— Ты вообще помнишь, чья это квартира, или тебе мама уже объяснила, что теперь «общая»? — Ольга сказала это не громко, но так, что Андрей вздрогнул и сразу посмотрел в сторону кухни, будто там стоял светофор: красный — молчи, зелёный — поддакивай.
Андрей сделал то, что умел лучше всего: изобразил усталого миротворца.
— Оля, ну не начинай… Ты опять на взводе.
— «Опять»? — она усмехнулась. — Слушай, я пришла с работы, я в коридоре ещё обувь не сняла, а у меня уже ощущение, что я у себя дома — временно. Как в квартире посуточно: жить можно, спорить нельзя.
Из кухни донёсся голос Нины Петровны — мягкий, сладкий, с тем самым подтекстом, от которого хочется вымыть уши кипятком.
— Олечка, ты в магазин загляни, купи нормальные салфетки, а не эти… тонкие. И хлеб другой возьми, не этот «воздушный». Он не насыщает.
Ольга медленно вдохнула, посмотрела на Андрея и поймала себя на мысли: вот именно так и начинается конец — не с измен и не с драки, а с салфеток. С чужой уверенности, что тебе можно указывать в твоём же доме, и с твоего мужа, который делает вид, что не слышит.
— Я не пойду ни в какой магазин, — сказала Ольга так же ровно. — Я пришла домой. Отдыхать.
— Ну вот, — Андрей развёл руками, как будто она отказывается спасать мир. — Мама попросила по-человечески…
— По-человечески — это когда просят, а не командуют, — отрезала Ольга. — И вообще, почему «мама попросила», а ты это мне пересказываешь как приказ?
Он открыл рот, закрыл. Ничего не придумал. У него в голове будто было две кнопки: «мама права» и «Оля перегибает». Третьей — «я муж и я решаю» — не предусмотрели при сборке.
Ольга скинула сумку на тумбу и, не снимая куртки, прошла в кухню.
Нина Петровна стояла у стола, пересыпала крупу из пакета в банку, как будто ведёт хозяйство на телешоу. На лице — спокойная хозяйская уверенность: это мой быт, мой порядок, вы тут просто живёте.
— Нина Петровна, — Ольга произнесла вежливо, но с сухим холодком, — вы в курсе, что у нас в доме взрослые люди? Мы сами решаем, какой хлеб покупать.
— Ой, ну конечно, — свекровь улыбнулась так, будто Ольга сказала что-то смешное. — Просто я забочусь. А вы молодые, у вас ветер в голове. Ты вон работаешь, устаёшь, тебе не до быта. Я и помогаю.
— Помогаете? — Ольга оглядела кухню. — Я вчера час искала сахар. Он был не там, где всегда.
— Я переставила, — спокойно призналась Нина Петровна. — Там логичнее. Ты же видишь, как удобно: всё по категориям. Я порядок люблю.
Ольга повернулась к Андрею.
— Ты слышишь? «Я переставила». Я. Удобно. Логичнее. Будто меня тут нет.
Андрей нервно потер нос.
— Оль, это мелочи…
— Мелочи? — она подняла брови. — Тогда почему эти «мелочи» касаются только моих вещей и только моего выбора?
Нина Петровна продолжала в том же тоне, будто разговаривала с упрямым подростком:
— Олечка, не заводись. Ты же умная девочка, должна понимать: семья — это когда не каждый сам по себе.
Ольга в этот момент услышала внутри себя голос отца — Павла Сергеевича, бывшего военного, который никогда не говорил много, но попадал точно: «Если тебя дома не уважают, это уже не дом». Раньше она воспринимала это как суровую философию. Теперь — как инструкцию по выживанию.
Если бы кто-то рассказал Ольге год назад, что её жизнь превратится в тихий бытовой кошмар с ежедневными замечаниями и чужими руками в её шкафах, она бы рассмеялась. У неё всё было более-менее ровно: квартира от родителей, работа в турфирме — не мечта, но стабильная, клиенты раздражают, но кормят. Хотелось обычного: без драм, без «проверок на прочность», без людей, которые приходят в твою жизнь и ведут себя так, будто имеют на неё права.
А потом появился Андрей.
Они познакомились на вечеринке у общей подруги. Он подошёл легко, уверенно, будто уже знал, что ему не откажут, и с улыбкой бросил:
— Ну что, путешественница, куда тебя унесёт в следующий раз? Давай угадаю: море, самолёт и ты без телефона?
