— Вы что, с ума сошли? — Ольга даже не повернулась от раковины, где полоскала кофейную гущу. Вода в кране журчала, за окном капало с крыши — весна в Подмосковье всегда начиналась с этой монотонной, слегка раздражающей мелодии. — Просто так отдать квартиру двадцатилетнему бездельнику? Да ещё и без нашего слова?
Голос свекрови, Галины Михайловны, прозвучал из столовой с привычной театральностью:
— Олечка, ну что ты сразу «с ума сошли»? Мы же всё обсудили с папой. Сашенька устраивается в жизни, у него девушка серьёзная, Людмила, бухгалтерия в «Газпроме», представляешь? Им жильё нужно. А нам на пятом этаже без лифта уже тяжело.
Ольга выключила воду. Вытерла руки о полотенце с вышитыми подсолнухами — подарок той самой свекрови на новоселье, три года назад. Тогда Галина Михайловна обнимала её крепко, шептала: «Наконец-то у моего мальчика свой угол». Угол оказался таунхаусом в коттеджном посёлке «Берёзовая роща», ипотеку по которой Ольга выплатила за пять лет досрочно, работая одновременно в двух дизайн-студиях. Максим тогда улыбался, гладил её по плечу: «Ты у меня молодец». А его мать уже тогда косилась на кухонный гарнитур из массива дуба: «Дороговато вышло, наверное?»
— Людмила из «Газпрома» живёт у родителей в Люберцах, — спокойно сказала Ольга, подходя к столу. — Я проверяла. В прошлую субботу Саша пил пиво на лавочке у «Пятёрочки» с пацанами из двора. Людмилы рядом не было. Зато был Витька-химик, помнишь? Тот, что три года назад поджёг гараж на даче у тёти Вали.
Галина Михайловна поджала губы. Её пальцы, унизанные перстнями с крупными камнями (поддельными, Ольга знала — настоящие остались в сейфе у неё дома), нервно теребили край скатерти.
— Ты всё преувеличиваешь. Мальчики так отдыхают. А квартира… квартира уже оформлена. Всё чисто, у нотариуса. Елена Анатольевна, моя подруга со школы, всё сделала как надо.
— То есть вы приехали не поговорить, — Ольга села напротив, положила ладони на стол, — а объявить fait accompli. И, конечно, сразу после этого — переезд к нам. Две спальни, гостиная, второй этаж. Удобно.
— Мы же семья! — Галина Михайловна расправила плечи, будто надевала невидимую мантию жертвенности. — Ты сама говорила: «Если что — всегда рядом». А мы теперь… одни. Саша молодой, ему свобода нужна. А мы старые. Тихие. Я даже готовить буду! Ты ж вечно на бегу — то совещания, то клиенты…
В этот момент в кухню вошёл Максим. В домашних штанах, с помятым лицом — видимо, пытался доспать на диване в гостиной. Он остановился в дверном проёме, потер лоб.
— Мам, ну что опять? Я же просил…
— Не «опять», Максимушка. Важное дело. Мы с папой решили — Саше квартиру отдаём. А сами… временно… у вас приютимся.
Максим посмотрел на Ольгу. Его взгляд был прозрачным, как у мальчишки, пойманного с чужой конфетой в кармане. Ольга знала этот взгляд. Восемь лет брака научили её читать мужа, как открытую книгу: он уже знал. Он знал заранее. И молчал.
— Временно — это сколько? — спросила Ольга, не отводя глаз от мужа.
— Ну… пока Саша не женится, — неуверенно предположила свекровь. — Год, два… Людмила же серьёзная девушка.
— А если не женится? Если снова «криптоинвестиции» или «кофейня с доставкой дронами»? Как в прошлый раз, когда мы триста тысяч «подкинули» на «офис», а он его таджикам сдал под ремонтную бригаду?
— Его подвели! — вспыхнул Максим. — Договор был, всё честно…
— Договор с кем? С Витькой-химиком? — Ольга встала. Не резко, не с драматизмом — просто встала, как встают, когда понимают: разговор окончен. — Вы сделали выбор. Квартиру — Саше. А нас… вы просто не спросили. Ни разу. Ни про деньги на ремонт таунхауса, ни про ипотеку, ни про то, что мы вообще хотим видеть вас под своей крышей.
