— Ты только не сердись на меня, детонька… Я ведь как лучше хотела. Думала, выкручусь, потихоньку отдам с пенсии.
А оно вон как… как снежный ком покатилось.
Олеся посмотрела на бабушку — маленькую, ссутулившуюся, с лицом, похожим на печеное яблоко.
В глазах старушки застыл такой отчаянный, детский страх, что у Олеси перехватило дыхание.
— Ба, ты о чем? Какие кредиты? Ты же говорила, что на операцию из накоплений взяла. Что дедушка еще оставлял на «черный день».
— Нету накоплений, Лесенька. Давно нету. Еще когда дед болел, все под чистую выгребли.
Я тогда не хотела тебя расстраивать, ты ж только в аптеку устроилась, радовалась так…
Арина Родионовна всхлипнула.
— Когда тебя на скорой увезли, — продолжала бабушка, глотая слезы, — врач сказал: «Срочно надо. Пластину, лекарства, уход…».
А где мне взять? Я в один банк пошла — отказали, старая, говорят.
А в другом, в этом… маленьком, что на углу, дали. Сразу дали!
Сказали: «Бабуля, не переживай, все оформим».
Я и подписала.
— Сколько, ба? — безуспешно пытаясь сдержать дрожь, спросила Олеся.
— Сначала сто пятьдесят взяла, думала, ты выйдешь, поправишься, вместе отдадим. А ты все не выходила. Месяц, второй…
Проценты стали капать, страсти какие-то в письмах писать начали.
Я испугалась, Леся. Пошла в другой банк, чтобы тот закрыть.
А там еще дали. И карточку какую-то всучили, сказали — «на жизнь».
— И сколько в итоге? — Олеся потянулась к конверту.
— Там… — бабушка зажмурилась, — там почти пятьсот тысяч теперь, детонька. Суммы такие страшные…
Коллекторы звонить начали, грозятся квартиру отобрать. Я трубку не беру, боюсь.
У Олеси закружилась голова.
Полгода назад ее жизнь казалась понятной и предсказуемой: работа в аптеке через дорогу, тихие вечера с бабушкой, планы на лето.
А потом — резкая боль, носилки, белый потолок операционной и три месяца в казенных стенах.
Олеся сидела в своей комнате, перебирая бумаги.
Шрам после операции еще тянул, напоминая о себе тупой болью при каждом резком движении.
Пятьсот тысяч — для их городка, где средняя зарплата едва дотягивала до тридцати, это была запредельная сумма. Космическая просто.
— Леся, поешь хоть, остынет же, — Арина Родионовна робко заглянула в дверь, держа тарелку с сырниками. — Я вот… напекла.
— Не хочу я, ба, — Олеся откинулась на спинку стула. — Как же ты так… под такие проценты?
Ты хоть читала, что подписываешь?
— Так они ж улыбались так, детонька!
Девочка там сидела, вежливая такая, «бабушка» меня называла.
Сказала, что все для здоровья внучки. Я и верила.
Кто ж знал, что они на горе людском так наживаются?
Бабушка присела на край кровати, сложив руки на коленях.
— Ты на мать свою не похожа, Леська. Та бы и бровью не повела.
Как уехала тогда, в пять лет твоих, так и отрезало. Ни письма, ни звонка.
А ты у нас с дедом золотая росла.
Помнишь, как дед тебя на рыбалку брал?
— Помню, ба. Только сейчас не до рыбалки.
Олеся закрыла глаза. В памяти всплыл образ матери — размытый, почти стертый временем.
Высокая женщина в модном плаще, уходя, сказала:
— Я скоро вернусь, Олеся. Привезу тебе куклу с закрывающимися глазами.
Стоит ли говорить, что мать за все эти годы она ни разу ее не навестила?
Олеся тряхнула головой и глухо произнесла.
— Я сегодня в аптеку звонила. Марине Николаевне, заведующей.
— И что она? Место-то твое держат?