— Почти, — Ольга улыбнулась. — Только без «ты» и «мы». Я вообще-то люблю одна.
— Тогда мне придётся стать тем, кого ты захочешь взять с собой, — сказал он так, будто это не самоуверенность, а комплимент.
Он был из тех мужчин, которые умеют быть удобными: умеют слушать, когда нужно, умеют шутить, умеют держать руку на спинке стула так, чтобы тебе казалось — ты под защитой. Через полгода они расписались.
И почти сразу после регистрации Андрей начал говорить о маме.
— Оль, — сказал он однажды за чаем, будто между делом, — маме сложно одной. Может, она поживёт у нас какое-то время?
— «Какое-то» — это сколько? — Ольга тогда ещё пыталась разговаривать спокойно, по-взрослому. — У неё же своя квартира.
— Да, но там соседи сверху шумят, — Андрей старательно изображал заботу. — Ремонт, трубы, постоянный грохот. А мама в возрасте…
— Твоя мама младше моей, — заметила Ольга.
Он сделал вид, что не услышал. Так у него часто: неудобные факты проходят мимо, как рекламные листовки — не для него.
Через неделю Нина Петровна въехала. Не одна — с баулами, пакетами, контейнерами, банками и выражением лица «я спасаю вас от хаоса». В коридоре она огляделась и сразу вынесла вердикт:
— Ну… жить можно. Хотя, конечно, переделывать тут надо почти всё.
Ольга тогда ещё не поняла, что это было не мнение. Это была заявка на власть.
С первого же дня квартира перестала быть «их». Она стала «её» — Нины Петровны. И это происходило не одним большим скандалом, а сотней мелких движений: убрать, переставить, «я так привыкла», «я лучше знаю».
На третий день свекровь взяла Ольгину вазу — подарок от подруги, простую, но любимую, — покрутила в руках и сказала:
— Я её поставлю у себя. Там свет лучше. Тут она теряется.
— Это моя вещь, — Ольга попыталась улыбнуться.
— Ну и что? — Нина Петровна пожала плечами. — Мы же одна семья.
Ваза исчезла. Потом исчезла любимая кружка. Потом полотенца начали «переезжать». Ольга спрашивала — отвечали тем же тоном: да ладно, не трагедия, я просто у себя оставлю.
Андрей в эти моменты превращался в живую надпись «не усложняй».
— Оль, ну это же мама. Ей так удобно.
Удобно. Это слово стало оправданием всему. Как универсальная отмычка. Удобно — значит можно.
Первый крупный разговор случился через месяц, когда Ольга в очередной раз не нашла обычных вещей на месте и поняла, что уже не ориентируется в собственной кухне.
— Андрей, — сказала она вечером, закрыв ноутбук, — нам надо нормально поговорить. Без твоего «ты преувеличиваешь».
— Господи… — он сел на диван с видом человека, которого сейчас будут пытать. — Опять?
— Да, опять. Потому что в нашей квартире всё решает твоя мама. Я даже продукты не могу купить без комментариев.
— Она просто заботится.
— Она не заботится. Она контролирует, — Ольга говорила всё резче. — Сегодня она стояла у кассы и пересчитывала, сколько я потратила. Это нормально?
— Ну она старой закалки…
— Андрей, — Ольга наклонилась к нему, — старой закалки были и уважение, и такт. А не это. Это не «закалка». Это привычка командовать.
Он попытался уйти в любимое:
— Ты на эмоциях.
— Я на реальности, — отрезала Ольга.
И ровно в этот момент из кухни раздалось:
— Олечка, я посмотрела твои кастрюли — половину надо выбросить. Они вредные. В них нельзя готовить.
Ольга на секунду закрыла глаза.
— Слышишь? — она посмотрела на Андрея. — «Нельзя». У меня дома. Мне. Нельзя.
Андрей встал, пошёл на кухню и сказал так, будто извиняется, но не слишком:
— Мам, ну… может, не надо так резко?
— Надо, сынок, — сладко ответила Нина Петровна. — Ты же понимаешь, как женщина должна вести хозяйство. А у Оли… ну, опыта нет. Она на работе, ей не до дома.
Ольга вошла в кухню и встала в дверях.
