— Наследство моё, а не общее! — Юля сказала это так, будто рубанула по столу. — Не твоё, не “наше”, и уж точно не твоей мамы с Катей. Моё. Понял?
Максим даже не сразу нашёлся. Стоял в коридоре, в куртке, с пакетом из магазина, и глаза у него были такие, будто он не жену услышал, а какой-то запрет на привычную жизнь.
— Юль, ну ты чего заводишься… — пробормотал он. — Я же просто предложил…
— “Просто предложил” — это когда чай налить. А ты мне предлагаешь открыть кормушку для твоей родни.
— Это семья.
— Семья — это когда тебя не клюют каждый день. А меня клюют. И ты рядом стоишь и делаешь вид, что дождик капает.
С кухни донёсся знакомый голос — как будто в доме включили радио на одной и той же волне, которую никак не выключить.
— Юлечка, ты пришла? — свекровь выглянула в коридор, улыбка у неё была шире, чем нужно человеку. — Я тут супчик наварила, горяченький!
Юля сняла сапоги. Снег на подошве уже превратился в грязную воду и потёк по коврику. Январь в городе — это не зима, а вечная мокрая тряпка.
— Анна Ивановна, я не голодная, — сказала Юля ровно.
— Как не голодная? — свекровь тут же нахмурилась. — Ты с работы! Тебе надо поесть, а то совсем высохнешь. И вообще, у тебя лицо какое-то… недовольное.
Юля посмотрела на Максима: мол, видишь? Он отвёл глаза, как обычно, когда надо не молчать, а говорить.
Из комнаты выплыла Катя, сестра Максима, с телефоном в руке и с видом хозяйки квартиры, хотя у неё ключ был “на всякий случай” — и этот “всякий” случался через день.
— О, Юль, — протянула Катя. — Ты опять поздно. Я тебе звонила днём, ты не взяла.
— Я была на совещании.
— Ну да, конечно, — Катя криво усмехнулась. — Совещание важнее, чем семья.
Юля выдохнула через нос.
— Катя, если ты мне звонишь в рабочее время, это не значит, что я обязана бросить работу и отвечать.
— Макс, ты слышишь? — Катя повернулась к брату. — Она со мной так разговаривает.
Максим поставил пакет на тумбочку, будто это было самое важное действие в ситуации.
— Юль, ну не начинай, — сказал он устало. — Зачем ты так?
Юля почувствовала, как внутри у неё поднимается старое, вязкое. Три года брака — и каждый раз одно и то же: она виновата, потому что не улыбается тем, кто пришёл её учить жить.
— Я не “начинаю”. Я отвечаю, — сказала Юля. — Разница есть.
Анна Ивановна уже суетилась на кухне, как на сцене.
— Максимка, садись, я тебе сейчас налью, — щебетала она. — Ты же голодный, мой хороший.
Максим сразу стал другим: плечи мягче, голос теплее.
— Спасибо, мам. Я правда хочу поесть.
Юля стояла в дверях кухни и смотрела, как сын благодарит маму за кастрюлю, а жену не благодарил никогда — ни за ужин, ни за стирку, ни за то, что Юля тянула быт, пока Максим “устал”. И она вдруг поймала себя на мысли: если бы не бумага с печатью, они бы так и прожили всю жизнь — троём с мамой и Катей в голове Максима.
Юля прошла в комнату, села на край дивана и открыла ноутбук. Рабочий отчёт висел в полузакрытых вкладках, но буквы расплывались. Она слышала с кухни, как Катя рассказывает Максиму, какие шторы “надо бы поменять”, и как свекровь добавляет:
— Юлечка у нас такая… самостоятельная, но иногда ей нужен совет.
Юля усмехнулась: “Иногда”. Да каждый день.
Полгода назад всё выглядело не так остро. Юля ещё думала: “Ну, притрутся. Ну, привыкнут. Ну, у Максима мать одна”. Но потом свекровь стала приезжать без предупреждения третий раз за неделю, Катя стала не просто советовать, а контролировать: где Юля была, с кем, почему не ответила, почему купила себе что-то, а не “подумала о семье”.