— Да ты эгоистка! — сорвалась Галина Михайловна, и в её голосе зазвенела та самая сталь, которую Ольга слышала восемь лет — на свадьбе, когда свекровь шептала подругам: «Нашла, кому отца-алкоголика вспоминать»; когда Ольга родила дочку и Галина неделю не звонила — «не хочу мешать»; когда Максим устроился на хорошую работу, а мать тут же потребовала: «Помоги Саше — у него идея гениальная!»
— Возможно, — спокойно сказала Ольга. — Но я — не ваша дочь. И не ваша кормилица. Вы выбрали Сашу. Выбрали его «будущее». А мы с Максом — мы строили своё. Без вашей помощи. Без ваших советов. И без вашего права решать, кто и где будет жить под нашей крышей.
Галина Михайловна вскочила. Шаль, накинутая на спинку стула, соскользнула на пол. Она не подняла её.
— Я тебе этого не прощу! Я сына вырастила, от всего отказалась ради семьи, а ты… ты его от меня отнимаешь!
— Нет, мама, — тихо сказал Максим. — Это ты нас от себя оттолкнула.
Свекровь замерла. Посмотрела на сына так, будто видела его впервые. Потом — на Ольгу. В её глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Не гнев, не обида — именно страх. Ольга узнала это выражение: так смотрят люди, когда вдруг понимают, что манипуляции перестали работать.
— Вы думаете, мы без вас не выживем? — процедила Галина Михайловна. — У нас есть сбережения. И Саша… Саша нас не бросит.
Она вышла. Не хлопнув дверью — это было бы слишком театрально. Просто вышла, оставив за собой запах духов «Красная Москва» и холодный сквозняк от приоткрытой калитки.
Максим молчал. Стоял у окна, глядя, как мать садится в старую «Ладу» и уезжает, поднимая облачко пыли с гравийной дорожки.
— Ты знал, — сказала Ольга. Не вопрос. Констатация.
— Неделю назад сказала. Что решили… навести порядок.
— И ты промолчал.
— А что я должен был сказать? «Мам, не надо»? Она же… она же моя мать.
— А я — твоя жена. Восемь лет. Дочь у нас есть. Этот дом — наш. А ты стоял и молчал, пока твоя мать решала за нас все.
Максим не ответил. Просто ушёл наверх. Ольга осталась на кухне. Кофе в чашке остыл до комнатной температуры. Она допила его одним глотком — горький, как правда.
Неделя прошла в странной тишине. Не в той тишине, что бывает после ссоры — напряжённой, ожидаемой. А в тишине отчуждения. Максим возвращался с работы поздно, ел молча, уходил в кабинет под предлогом «срочных отчётов». Ольга не спорила. Она тоже молчала. По вечерам сидела на веранде с ноутбуком, листала документы по недвижимости, делала пометки в блокноте с цветочками — подарок дочери на 8 марта. Иногда ловила себя на мысли: «Что я делаю? Это же его мать. Его семья». Но тут же вспоминала: три года назад, когда у Макса диагностировали гастрит, Галина Михайловна привезла ему в больницу банку солёных огурцов — «чтобы сил набрался». А когда Ольга сломала ногу на горнолыжном курорте (подарок от Макса на годовщину), свекровь неделю не брала трубку: «Не хочу мешать вашему романтическому отдыху».
В пятницу вечером Ольга вернулась домой раньше обычного. Дочку забрала бабушка — её родная мать, тихая учительница литературы на пенсии, которая никогда не лезла в их жизнь, но всегда была рядом, когда нужно. Ольга поставила сумку на табуретку у входа, налила себе бокал белого — сухого, без сладости, как нравится ей, а не как «положено женщинам». Едва сделала глоток, как раздался звонок в дверь.
На пороге стояла Елена Анатольевна — та самая нотариус, подруга Галины Михайловны со школы. Сухощёкая, в строгом костюме-тройке, с сумкой-дипломатом, из которой торчал уголок папки.
— Ольга Игоревна, простите за вторжение. У меня к вам документы. От Галины Михайловны.
— Здравствуйте, Елена Анатольевна. Проходите.