— А у меня, значит, «опыта нет»? — спросила она.
Нина Петровна улыбнулась невинно.
— Олечка, я же не обижаю. Я просто говорю, как лучше. Ты молодая, всё ещё впереди.
Ольга усмехнулась.
— Впереди у меня, похоже, только ваша проверка всего, что я делаю.
Свекровь вздохнула театрально:
— Ну какие мы нежные…
— Нина Петровна, — Ольга перестала улыбаться, — вы живёте в чужой квартире. И ведёте себя так, будто это ваш дом.
Нина Петровна резко замолчала. И вот тут появилась новая интонация — не сладкая, а холодная, деловая.
— Вот и заговорила, — произнесла она. — Значит, всё упирается в квартиру?
— Не в квартиру, — Ольга поправила. — В уважение. Но да, если вам нужно проще: квартира моя. И правила здесь тоже должны быть мои, а не ваши.
Андрей стоял между ними, нервный, будто пытается удержать двух людей на одном стуле.
— Девочки, ну хватит…
Ольга повернулась к нему.
— Девочки? — переспросила она. — Ты серьёзно сейчас? Ты меня с мамой своей в одну категорию записал?
Андрей поморщился:
— Оль, ты просто вспыхнула.
— Я не вспыхнула. Я терпела. Я молчала, когда мебель переставляли без меня. Я промолчала, когда вы без меня решили сделать ремонт на кухне. Но теперь… теперь мне надо понимать: ты со мной или ты с мамой?
И вот это «ремонт» стало точкой, где у Ольги внутри что-то щёлкнуло.
Потому что неделю назад Нина Петровна без предупреждения вызвала рабочих. Ольга пришла домой и увидела в кухне чужие ботинки, пыль, инструменты, шум. Она стояла с пакетами и не сразу смогла сказать хоть слово.
— Мы с Андрюшей решили, что так лучше, — перекрикивая дрель, объяснила Нина Петровна. — Обои у вас… ну, мягко говоря. И плитка неактуальная.
— Мы решили? — Ольга тогда едва не уронила ключи. — Кто «мы»?
Андрей вечером сказал ровно то, что и должен был сказать, если он давно выбрал сторону:
— Ну признай, стало лучше.
«Лучше» оказалось чужим. Холодным. Как шоурум — без жизни, зато «современно». И Ольга тогда впервые села на кровать в спальне, закрыла дверь и подумала: моя квартира мне больше не принадлежит. И муж, похоже, тоже.
После «обновления» кухни правила стали ещё жёстче. Кофе по утрам нельзя — «запах раздражает». Холодильник превратился в объект контроля: каждое лишнее яйцо сопровождалось вопросом «зачем купила». Любой чек — повод для лекции.
Ольга ловила себя на том, что начинает разговаривать коротко, как человек, который всё время на чужой территории. И это было самое страшное — не то, что ей говорили, а то, как она сама постепенно переставала быть собой.
Вечером, когда Нина Петровна снова начала «пересматривать» кухонные полки, Ольга не выдержала.
— Андрей, — сказала она тихо, но жёстко, — выбери. Кто уходит?
Он застыл, как будто ему предложили вынести из квартиры мебель, а не принять решение.
— Ты не можешь ставить так вопрос, — выдавил он.
— Могу, — Ольга кивнула. — Потому что я в своём доме стала лишней.
Нина Петровна тут же включилась:
— Олечка, это же абсурд. Мы одна семья.
— Семья, где меня держат за прислугу и терпилу, — Ольга произнесла это без истерики, и от этого стало ещё холоднее.
Андрей попытался коснуться её плеча — примирительно, как он всегда делал, когда хотел, чтобы она замолчала. Ольга отстранилась.
— Убери руку, — сказала она. — Мне не нужно, чтобы меня успокаивали. Мне нужно, чтобы меня слышали.
Он отступил, и в этот момент телефон Ольги завибрировал. На экране высветилось: «Папа».
Ольга вышла в коридор, закрыла за собой дверь кухни и ответила.
— Пап, привет. Слушай… можно ты приедешь? Да. Прямо сейчас. Нет, я не драматизирую. Приезжай.
Она вернулась на кухню уже спокойной. Настолько спокойной, что Нина Петровна впервые за всё время насторожилась.
— Разговор закончен, — сказала Ольга и пошла в ванную.