И вот — весной — звонок нотариуса. Юля стояла в офисном коридоре, у окна, где люди курили и ругались на премии.
— Юлия Владимировна? Вам нужно подъехать для оформления наследства.
Юля сначала подумала, что это ошибка. Потом услышала имя тёти — Людмила Петровна — и у неё подогнулись колени.
— Когда… когда она…
— Две недели назад. Соболезную.
Юля приехала на следующий день. Нотариус открыла папку, говорила спокойно, будто речь о чужой жизни.
— Квартира в центре города, денежные средства на счетах… общая сумма около десяти миллионов.
Юля только и смогла выдавить:
— Я не знала…
— Она продала бизнес несколько лет назад, — пояснила нотариус. — Всё оформлено по завещанию.
Юля вышла на улицу и села на лавку. В телефоне нашла последнее сообщение от тёти: “Держись. Не давай себя ломать”. И заплакала так, что прохожие делали вид, будто её нет.
Максиму она сказала вечером, коротко:
— Умерла тётя. Оставила мне наследство.
Максим поднял глаза от телефона.
— Соболезную. Ну… это хорошо, наверное.
— “Хорошо” — это не то слово, — Юля тогда сказала тихо, но не стала спорить. Ей было не до него.
Она не назвала сумму. Не потому что жадная — потому что внутри что-то щёлкнуло: не говори. Но через неделю Анна Ивановна ворвалась в квартиру с сияющим лицом:
— Юленька! Я слышала! Поздравляю!
Юля замерла с кружкой в руке.
— Откуда вы узнали?
— Ой, да какая разница, — махнула рукой свекровь. — Главное, что у вас теперь такие возможности! Можно и квартиру побольше, и машину… и вообще, жить по-человечески.
Юля тогда впервые произнесла вслух:
— Это моё наследство.
Анна Ивановна улыбнулась ещё шире, и от этой улыбки Юле стало противно.
— Конечно, милая. Но ты же понимаешь: семья — одно целое. Надо думать обо всех.
“Обо всех”, — повторила Юля про себя. То есть о тех, кто её годами давил, а теперь нюхом почуял деньги.
Началось то, что Юля потом называла “ярмарка ласки”. Анна Ивановна стала приезжать почти каждый день, приносить еду, улыбаться, говорить “доченька”, Катя стала звонить мягким голосом и спрашивать: “Как ты?”, будто раньше ей было интересно.
Однажды Анна Ивановна сказала как бы между делом:
— У Кати сейчас тяжело. Может, поможешь? Ну так… тысяч пятьдесят.
Юля обернулась так резко, что у неё в шее хрустнуло.
— Пятьдесят — это “так”?
— Для тебя теперь это не деньги, — свекровь даже не смутилась. — У тебя же… ну… ты понимаешь.
— Откуда вы знаете сумму? — Юля подошла ближе.
Свекровь замялась на секунду, но тут же выбрала привычное: перевести стрелки.
— Максим сказал, — ответила она, будто это нормально.
Юля пошла на кухню, где Максим мыл руки, и спросила тихо, чтобы не устроить скандал на радость родне:
— Ты рассказал матери сумму?
Максим пожал плечами.
— А что такого? Это же моя мать.
— Это мои деньги, Максим. Моё дело.
— Юль, не накручивай, — сказал он раздражённо. — Всё равно узнают.
И в ту же субботу Юля пришла домой, а у неё на кухне сидели трое: свекровь, Катя и Максим. И вид был такой, будто уже всё решили — просто забыли пригласить главного человека.
— Юля, — Катя улыбнулась так, как улыбаются перед просьбой. — С такими деньгами приходит ответственность.
— Интересно, — Юля села напротив. — Какая?
— Ну… маме ремонт сделать, — начала Катя загибать пальцы. — Мне помочь с машиной. Максиму — на проект.