— Нет, спасибо. Я на минуту. — Нотариус протянула плотный конверт цвета слоновой кости. — Договор дарения. С правом пожизненного проживания для Николая Степановича и Галины Михайловны. Но… есть нюанс.
Ольга взяла конверт. Весомый. С официальными штампами по краям.
— Какой нюанс?
— Право проживания аннулируется, если дарители «добровольно покидают жилплощадь на срок более трёх месяцев». Формулировка странная. Я сама удивилась. Обычно пишут «без права выселения». А тут… как будто специально оставили лазейку.
Ольга проводила нотариуса взглядом. Закрыла дверь. Села на скамеечку в прихожей — ту самую, где дочь рисовала фломастерами следы котёнка. Вскрыла конверт.
Документ был безупречен. Квартира на улице Академика Павлова, 45 кв. 67, передавалась в собственность Александра Николаевича Баранова. Родители сохраняли право проживания… до тех пор, пока сами не уедут дольше чем на три месяца. Подписи — чёткие, оттиски печатей — свежие. Но на последней странице, в углу, была приписка от руки Галины Михайловны: «Саша обещал — мы всегда будем дома. Он хороший сын».
Ольга перечитала фразу трижды. Потом отложила документы и пошла на кухню. Вылила вино в раковину. Включила кран — вода зашумела, смывая горечь.
Утром в субботу её разбудил голос Максима. Он разговаривал по телефону в саду — за открытым окном спальни. Ольга не вставала, лежала с закрытыми глазами, слушая обрывки:
— …зачем ты ей это дала?.. Она же не дура… Нет, мама, ты сама виновата… Я говорил — надо было по-честному… Что значит «так надо»?.. Он же тебя обманул, понимаешь?.. Ладно. Перезвоню.
Ольга встала. Спустилась вниз. Максим уже сидел за кухонным столом, пил кофе из кружки с надписью «Лучший папа». Выглядел уставшим.
— Ты знал про эту формулировку? Про три месяца?
Максим кивнул. Не глядя на неё.
— Она сказала — Саша настоял. Чтобы «была возможность сдать квартиру, если родители захотят отдохнуть на море». Мама поверила.
— А ты?
— Я… я думал, она шутит. Саша же… он же мой брат.
— Твой брат три года назад продал твою гитару «Фендер», которую дед подарил, за пять тысяч рублей. Ты неделю плакал. Помнишь?
Максим молчал. Потом тихо сказал:
— Он тогда был маленький.
— Ему было двадцать два.
Ольга подошла к окну. За стеклом — Саша. Стоял у калитки, прислонившись к старой «шестёрке». Курил. На руке — золотые часы с бриллиантовым ободком (подделка, но блестящая). Говорил по телефону, жестикулировал свободной рукой. Смеялся громко, фальшиво.
— Он к тебе приходил? — спросила Ольга.
— Вчера. Говорил, что… что мама согласилась пожить у них. В их новой квартире. В Люберцах.
— У Людмилы родителей?
— У них… у них своя съёмная. Однушка. На окраине.
Ольга кивнула. Всё встало на места. Саша получил квартиру. Выдавил родителей под предлогом «помощи». А через три месяца — выселение. По закону. По договору, который сам же и составил.
— Ты хочешь их спасти? — спросила она.
Максим поднял на неё глаза. В них была такая боль, что Ольге стало жаль его. Жаль этого большого, доброго мальчика, который до сих пор верил, что семья — это когда все любят друг друга безусловно.
— Я хочу… я хочу, чтобы всё было как раньше. Чтобы мама не плакала. Чтобы Саша… чтобы он стал нормальным.
— Этого не будет, Макс. Саша не станет нормальным. А мама… мама сама выбрала. Она выбрала иллюзию над правдой. Выбрала сына-мечту над сыном-реальностью. И над нами.
— Но они же без жилья останутся!
— Нет. Они останутся с выбором. С первым в жизни настоящим выбором. Им придётся жить с его последствиями.
Максим встал. Подошёл к ней. Положил руки на плечи.
— Ты жестокая.
— Нет. Я честная. А честность иногда кажется жестокостью тем, кто привык жить во лжи.
В понедельник утром Ольга позвонила Ирине — подруге со студенческих времён, юристу с двадцатилетним стажем и циничным взглядом на «семейные ценности».