Она сидела на краю ванны и слушала, как на кухне шепчутся. Шёпотом они не умели — у них получалось громко, уверенно, как будто обсуждают план эвакуации.
— Сынок, она что-то задумала, — подозрительно говорила Нина Петровна.
— Мам, да хватит, — устало отвечал Андрей. — Просто у неё характер…
Ольга вытерла руки полотенцем и вышла в гостиную.
И ровно в этот момент в дверь позвонили.
Андрей пошёл открывать — и по тому, как у него сразу изменилось лицо, Ольга поняла: приехал не просто гость. Приехал человек, с которым шутки заканчиваются.
— Добрый вечер, — сказал Павел Сергеевич. Спокойно. Без улыбки. Снял обувь, будто пришёл по делу в учреждение, а не в квартиру дочери. — Андрей.
— Павел Сергеевич… — Андрей попытался выдавить из себя гостеприимство, но получилось как у школьника, которого поймали на списывании.
Ольга вышла из гостиной и на секунду уткнулась отцу в плечо. Не потому что расплакалась — слёзы уже давно высохли внутри. Потому что наконец-то в этой квартире появился кто-то, кто не будет делать вид, что «всё само рассосётся».
— Пап, — коротко сказала она. — Спасибо, что приехал.
— Давай без благодарностей, — так же коротко ответил он. — Где она?
Из кухни тут же раздалось показательное цоканье языком, как сигнал тревоги для всей квартиры.
— О-о-о, — протянула Нина Петровна, выходя в коридор. — Какие люди. А я думаю, откуда такой запах… военной дисциплины.
Павел Сергеевич даже не дрогнул. Он посмотрел на неё ровно, как смотрят на человека, который слишком много себе позволяет, но ещё не понял, что лимит закончился.
— Добрый вечер, Нина Петровна, — сказал он. — Вы тут… проживаете?
— Я тут живу, — с вызовом ответила она. — Это семья моего сына. И вообще, мы все тут семья.
— Семья — это хорошо, — Павел Сергеевич кивнул. — А квартира чья?
Нина Петровна открыла рот, но не успела включить свою любимую песню про «мы же не чужие». Андрей торопливо вставил:
— Павел Сергеевич, ну зачем так… Мы просто… мама временно…
— Временно — это когда на пару дней, — перебил отец. — А не когда человек меняет порядок, командует и устраивает ремонт без хозяйки. Я всё правильно понял, Оля?
Ольга молча кивнула. Она вдруг почувствовала, как внутри поднимается не истерика, не злость — а ясность. Такая, когда всё становится простым: вот это — моё. Вот это — чужое. Вот это — правда.
Нина Петровна вздёрнула подбородок:
— А что, нельзя помочь молодым? Она сама не умеет хозяйство вести. У неё вечно работа, клиенты, поездки. Квартира была запущена.
Ольга едва не рассмеялась. «Запущена» — это когда ты сама выбираешь, где у тебя стоит сахар. А не когда к тебе заезжают с сумками и решают, что ты тут временная.
— Нина Петровна, — спокойно сказала Ольга, — вы сейчас реально хотите при моём отце рассказывать, какая я «не такая»?
— Я хочу сказать правду, — упрямо ответила свекровь. — И вообще, раз уж он пришёл, пусть услышит: в семье всё общее. И квартира тоже должна быть общей. Андрей здесь муж. Он имеет право.
Ольга повернулась к Андрею.
— Ты слышишь? — спросила она тихо. — «Должна быть». Ты тоже так считаешь?
Андрей замялся. Его лицо стало тем самым жалким, каким оно становилось всегда, когда надо было не «перетерпеть», а сказать чётко.
— Оль… ну давай без этих… — начал он.
— Без чего? — Ольга сделала шаг к нему. — Без вопросов? Без твоего ответа? Ты хотя бы раз можешь сказать вслух, чего ты хочешь? Или у тебя всё только через маму озвучивается?
Нина Петровна тут же вставила:
— Он хочет, чтобы дома был порядок и нормальная семья, а не постоянные скандалы из-за банок и полотенец!
— Банки и полотенца тут ни при чём, — Ольга повернулась к ней. — Тут при чём то, что вы ведёте себя так, будто я — лишняя. И Андрей это позволяет.