— Нет, ба. Три месяца меня не было, они уже девочку взяли, выпускницу.
Сказали: «Извини, Олеся, у нас бизнес, нам работать надо».
Пообещали, если кто уволится, свистнуть.
Но ты же знаешь — у нас в аптеках десятилетиями сидят.
Арина Родионовна прижала ладонь к губам.
— Господи… Это я виновата. Все я.
Если б не эти деньги, если б не моя глупость…
— Прекрати, — Олеся встала и подошла к бабушке, обняв ее за худые плечи. — Если бы не эти деньги, я бы сейчас, может, вообще в этой комнате не сидела.
Ты меня спасла. Просто способ выбрала… экстремальный.
— Что делать-то будем, Лесенька? — бабушка преданно заглянула ей в глаза. — Может, дачу продать? Ту, что за переездом?
— Ба, за ту дачу больше полтинника не дадут. Там забор завалился и крыша течет.
Нам эти деньги — как мертвому припарка.
Старушка согласно кивнула. И правда, много не дадут…
Следующая неделя прошла в лихорадочных попытках найти выход.
Олеся обходила все аптеки города, заглядывала в частные клиники и даже в ветеринарные пункты.
Везде качали головами — кризис, штат укомплектован.
Одним вечером в дверь затарабанили.
— Не открывай! — прошептала Арина Родионовна, выбегая из кухни. — Это они.
Опять звонили сегодня, говорили, придут оценивать имущество.
— Кто — они? Ба, успокойся. Мы в правовом государстве живем.
Олеся подошла к двери и посмотрела в глазок.
На площадке стояли двое мужчин в дешевых кожаных куртках.
Один из них методично вдавливал кнопку звонка.
— Кто там? — спросила Олеся через дверь.
— Служба взыскания, — донесся басовитый голос. — Арина Родионовна здесь проживает?
У нас вопрос по просроченной задолженности.
— Она не может сейчас говорить, — Олеся чувствовала, как дрожат колени. — Оставьте уведомление в почтовом ящике.
Мы свяжемся с банком сами.
— Девушка, мы уже месяц ждем, когда вы «свяжетесь», — рявкнул второй. — Передайте бабуле, что шутки кончились. Сумма растет каждый день.
Проще сейчас договориться, чем потом с приставами мебель грузить.
Мы через три дня вернемся. Пусть деньги готовит или документы на квартиру.
Топот шагов на лестнице затих через минуту.
Старушка аккуратно опустилась на пуф у двери.
— Документы на квартиру… — шептала она. — Это же дед еще получал. От завода.
Как же мы без жилья-то, Леся? Куда мы? Под мост?
— Никто никуда не уйдет, ба. Слышишь?
Я завтра поеду в город, в областной центр. Там юристы есть, антиколлекторы.
Может, банкротство оформим.
— Банкротство? — бабушка подняла голову. — Это как же? Это ж позор какой, Леся. На всю улицу ославят, что мы нищие.
— Ба, позор — это когда в долгах по уши и в глаза людям смотреть боишься.
А законный выход — это не позор.
Поездка в область не принесла утешения.
Юрист, молодой парень в слишком просторном для его комплекции пиджаке, долго листал копии договоров, цокая языком.
— Плохо дело, Олеся Александровна.
Ваша бабушка умудрилась взять микрозаймы — она не в банки обращалась.
Тут проценты — триста в год.
Банкротство физлица возможно, но процедура стоит денег.
Сама процедура — тысяч сто.
Имущество опишут, дачу вашу точно заберут. Квартиру — вряд ли, если она единственная, но нервы помотают.
— А других вариантов нет? Реструктуризация?
— Им это невыгодно. Им проще натравить вышибал и выжать из вас все до копейки.
Мой совет — ищите крупную сумму, гасите тело кредита, а по процентам будем судиться.
Но где вы возьмете полмиллиона прямо сейчас?