— Ри, привет. Ситуация. Родители оформили дарственную на сына с лазейкой для выселения. Сын планирует воспользоваться. Нужно оспорить.
— Основания?
— Давление. Зависимое состояние. И… нотариус — подруга матери. Конфликт интересов налицо.
— Слабовато. Нужны доказательства давления.
— Есть аудиозапись. Мама Саши вчера звонила моей маме — плакала, жаловалась, что Саша «требует квартиру, угрожает, что бросит». Мама записала на диктофон — привычка учительская.
— Отлично. Ещё что?
— Свидетели. Соседи видели, как Саша орал на родителей в подъезде месяц назад. Требовал «документы быстрее оформить».
— Берём. Подавать будем?
— Да.
— Учти — это война. С роднёй. Макс выдержит?
Ольга посмотрела на мужа, сидящего за ноутбуком в гостиной. Он выглядел маленьким. Хрупким.
— Не знаю. Но если он выберет их… я его отпущу.
Через три дня к ним пришёл курьер. Повестка. Саша подал иск — о «воспрепятствовании пользованию недвижимостью» и «клевете». Требовал компенсацию морального вреда в размере пятисот тысяч рублей.
Максим читал документы, бледнея с каждой строкой.
— Он… он же понимает, что это бред?
— Понимает, — сказала Ольга. — Но ему нужно время. Чтобы родители уехали. Чтобы прошло три месяца. Тогда он их выселит — и мы уже ничего не сможем сделать.
— Что делать?
Ольга улыбнулась. Не губами — глазами. Той улыбкой, которую Максим видел редко: когда она закрывала крупный контракт или когда дочь впервые сказала «мама».
— Мы подаём встречный иск. На оспаривание дарственной. И заявление в палату нотариусов — о нарушении этики. Елена Анатольевна работает с риелторской конторой «Евро-Дом». Которая, между прочим, представляет интересы Саши по сдаче квартиры в аренду.
Максим сел. Выглядел так, будто его ударили.
— Ты хочешь… разрушить семью?
— Семья уже разрушена, Макс. Просто ты не хотел это видеть. Я лишь собираюсь показать всем зеркало. Чтобы посмотрели — и увидели себя настоящих.
— А если проиграем?
— Тогда они получат квартиру. И выселение родителей. А мы… мы начнём новую жизнь. Без иллюзий.
Максим долго молчал. Потом кивнул.
— Я с тобой.
Эти три слова прозвучали тяжелее любой клятвы.
Судебное заседание назначили на 14:20 в четверг. Ольга приехала за полчаса — проверила документы, выпила кофе из термоса (чёрный, без сахара). Максим появился за десять минут до начала — в строгом костюме, с папкой в руках. Выглядел так, будто не спал всю ночь.
В коридоре суда их встретила Галина Михайловна. В чёрном костюме, с сумочкой через плечо. Лицо — бледное, под глазами — тени. Рядом — Саша. В джинсах с дырками на коленях, в кроссовках без шнурков, с айфоном в руке. Ухмылялся.
— О, пришли! — громко сказал он. — Думали, испугаетесь? Зря. Документы железные.
— Ты знал про формулировку с тремя месяцами? — спросила Ольга.
Саша пожал плечами.
— Ну и что? Мама сама подписала. Сознательно. Не маленькая.
— Она плакала, когда подписывала, — тихо сказала Галина Михайловна. — Ты кричал… говорил, что если не подпишет — никогда не простишь.
Саша резко повернулся к матери.
— Ты чё несёшь? Я тихо говорил! Ты сама хотела!
— Я хотела, чтобы ты стал человеком, — прошептала Галина Михайловна. — А ты… ты стал торговцем.
Судья — пожилая женщина с седыми волосами, собранными в тугой узел, и усталыми глазами — выслушала все стороны. Ольга подала аудиозапись. Судья включила динамик. Голос Галины Михайловны, сквозь слёзы: «…он говорит — подпиши, мам, а то Людмила уйдёт… я же верю ему… он же сын…»
Саша сидел, откинувшись на спинку стула, закатив глаза. Но когда судья спросила его напрямую: «Вы оказывали давление на родителей?» — он замялся.