Павел Сергеевич снял куртку, аккуратно повесил её, будто готовился к разговору, который может затянуться. Потом посмотрел на Андрея и спросил совершенно буднично:
— Документы на квартиру где?
— Пап, — Ольга удивлённо моргнула. — Зачем?
— Затем, что сейчас я услышу ещё пару фраз про «должна быть общей», — сказал он, — и мне станет интересно: вы тут что-то задумали? Или это просто болтовня на кухне?
Нина Петровна дёрнулась.
— Какие документы? — быстро спросила она. — Зачем вам документы? Мы что, в суде?
— Пока нет, — спокойно ответил Павел Сергеевич. — Но некоторые люди любят начинать с кухни, а заканчивать очень официально. Поэтому, Оля, принеси папку.
Ольга пошла в спальню. Сердце билось ровно — странно ровно. Она открыла ящик, где всегда лежали бумаги… и замерла.
Папка была не так. Угол торчал. Бумаги внутри лежали смещённо, как после того, как кто-то торопливо листал и пытался вернуть «примерно как было». У неё внутри что-то холодное шевельнулось.
Она вернулась в коридор с папкой и, не отдавая отцу, посмотрела на Андрея.
— Ты лез в мои документы?
— Что? — Андрей слишком быстро вскинул руки. — С чего ты взяла?
— Потому что папка так не лежит, — Ольга произнесла тихо, но каждое слово было как щелчок замка. — Она всегда лежит ровно. А сейчас — нет. Ты лез?
Нина Петровна вмешалась первой — как всегда, прикрывая сына, хотя прикрытие у неё было грубое, топорное.
— Да что ты начинаешь? Никто никуда не лез! Просто… я хотела посмотреть… ну мало ли, вдруг документы потеряются. Я же за порядок!
Ольга медленно выдохнула.
— Вы «за порядок» так, что в мои личные бумаги залезли?
— А чего там такого? — свекровь вспыхнула. — Это семейное!
— Нет, — сказал Павел Сергеевич. И это «нет» прозвучало так, что даже Андрей замолчал. — Это не семейное. Это собственность. И это уже очень близко к тому, за что люди потом объясняются не на кухне.
Он взял папку, открыл, пролистал, и его взгляд стал ещё холоднее.
— Так, — произнёс он. — Оля, у тебя тут должна быть выписка. Она где?
Ольга нахмурилась.
— Была… тут.
— Сейчас её нет, — отец поднял глаза на Андрея. — Интересно.
Нина Петровна побледнела, но быстро попыталась вернуть себе уверенность:
— Да не драматизируйте! Может, она в другом месте!
— Она не в другом месте, — Ольга сказала тихо. — Она была здесь. Я точно помню.
В коридоре стало так тихо, что было слышно, как на кухне капает кран. Кап-кап. Как будто время отсчитывает секунды до чего-то.
— Андрей, — Павел Сергеевич говорил спокойно, но в этой спокойности уже слышалась угроза. — Где выписка?
Андрей попытался сыграть в обиженного.
— Вы что, обвиняете меня? Да я вообще… я… Я даже не знаю, что это за бумага.
Ольга посмотрела на него — и вдруг увидела не мужа, не «обаяшку с вечеринки», а человека, который способен притворяться до последнего. И ещё — человека, который точно не один это придумал.
— Ты даже не знаешь, что это? — Ольга подошла ближе. — Но при этом твоя мама говорит, что квартира «должна быть общей». Серьёзно?
Нина Петровна резко развернулась к сыну:
— Андрей, скажи им! Скажи, что ты просто хотел… как лучше!
Вот оно. «Как лучше». Фраза, под которую обычно прячут самую грязную часть.
Андрей опустил глаза. И в этот момент Ольга поняла: он уже сделал что-то. Уже перешёл ту черту, за которой не «поговорим», а «разбираемся».
— Оля, — выдавил он наконец, — я… я брал выписку. Но не для того, что ты думаешь.
— А для чего? — спросила Ольга. — Давай, расскажи. Только без твоего «ты не так поняла».
Он сглотнул.
— Мама сказала… что надо оформить… ну… регистрацию. Чтобы ей… легче было. Поликлиника, льготы, всё такое. Она же здесь живёт.
Ольга моргнула.
— То есть вы хотели её прописать? — сказала она медленно. — В моей квартире. Без моего согласия.
