— Ты хоть понимаешь, как ты выглядишь? Как забор, который раскрасили хулиганы! — Лида прислонилась спиной к обшарпанному косяку кухонной двери, глядя на дочь. — Эти железки в носу, в ушах…
У тебя там скоро живого места не останется. Тебе двадцать лет, Маша!
Мария, не оборачиваясь, продолжала заталкивать джинсы в старый рюкзак. На её предплечье красовался огромный черный ворон, короткий ежик обесцвеченных волос делал её похожей на ершистого птенца, который готов клюнуть любого, кто протянет руку.
— Я в институт поехала, — отрезала Маша, резко затягивая шнурок. — А вот ты тут остаешься. Со своими вечными жалобами.
Тебе не нравятся мои тату? А мне не нравится твоя жизнь, мам. Ты же как привидение! Ходишь, бубнишь, вечно кем-то недовольна.
То бабушка не так дышит, то отец опять лыка не вяжет.
Надоело!
— Я тащу всё на себе! — Лида сорвалась на крик. — Твой отец пропил последний ум, а я… я мать свою на руках ношу, которая меня в упор не видит!
Ты хоть раз спросила, как я себя чувствую?
Маша выпрямилась и наконец посмотрела на мать.
— А ты меня спрашивала? Когда я в школе плакала из-за того, что папаша опять под дверью валялся, ты что делала? Ты полы терла.
Ты всегда что-то трешь, моешь, чистишь. Ты думаешь, если в доме будет чисто, то и в жизни порядок настанет?
Нет, мам. И я отсюда уезжаю, чтобы не стать такой же, как ты!
Она подхватила рюкзак и пошла к выходу, задев мать плечом.
Начался очередной день «сурка» — Лида, проснувшись, сразу пошла в комнату к матери.
Та уже не спала, сидела на краю кровати, глядя в окно мутными глазами. В её руках была старая пуговица, которую она увлеченно крутила между пальцами.
— Мам, завтракать пора, — тихо сказала Лида, подходя ближе. — Я кашу сварила. Твою любимую, овсяную.
Ста..руха медленно повернула голову.
— Олечка? Это ты, Оля?
— Нет, мам. Я Лида. Дочь твоя. Оля — это твоя сестра, которой уже двадцать лет как нет на свете.
— Лида… — мать нахмурилась, пытаясь поймать ускользающую мысль. — Какая Лида? У меня нет никакой Лиды.
У меня хозяйство. Корову надо подоить, огурцы в парнике сгорят. Ты зачем здесь сидишь? Иди в огород, лентяйка.
Лида почувствовала знакомый холод в груди. Этот холод сопровождал её всю жизнь.
Сорок лет она была «лентяйкой», «обузой» или просто пустым местом.
Она помнила себя десятилетней: мать вечно пропадала на работе или в бесконечных грядках — у них был огромный огород.
Соседские девчонки бегали на речку, а Лида стояла в позе буквы «г» среди капусты все лето.
— Мам, мне плохо, — сказала она как-то вечером, когда в школе начались проблемы с учителями. — Меня в классе обзывают. Можно я с тобой поговорю?
Мать даже не повернулась.
— Заняться нечем, кроме как яз..ыком махать? Вон, иди картошку перебери в подвале, сразу все пройдет!
У меня спина отваливается, а она со своими глупостями лезет!
Лида тогда ушла в подвал, долго сидела на перевернутом ящике и шепотом рассказывала картофелинам о своих обидах.
Тогда она и решила: как только исполнится семнадцать, она уйдет. Куда угодно, только подальше отсюда.
В семнадцать она и правда ушла. К взрослому мужчине. Он был в два раза ее старше и обещал, что теперь у неё будет всё, а она верила.
Лиде просто хотелось, чтобы кто-то обнял её после тяжелого дня, чтобы кто-то сказал:
— Ты мне нужна. Я тебя люблю.
Когда Лида поняла, что беременна, счастье рухнуло.
— Ты чего удумала? — орал он. — Нам тут пеленок только не хватало! У меня работа, у меня планы на жизнь другие! Либо решай этот вопрос, либо собирай шмотки.