— Я… я просто объяснял. Что им же лучше будет. У Ольги дом большой… а у нас…
— У вас квартира, которую вы собирались сдать за сорок тысяч в месяц, — спокойно сказала судья, глядя в документы. — Согласно договору с агентством «Евро-Дом». Которое представляет интересы вашей… подруги Елены Анатольевны. Нотариуса, оформившего дарственную.
Саша покраснел. Галина Михайловна закрыла лицо руками.
— Я не знала… я думала, она просто помогает…
Судья долго молчала. Потом сказала:
— Дарственная признана недействительной. По причине оказания давления на дарителей и конфликта интересов нотариуса. Квартира возвращается Николаю Степановичу и Галине Михайловне. Иск Александра Баранова отклонён. С компенсацией судебных издержек в пользу ответчиков.
Саша вскочил.
— Вы что, с ума сошли?! Я подам апелляцию! Я…
— Можете, — сказала судья. — Но сначала верните родителям ключи от квартиры. Которые, как выяснилось, вы забрали три дня назад.
Саша исчез через неделю. Сказал родителям, что «уезжает на заработки в Казань». На самом деле — в Калининград, к новым «партнёрам» по крипто-схеме. Больше его не видели. Иногда Галина Михайловна получала от него сообщения: «Мам, срочно нужны пять тысяч на билет домой». Она пересылала. Потом плакала. Потом звонила Ольге.
— Прости меня, — говорила она в трубку. — Я думала… я думала, что семья — это когда всё прощаешь. А оказалось — семья это когда умеешь сказать «нет».
Ольга молчала. Не прощала. Но и не отталкивала.
Весной, когда снег окончательно сошёл и в саду распустились тюльпаны, к ним приехали родители Максима. Без приглашения — но и без ключей. Стояли у калитки, держась за руки. Николай Степанович — сгорбленный, седой. Галина Михайловна — без макияжа, в простом платье.
Ольга вышла на веранду. Не спешила открывать калитку.
— Мы не просим жить у вас, — сказала Галина Михайловна. — Мы… мы просто хотели сказать спасибо. Что не дали ему нас выгнать.
— Это не ради вас, — спокойно ответила Ольга. — Это ради правды.
— Знаю. — Галина Михайловна кивнула. — Но спасибо всё равно.
Она протянула пакет. Внутри — варенье из чёрной смородины. То самое, которое Ольга любила. Которое Галина Михайловна варила каждое лето — и всегда приносила им первыми.
Ольга взяла пакет. Кивнула.
Калитка осталась закрытой. Но не навсегда.
Вечером Максим вышел на веранду с двумя кружками чая. Сел рядом с Ольгой. Молчали, глядя на сад. На тюльпаны, на яблоню, которая вот-вот зацветёт.
— Мама звонила сегодня, — сказал он. — Сказала, что поняла кое-что.
— Что именно?
— Что любить — не значит отдавать всё. Иногда любить — значит сказать «нет». Даже если больно.
Ольга кивнула. Взяла его руку. Его пальцы были холодными.
— У нас теперь другая жизнь, — сказала она. — Без долгов перед роднёй. Но и без иллюзий.
— И без Саши.
— И без Саши.
Они сидели молча. За стеной — детская комната. Дочка спала, прижав к щеке мягкого зайца. В доме пахло ванилью — Ольга утром пекла кексы (не борщ, не пирог — просто кексы с шоколадной крошкой). За окном капало с крыши — весна входила в свои права, медленно и неотвратимо.
Максим вздохнул. Не тяжело — легко. Как будто сбросил груз, который таскал восемь лет.
— Ты была права, — сказал он. — С самого начала.
Ольга улыбнулась. Не губами — глазами. Той улыбкой, которую он любил больше всего.
— Я не была права. Я просто видела то, что ты не хотел видеть. Потому что любил их слишком сильно.
— А ты?
— Я люблю тебя. И дочку. И этот дом. Этого достаточно.
Максим кивнул. Сжал её руку.
За калиткой — пустая улица. Ни «Лады» свекрови, ни «шестёрки» Саши. Только тишина и капель. И где-то вдалеке — гудок поезда, уходящего из пригорода в город. Где-то там, за поворотом, начиналась другая жизнь. Для всех.
Ты у моего сына квартиру отобрала, а теперь меня выгоняешь? — свекровь сжала губы