— Это же не навсегда! — Андрей торопливо поднял руки. — И вообще, это формальность! Ты бы и так согласилась, если бы не устраивала скандалы!
Нина Петровна подхватила:
— Конечно! Ты же просто вредничаешь! Я тут живу, я тут всё держу на себе! Мне нужно, чтобы всё было нормально!
Ольга почувствовала, как у неё внутри что-то начинает кипеть — не истерика, нет. Это было другое: точная, взрослая ярость. Та, которая не кричит, а режет.
— «Ты бы согласилась», — повторила она. — То есть вы решили: раз я сопротивляюсь, надо сделать тихо. Через бумажки. Через «формальности». А дальше что? «Ой, уже получилось»?
Андрей вспыхнул:
— Да хватит! Ты ведёшь себя так, будто мы враги!
— Ты ведёшь себя так, будто я в твоей жизни — препятствие, — отрезала Ольга. — А мама — начальник.
Павел Сергеевич закрыл папку и сказал спокойно:
— Всё. Собирайтесь.
Нина Петровна резко рассмеялась — коротко, зло.
— Куда это мы собираемся? Это что, выселение? Да я отсюда никуда не уйду!
— Уйдёте, — так же ровно сказал Павел Сергеевич. — Добровольно — сейчас. По-другому — будет участковый. Вы тут не собственник и не зарегистрированы. А если вы ещё и документы прячете — это отдельный разговор.
Нина Петровна резко повернулась к Андрею:
— Ты слышишь?! Он нас выгоняет! Встань и скажи, что ты мужчина!
Андрей дёрнулся, будто его ударили словом «мужчина». Он посмотрел на мать, потом на Ольгу, потом на Павла Сергеевича. И выдал то, что выдал бы человек, у которого нет ни смелости, ни позиции:
— Мам… давай… поедем к тебе. Потом разберёмся.
— Что?! — Нина Петровна вытаращилась. — Ты на её стороне?!
— Я на стороне того, чтобы не было полиции, — тихо сказал Андрей.
Ольга усмехнулась.
— То есть ты не на моей стороне. И не на маминой. Ты на стороне «чтобы тихо». Удобно.
Нина Петровна побелела, потом покраснела и начала собирать вещи с шумом, хлопая дверцами шкафов так, будто это её квартира, а не чужая.
— Всё понятно, — бросила она. — Как только появился отец, сразу герои. А ты, Андрей, запомни: она тебя уничтожит. Она тебя под каблук загонит.
Ольга не выдержала:
— Нина Петровна, меня не надо демонизировать. Я просто не хочу, чтобы меня выдавливали из моего же дома.
— Твоего дома! — свекровь фыркнула. — Ты всё время это повторяешь. Как будто это главное.
— Для вас — да, — спокойно сказала Ольга. — Потому что иначе вы бы себя так не вели.
Андрей метался по квартире, то помогая матери, то пытаясь что-то сказать Ольге глазами. Но глаза ничего не решали. Решали поступки. А поступки у него были уже совершены — тихие, липкие, с чужими документами в руках.
Через двадцать минут Нина Петровна стояла в коридоре с сумками. На лице — обида, ярость и обещание мести одновременно. Она посмотрела на Ольгу так, будто та у неё украла жизнь.
— Мы ещё поговорим, — процедила она. — Ты думаешь, ты победила?
Ольга улыбнулась без радости.
— Я думаю, что я наконец перестала проигрывать.
Дверь захлопнулась. Замок щёлкнул. И в квартире стало так тихо, что у Ольги вдруг зазвенело в ушах.
Андрей остался. Он стоял посреди коридора, как человек, которого забыли вынести вместе с мусором. Ольга смотрела на него и чувствовала странное: жалость не приходила. Любовь — тоже. Осталась усталость и ясность.
— Оля, — начал он, — ну ты же понимаешь… это мама… она давит… я между…
— Ты не между, — перебила Ольга. — Ты рядом. С ней. Всегда рядом. Даже когда молчишь.
Он шагнул к ней:
— Я не хотел тебя обидеть. Я просто…
— Ты просто взял мои документы, — Ольга смотрела ему в глаза. — Ты просто решил, что можно без меня. Ты просто позволил своей матери жить здесь и делать вид, что она хозяйка. И ты просто думал, что я всё проглочу.
Андрей вспыхнул:
— Да потому что ты всё превращаешь в войну! Нормальные люди так не живут!