И Лида поехала домой. Она-то надеялась, что мать поймет, пожалеет, утешит — мать же всё-таки… А она даже на порог ее не пустила.
— Притащила в подоле? Вот и расти сама! И не надейся, что я буду этого на гул…ыша кормить.
Ушла к мужику — вот и разбирайся. Мне позор на всё село не нужен! У меня огород не полот, а она с пузом приперлась.
Беременность Лида прервала, вернулась к Гене. Потом через полгода — второй раз на прерывание пошла, потом — еще.
Геннадий не думал о защите, а Лида была слишком запугана и одинока, чтобы настаивать.
А в девятнадцать она вернулась в родительский дом. Просто потому, что идти было больше некуда — Гена нашел себе «помоложе и потише».
Мать приняла её молча и тут же сунула в руки тяпку.
— Будешь работать — будешь есть, — вот и всё, что она услышала.
Потом появился Семен. Он был добрым, когда не употреблял свою «горькую». Он тоже обещал золотые горы, и Лида снова поверила — ей просто отчаянно хотелось тепла.
В двадцать она родила Машу. Сама. Без единого совета от матери, без единой копейки помощи.
Родительницу она тогда забрала к себе, в квартиру мужа — той жить негде было, дом сгорел.
Мать уже после выписки заглянула в комнату к новорожденной, скривилась от детского крика и сказала:
— Ну, теперь узнаешь, почем фунт лиха. Сама кашу заварила, сама и расхлебывай.
Лида и расхлебывала. Десять лет она тянула Семена, который постепенно превращался в подобие человека — он начал пить, потерял работу, потом начал выносить из дома вещи.
Мать наблюдала за этим со стороны.
— Видела я, как твой вчера под забором валялся, — говорила она за обедом, прихлебывая суп. — Вся в меня пошла. Такая же бесхребетная. Выбрала себе ярмо на шею.
— Я хотя бы пытаюсь спасти семью! — кричала Лида.
— Кого ты спасаешь? Соню эту свою? — мать специально коверкала имя внучки. — Девчонка растет как бурьян. Помяни мое слово — еще наплачешься.
Лида тряхнула головой, отгоняя воспоминания, вздохнула и поднесла ложку с кашей к губам матери.
— Ешь, мам. Нужно силы поддерживать.
Мать послушно открыла рот, но тут же выплюнула кашу на чистую ночную сорочку.
— Гадость! — выкрикнула она с неожиданной силой. — Отравить меня хочешь? Где мои ключи от сарая? Опять всё украли! Ты воровка! Я тебя насквозь вижу!
Лида молча взяла салфетку и начала вытирать подбородок матери. Она не злилась. Злость — это чувство, которое требует энергии, а у Лиды ее не было.
Закончив с завтраком, Лида пошла на кухню, чтобы помыть посуду. В коридоре стоял стойкий запах перегара — Семен, который только формально числился бывшим мужем, но до сих пор не выселялся из их общей квартиры (делить-то особо было нечего, а выгнать его на улицу Лиде не позволяли остатки совести), сидел на табуретке в прихожей.
Его голова бессильно свисала на грудь, из нагрудного кармана куртки торчало горлышко бутылки.
— Лид… — прохрипел он, пытаясь сфокусировать взгляд. — Дай… дай сотню. Трубы горят.
— Уходи в свою комнату, Семен, — сухо ответила она, не глядя на него. — Денег нет. Всё ушло на лекарства маме.
— Вечно ты… с этой ста..рухой… — он попытался встать, но ноги подкосились, и он мешком рухнул обратно на табуретку. — Она тебя всю жизнь… в грош не ставила. А ты перед ней… на задних лапках. Тьфу.
— Иди спать, — повторила Лида. — Завтра приедет Маша за остальными вещами. Чтобы она тебя в таком виде не видела.