Олеся вышла из юридической консультации на шумную улицу.
Город жил своей жизнью: люди спешили по делам, смеялись, пили кофе в открытых кафе.
А у нее в кармане было триста рублей на обратный билет.
Она присела на скамейку в парке и вытащила телефон.
В списке контактов было немного имен. Подруги из училища, бывшие коллеги…
И одно имя, которое она не решалась набрать годами. «Мама».
Номер был старый, международный, записанный когда-то со слов бабушки.
— Она не поможет, — пронеслось в голове. — Зачем мы ей?
Палец завис над экраном. А потом Олеся убрала телефон.
Гордость? Нет, скорее понимание, что чужой человек, живущий где-то в Испании или Италии, не станет решать проблемы тридцатипятилетней дочери, которую оставил в прошлой жизни.
Дома ее ждал сюрприз. На кухне сидела бабушка, а перед ней лежала стопка старых писем и какая-то шкатулка.
— Леся, ты присаживайся, — Арина Родионовна выглядела странно спокойной. — Я тут подумала… Раз такое дело, раз я все испортила…
— Ба, ты о чем?
— Помнишь, я говорила, что мать твоя ничего не оставила?
Олеся кивнула.
— Солгала я. Оставила она. Перед самым отъездом конверт деду в руки сунула.
Сказала: «Это Олесе на свадьбу или на крайний случай. Раньше не открывайте».
Дед уперся — не возьму, мол, подачки твои.
А я втихаря забрала. Спрятала в шкатулку, за икону. И забыла, Леся. Ей-богу, забыла!
Столько лет прошло, столько бед. А тут как током ударило.
Бабушка дрожащими пальцами открыла шкатулку.
Внутри, завернутые в пожелтевшую салфетку, лежали банкноты.
Не рубли.
А под ними — несколько золотых украшений: тяжелая цепь и кольцо с крупным камнем.
— Я не знаю, сколько тут, — прошептала бабушка. — Но дед говорил, она у своего этого… ха..ха…ля выпросила.
Леся, может, хватит?
— Ба, марки уже не ходят, — Олеся вздохнула. — Их менять надо в специальном месте, и не факт, что примут.
А золото… Золото мы сдадим.
Но этого все равно мало, ба. Здесь дай бог на пятьдесят тысяч потянет.
Арина Родионовна снова поникла.
— Опять не хватает… Что ж мы за люди такие проклятые?
— Мы не проклятые, ба. Мы просто честные. А честным сейчас трудно.
Утром она не стала ждать звонка из аптек.
Она оделась, привела себя в порядок — насколько это было возможно после трех месяцев болезни — и отправилась к мэру города.
Точнее, к главе администрации, которого знала лично еще с тех пор, как лечила его тещу от затяжного бронхита.
— Алексей Петрович, мне не подачки нужны, — сказала она, сидя в его кабинете. — Мне работа нужна.
И защита от этих… в кожаных куртках.
Мэр, грузный мужчина, долго крутил в руках ручку.
— Олеся, ты пойми, я не могу банкам запретить долги собирать.
Но то, что к тебе эти тихари ходят — это беспредел.
Заявление в полицию пиши, я участковому звякну, чтоб присмотрел за твоим адресом.
А по работе… У нас в муниципальной аптеке вакансия открывается.
Старая заведующая на пенсию уходит. Зарплата там побольше, чем у частников, и соцпакет.
Но полмиллиона… Ты же понимаешь, это годами отдавать.
— Я буду отдавать, Алексей Петрович. Каждую копейку.
Мне главное — чтобы бабушку не трогали. Чтобы она в своей кровати спала спокойно.
Домой она возвращалась почти бегом.
В голове складывался план: золото сдать, дачу все-таки выставить на продажу хоть за бесценок, взять справку с новой работы и идти в банки требовать реструктуризацию.
С официальной белой зарплаты она будет платить сама. Она справится…
– Мама, давай квартирами поменяемся