— Нормальные люди не таскают чужие бумаги, — спокойно сказала Ольга. — И не пытаются оформить «формальность», пока хозяйка на работе.
Он молчал, тяжело дыша. Павел Сергеевич стоял чуть в стороне, не вмешивался. Он уже сделал своё — вернул дочери опору. Дальше ей надо было самой.
Ольга посмотрела на отца и тихо сказала:
— Пап, подожди в гостиной. Мне надо… договорить.
Павел Сергеевич кивнул и ушёл.
Ольга снова посмотрела на Андрея.
— Где выписка? — спросила она.
Андрей отвёл взгляд.
— Я… я отдал маме. Она сказала, что так надёжнее.
Ольга кивнула. Её даже не тряхнуло. Всё было логично. У него «надёжнее» там, где мама.
— Хорошо, — сказала она. — Завтра ты едешь с мамой и возвращаешь документ. Если не вернёшь — я подаю заявление о краже документов. И не надо делать глаза.
— Ты серьёзно? — Андрей выдохнул.
— Я впервые за долгое время серьёзно, — сказала Ольга. — А ещё: завтра ты собираешь свои вещи.
— Что? — он растерялся.
— Ты слышал, — Ольга сказала тихо. — Я не буду жить с человеком, который тихо делает против меня. Я не буду жить с человеком, который считает, что я должна «согласиться», даже когда я сказала «нет». Ты можешь сколько угодно говорить «я между». Но твои действия — это выбор. И я свой выбор тоже сделала.
Андрей шагнул ближе, голос стал почти умоляющим:
— Оля, давай не рубить… Мы же… мы же женаты. Давай поговорим, без родителей. Я всё исправлю. Я могу…
— Ты уже пытался «исправить» через бумажки, — Ольга устало усмехнулась. — Не надо. И знаешь, что самое мерзкое? Не то, что твоя мама такая. Она хотя бы честная в своей наглости. Самое мерзкое — ты. Потому что ты улыбаешься и говоришь «давай спокойно», пока у тебя в кармане мои документы.
Он резко сжал кулаки.
— Ты меня ненавидишь, да?
Ольга посмотрела на него долго.
— Нет, — сказала она. — Ненависть — это когда ещё есть энергия. А у меня её больше нет. У меня есть понимание. И оно хуже ненависти.
Она прошла мимо него, достала телефон и набрала номер мастера по замкам — того самого, которого когда-то советовала соседка. Голос в трубке был сонный, но деловой. Ольга говорила ровно, без дрожи.
— Мне нужно завтра поменять личинку. Да. Срочно. Спасибо.
Андрей смотрел, как она кладёт телефон, и в его глазах было что-то новое — не злость, не обида, а страх. Страх остаться без привычного: без тёплой квартиры, без женщины, которая тянула на себе быт и терпела. Он вдруг понял, что «пройдёт» — не пройдёт.
Ольга вышла в гостиную. Отец поднялся.
— Всё? — спросил он.
— Да, — сказала Ольга. — Теперь всё.
Павел Сергеевич кивнул.
— Тогда чай. И тишина. Ты сегодня много лет прожила за один вечер.
Ольга вдруг усмехнулась — коротко, криво.
— Пап, — сказала она, — знаешь, что самое смешное? Я действительно только сейчас почувствовала, что вернулась домой.
Отец положил руку ей на плечо.
— Потому что теперь здесь никто не будет решать за тебя.
Ольга посмотрела в окно. Там, внизу, у подъезда, Нина Петровна что-то резко объясняла Андрею, размахивая руками. Он стоял рядом и кивал — привычно, автоматически. Как всегда.
Ольга отвернулась.
Она знала: завтра будет неприятно. Будут звонки, будут попытки «по-хорошему», будут обвинения, что она разрушила семью. Ей это уже заранее было ясно, как прогноз погоды в ноябре: серо и мерзко.
Но впервые за долгое время она не боялась. Потому что у неё снова было то, чего у неё пытались тихо отнять: право решать, кто живёт в её доме и кто имеет доступ к её жизни.
И когда замок щёлкнул ещё раз — уже на ночь, — Ольга поймала себя на неожиданной мысли: иногда счастье — это не когда тебя любят. А когда тебя перестают давить и наконец оставляют в покое.
Примирение родственников не состоялось