— На какой проект? — Юля посмотрела на мужа.
Максим кашлянул, отвёл глаза.
— Я давно хотел своё дело. Автосервис. Мне нужно… ну, миллиона три на старт.
Юля рассмеялась — не потому что смешно, а потому что иначе бы она закричала.
— То есть три года меня “воспитывали”, унижали, молчали, когда меня прижимали… а теперь у вас планы?
Анна Ивановна вспыхнула:
— Да никто тебя не унижал! Мы тебя учили быть нормальной женой!
— Нормальной для вас — это удобной, — сказала Юля. — Чтобы молчала и платила.
Максим вдруг поднял голову, и в его глазах было что-то новое — холодное.
— Юля, ты обязана делиться. Это справедливо.
— Справедливо? — Юля наклонилась вперёд. — Где была справедливость, когда я платила за квартиру, за продукты, за всё?
— Я работал! — вскочил Максим.
— И тратил на себя, — не отступила Юля. — На игрушки, на подарки маме и Кате. А на общее — ноль.
— Потому что у тебя зарплата больше! — выкрикнул он.
Юля посмотрела на него долго и спокойно.
— Вот ты и сказал правду. Ты решил, что если у меня больше, то я и обязана. А если у меня ещё больше — то вы все имеете право.
Анна Ивановна схватилась за сердце театрально:
— Мне плохо! Давление!
Катя тут же заплакала:
— Юля, ну помоги, мне правда тяжело…
— Тяжело — это когда есть нечего, — отрезала Юля. — А “хочу новое” — это не тяжело.
Она встала и пошла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать, открыла телефон и начала читать про раздел наследства. И увидела чёрным по белому: наследство — личная собственность.
Юля выдохнула, будто с плеч сняли мешок.
Через час Максим вошёл, сел рядом, попытался обнять.
— Прости. Мама просто…
— Твоя мама хочет мои деньги, — Юля отодвинулась. — Катя хочет мои деньги. И ты хочешь мои деньги.
— Да не хочу я! — вспыхнул Максим. — Я хочу, чтобы ты думала о семье!
— Я думала, — сказала Юля тихо. — Три года думала. Теперь думаю о себе.
И вот сейчас, в январе, когда в прихожей мокрые следы, а на кухне снова сидит его мать, Максим говорит своё “давай поделимся”, будто это очевидно.
— Юль, — он попытался взять её за руку. — Ну будь мудрее…
— Мудрее — это терпеть, пока меня доедают? — Юля вырвала руку. — Не, Максим. Я устала.
И тут Анна Ивановна громко, с кухни, как специально:
— Максимка, ну ты объясни ей… она же не понимает…
Юля развернулась и пошла на кухню. Максима аж передёрнуло: он понял, что сейчас будет.
— Анна Ивановна, — сказала Юля ровно, — вы всё слышали. Наследство моё. И я никому ничего не обязана.
— Как это “не обязана”? — свекровь расправила плечи. — Ты в семье живёшь!
— В семье я живу с мужем, — ответила Юля. — А вы — у нас в гостях. И гости себя так не ведут.
Катя вскинулась:
— Да ты вообще кто такая? Тебе Максим крышу дал!
Юля посмотрела на Максима.
— Скажи ей, — потребовала Катя. — Скажи, что она перегибает!
Максим молчал. И это молчание было хуже любых слов.
Юля кивнула сама себе: всё.
— Выход там, — сказала она и открыла дверь. — Все. Прямо сейчас.
Анна Ивановна вскочила:
— Ты нас выгоняешь?!
— Да, — ответила Юля. — Потому что мне надоело.
Катя прошипела:
— Ты одна останешься.
Юля посмотрела ей в глаза и вдруг сказала спокойно:
— Лучше одной, чем рядом с вами.
Родня ушла, громко, с обиженными вздохами, как будто это Юля у них что-то забрала. Максим остался. Ходил по квартире, хлопал дверями, нервничал.
Юля молча собрала документы, ноутбук, одежду.
