».
Я подошла к двери, проверила замок — новый, тугой, надёжный. И впервые за долгое время почувствовала, что в моём доме стало тише. Не потому что конфликт исчез, нет. А потому что я перестала играть по их правилам.
И да — я могла простить. Но забывать я больше не собиралась.
Отомстила