— Машка… — Семен криво усмехнулся. — Машка в тебя пошла. Упрямая. Только она… она умнее. Она сбежала. А ты тут… дог..нива.ешь. Вместе с этой…
Он не договорил и забылся тяжелым сном прямо в прихожей. Лида смотрела на него и чувствовала брезгливость, смешанную с какой-то странной жалостью. Этот человек когда-то был её надеждой. А теперь…
Маша приехала на следующий день к вечеру. И сразу прошла к бабушке. Лида стояла в дверях и наблюдала, как Маша присела на край кровати, взяла ста..руху за руку.
— Привет, ба. Узнаешь?
Мать Лиды посмотрела на внучку. На мгновение в её глазах что-то мелькнуло понимание.
— Красивая… — прошептала она. — Волосы… где твои косы, девочка?
— Срезала, ба. В городе косы не носят, — Маша улыбнулась. Это была первая теплая улыбка, которую Лида видела за долгое время. — Я уезжаю совсем. Буду учиться на дизайнера.
Мать вдруг вцепилась в руку Маши своими сухими пальцами.
— Уезжай. Беги отсюда. Тут земля проклятая. Тут женщины только плачут и огород пашут. Беги, пока молодая. Не будь как она…
Она кивнула в сторону Лиды. Мать, даже лишившись рассудка, находила способ ударить по больному.
Маша обернулась.
— Мам, — тихо сказала дочь. — Пойдем на кухню. Поговорим.
Некоторое время сидели молча.
— Я видела отца, — наконец сказала Маша, вертя в руках кольцо, снятое с пальца. — Он совсем плохой.
Мам, ты понимаешь, что он просто тебя ест? Каждый день по кусочку. И бабушка ест. Зачем ты с ними живешь?
— Это мой долг, Маш. Мать меня вырастила… А Семен… он отец тебе.
— Нет, — Маша резко хлопнула ладонью по столу. — Долг — это когда ты отдаешь то, что получил ранее.
А что ты получила? Безразличие? Попреки? Аборты? Я знаю про них, мам — бабушка как-то проговорилась, когда еще соображала.
Она гордилась тем, что не помогла тебе. Говорила, что это «закаляет характер».
Лида закрыла лицо руками.
— Она старая, Маш. Больная, немощная женщина…
— Она всегда была такой, — отрезала дочь. — Просто сейчас у неё есть оправдание — диагноз.
А у тебя какое оправдание? Почему ты позволяешь этому… существу в соседней комнате пить твою кр..вь?
В этот момент в коридоре послышался грохот — Семен попытался выйти из своей спальни и опять задел вешалку. Маша посмотрела на мать.
— Мам, я нашла хороший вариант в городе. Есть хороший пансионат для таких, как бабушка. Там уход, врачи.
У тебя есть её пенсия, квартиру эту можно сдать или продать.
Отца — в реабилитационный центр, принудительно. Я всё узнала.
Лида смотрела на дочь и не узнавала её. Где та дерзкая девчонка с кольцом в носу? Перед ней стояла взрослая, решительная женщина.
— Я не смогу… — прошептала Лида. — Что люди скажут? Мать — в приют?
— Люди всегда что-то говорят, — Маша подошла и впервые за много лет обняла мать. — Хватит быть нужной всем, кроме себя.
Бабушка никогда тебя не любила. Она любила свой огород и свои правила.
Дай ей дожить так, как она хочет — под присмотром профессионалов.
А себе дай подышать.
Лида стояла на перроне большого вокзала. В её руках была небольшая дорожная сумка. Семен съехал.
После того как Маша вызвала полицию и заставила отца подписать на нее дарственную, он вдруг быстро нашел какую-то женщину в соседнем селе — такую же любительницу «горькой», и исчез из жизни жены и дочки, прихватив только свои грязные вещи и старый телевизор.
Мать Лиды определили в специализированный центр. Там было чисто, светло, и врачи говорили, что в её состоянии это лучший вариант.
Когда Лида навещала её в последний раз, мать даже не посмотрела на неё. Она была увлечена новой пуговицей — яркой, красной, которую ей дала медсестра.
Через несколько минут за ней приедет дочь. Маша звонила недавно, сказала, что немного опаздывает. У Лиды начиналась новая жизнь в большом городе. Тут, оказывается, даже дышится иначе…
Богатый родственник