Максим замер в дверях спальни:
— Ты что делаешь?
— Уезжаю, — сказала Юля.
— Куда?
— В гостиницу. А завтра — к юристу.
Максим побледнел:
— Ты… из-за денег?
— Не из-за денег, — Юля застегнула сумку. — Из-за того, что ты продал меня за них так быстро, что я даже не успела понять, где у нас была семья.
Максим шагнул, схватил её за руку.
— Юля, подожди. Давай поговорим нормально.
— Мы уже поговорили, — сказала Юля. — Ты всё сказал.
Она вышла в подъезд, вдохнула сырой воздух, вызвала такси. И пока лифт ехал вверх-вниз где-то в шахте, Юля понимала одно: самое неприятное начнётся дальше. Потому что они не отпустят просто так. Они привыкли брать. И сейчас начнут ломать.
И ровно в этот момент телефон завибрировал: сообщение от Максима. Короткое. Холодное.
“Поживём — увидим”.
— Ты думаешь, ты самая умная? — Максим сказал это тихо, но так, что у Юли внутри всё сжалось. — Думаешь, уйдёшь, и всё?
Юля стояла в холле гостиницы, у стойки, с сумкой на плече. Январский воздух влетал через дверь вместе с людьми: мокрые шапки, злые лица, торопливые шаги.
— Я ничего “не думаю”, — сказала она. — Я делаю.
— Ты семью рушишь.
— Семьи не было, Максим, — Юля посмотрела ему в глаза. — Была твоя мама, твоя сестра и ты, который молчит. А я была удобной.
Максим усмехнулся.
— Поговорим завтра.
— Завтра я буду у юриста, — ответила Юля. — И если ты начнёшь цирк — я буду отвечать по закону.
Он махнул рукой и ушёл, даже не попрощавшись. И Юля поймала себя на мысли: ему важнее выиграть, чем сохранить.
На следующий день у юриста было тесно и пахло кофе из автомата. Юля сидела на стуле и сжимала папку с документами так, будто её могли отобрать.
Юрист, женщина с усталым лицом, пролистала бумаги и сказала спокойно:
— Наследство — ваше личное. Разделу не подлежит.
Юля кивнула.
— Он будет давить.
— Будет, — согласилась юрист. — И родня будет. Но тут всё ясно.
Юля вышла на улицу — серый день, грязный снег на обочине, машины брызгают, люди ругаются. И всё равно ей стало легче: она не одна — на её стороне хоть что-то твёрдое.
Максим не стал тянуть. Через пару дней явился к ней в гостиницу — не один. С ним были Анна Ивановна и Катя. И даже какой-то дядька — “старший родственник”, которого Юля видела пару раз за жизнь.
Сели в лобби, как на заседание. Анна Ивановна сразу взяла тон начальницы:
— Юлия, мы пришли по-хорошему.
Юля усмехнулась:
— По-хорошему вы приходите, когда вам что-то надо.
— Не груби, — Катя тут же. — Мы же тебе добра желаем.
— Я не просила вашего добра.
Максим сидел молча, но взгляд у него был прямой, тяжёлый.
— Юля, — сказал он, — ты всё усложняешь. Давай нормально: покупаем квартиру, оформляем на нас двоих. Это честно.
— Честно? — Юля наклонилась вперёд. — Честно — это когда меня не унижают три года, а потом не лезут в мои деньги.
Анна Ивановна тут же вздохнула:
— Опять ты про свои обиды. Ты взрослая женщина, пора забыть.
— Забудьте вы, — сказала Юля. — Я помню. И помнить буду.
Дядька кашлянул, заговорил медленно, будто читает нравоучение:
— Закон законом, но совесть-то должна быть.
Юля посмотрела на него и тихо сказала:
— Совесть — это не когда к чужому тянутся.
Анна Ивановна резко повысила голос:
— Ты разрушила жизнь моему сыну!
— Ваш сын сам разрушил, — ответила Юля. — Он выбрал вас, а не жену.
Катя вспыхнула:
— Ты вообще неблагодарная! Тебя приняли!
— Приняли? — Юля усмехнулась. — Вы меня трогали, как грязь палкой, пока денег не было. А теперь “приняли”.
Максим наконец ударил по столу ладонью — не сильно, но достаточно, чтобы окружающие обернулись.
— Хватит! — сказал он. — Юля, если ты не согласишься, я пойду в суд.
— Иди, — спокойно ответила Юля. — Увидим, как ты там будешь рассказывать, что ты “планировал”, когда ты даже меня защитить не мог.
Анна Ивановна театрально схватилась за грудь:
— Мне плохо…
Юля даже не посмотрела.
— Вызовите врача, — сказала она холодно. — Только не меняйте тему.
Катя расплакалась на публику, громко:
— Юль, ну помоги… у меня всё плохо…
— Плохо — это когда нет выбора. А у тебя выбор есть: работать и жить по средствам, — ответила Юля.
— Да ты… — Катя задохнулась. — Ты…
— Я та, у которой вы решили отнять жизнь, — сказала Юля. — Но не получилось.
Максим встал.
— Тогда увидимся в суде, — бросил он.
Юля кивнула.
— Увидимся.
Суд был не драмой из кино, а обычной муторной процедурой. Юля сидела в зале, слушала, как Максим уверенно врёт: “мы вместе планировали”, “мы обсуждали”, “она действовала втайне”.
Юля смотрела на него и думала: как быстро человек становится чужим, когда видит деньги. Не потому что деньги меняют, а потому что подсвечивают.
Судья перелистала документы, подняла глаза:
— Наследство является личной собственностью. Иск отклонён.
Максим побледнел. Анна Ивановна шумно вдохнула, будто ей опять “плохо”. Катя смотрела в пол.
Юля встала и вышла, не сказав ни слова. И это было лучше любого монолога.
Через неделю Юля купила квартиру — светлую, просторную, на высоком этаже. Без мебели, голые стены, но это были её стены. Никто не мог прийти без предупреждения, никто не мог хлопать дверью, никто не мог садиться “во главе стола”.
Максим писал. Сначала злые сообщения: “ты пожалеешь”, “ты всё разрушила”. Потом — тише: “давай поговорим”. Потом — почти жалко: “я устал”.
Юля не отвечала.
Однажды, в конце января, уже ближе к ночи, раздался звонок с незнакомого номера.
— Алло?
— Юля… это Максим. Я с другого телефона.
— Что тебе нужно? — спросила она без приветствий.
Он вздохнул так, будто специально.
— Я хотел извиниться.
— За что именно? — Юля не смягчилась. — За то, что ты молчал, когда меня давили? Или за то, что ты первым побежал делить моё?
— За всё, — тихо сказал он. — Я… я понял.
— Поздно понял, — ответила Юля.
— Может, встретимся? Просто поговорим.
Юля подошла к окну. Внизу — мокрый двор, фонари, люди быстрые, злые. Январь не щадит никого.
— Нет, Максим.
— Юля…
— Нет, — повторила она. — Удачи.
Она отключила звонок и заблокировала номер. Постояла ещё минуту, потом пошла на кухню, включила чайник и вдруг подумала: впервые за долгое время в квартире тихо. Не “мертвая тишина”, а нормальная. Та, в которой можно жить.
Вечером Юля поехала за город — маленький домик, участок, деревья. Снег там был чище, воздух — резче. Она стояла на крыльце, слушала, как где-то вдалеке лает собака, и думала о тёте Люде. О её короткой фразе: “Не давай себя ломать”.
Юля улыбнулась — без радости напоказ, а как человек, который наконец перестал оправдываться.
— Ну что, — сказала она вслух сама себе. — Живём.
И в этом “живём” не было ни пафоса, ни мести. Было простое человеческое: я больше никому не должна быть удобной.
— Документы на дом переписаны на меня три месяца назад — заявила свекровь, когда мы вложили в ремонт все деньги