— Ты вообще понял, что сделал, Стёпа? — Валентина сказала это так спокойно, что сама испугалась: такой голос обычно бывает у людей перед тем, как они ломают что-то дорогое и чужое.
Степан даже не поднял головы от телефона. Лежал на диване в старых спортивках, растянувшихся на коленях, и скроллил ленту, будто его жизненная катастрофа — это просто длинный ролик, который можно перелистнуть.
— А что я сделал-то? — лениво протянул он. — Ты опять с утра…
— Я “опять с утра” потому что ты “опять без головы”. Ты сказал “гости будут”. Это не гости. Это переселение народов.
— Не драматизируй, — он вздохнул, как человек, который в душе считает себя мудрым. — Мама с Иркой приедут. На пару дней. Ирке ремонт делают, им надо где-то переждать.
— На пару дней… — Валентина повторила и почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. — Ты в прошлый раз так же говорил про “пару дней”, когда твоя мама “переночевать” приехала. Она тогда четыре ночи рассказывала мне, как я неправильно мою посуду и неправильно живу. И, кстати, почему я узнаю об этом за час до их появления?
— Потому что ты бы устроила этот спектакль заранее, — Степан наконец поднял глаза. Взгляд у него был усталый, обиженный и одновременно виноватый — фирменный набор. — А так… ну, вот как-то само… Мамка попросила.
— А я, значит, не прошу. Я просто оплачиваю аренду, коммуналку, продукты, твой интернет и твои “я сейчас ищу работу”. — Валентина подошла к окну. Во дворе стояли машины, покрытые серым налётом. Холодный воздух тянуло через щель в раме, как будто квартира пыталась экономить на тепле вместе с ними.
Степан потерял работу весной — “сокращение”, “оптимизация”, “руководство тупое”. С тех пор он жил в режиме философа на диване: много рассуждений, мало действий. Валентина работала в маркетинге удалённо, иногда ездила в офис в центр. На ней держалось всё. Она копила тихо, без афиш, чтобы однажды купить свою квартиру — не дворец, нормальную однушку, где никто не будет распоряжаться её жизнью, как общей тарелкой на семейном застолье.
— Не начинай, — Степан снова уткнулся в телефон. — У меня сейчас не то состояние.
— Состояние у тебя одно: горизонтальное, — отрезала Валентина. — И ты в нём уже почти сезон.
В коридоре щёлкнул замок — и Валентина даже на секунду подумала, что это ей показалось. Но нет. Потом раздался знакомый голос Нины Сергеевны, уверенный, как объявление на вокзале:
— Степан! Открывай! Мы пришли!
Степан вскочил так быстро, будто ему действительно предложили работу. Валентина осталась на месте — из принципа. Ей хотелось, чтобы они вошли и сразу увидели: тут не проходной двор.
Дверь распахнулась, и в квартиру шагнула Нина Сергеевна. Шагнула так, как заходят в помещение, которое считают своим по праву рождения. Сразу — взглядом — оценила коридор, коврик, куртки. Потом подтянула губы.
— Ой, как у вас прохладно. — Это было сказано с интонацией упрёка, будто Валентина лично выключила солнце.
За ней втиснулась Ирина — Степанова сестра. На вид лет тридцать, яркая, ухоженная, с тем самым выражением лица, которое появляется у людей, когда они уверены: мир им должен просто потому, что они есть. На руке у неё уже блестело что-то новое — браслет, слишком вызывающий для их подъезда.
— Валя, привет! — Ирина чмокнула воздух возле Валентины, не касаясь щёк. — Мы ненадолго. Дней на… ну… сколько там получится.
— Сколько получится — звучит честнее, чем “пара дней”, — сухо сказала Валентина.
Нина Сергеевна сделала вид, что не услышала. Сняла сапоги прямо на коврик, оставив мокрые разводы, и направилась в комнату, как хозяйка к своим владениям.
— Степанчик, мы сумку сюда поставим. И Ирочке надо где-то косметичку разложить. Ты же понимаешь, ей неудобно всё в пакете держать.
Валентина посмотрела на пакет в руках Ирины: плотный, фирменный, явно не из “всё по акции”. Ещё заметила коробку из-под телефона, выглядывающую из сумки свекрови. Коробка была свежая, белая, почти сияла в их тусклом коридоре.
На кухне они устроились быстро, без неловкости. Чайник закипел, чашки появились, будто они жили тут давно. Валентина села напротив, открыла ноутбук, но слушала.
— Ну, мы, конечно, не хотели вас напрягать, — начала Нина Сергеевна таким тоном, как будто напрягать — это вообще не её стиль. — Но обстоятельства.
— Какие? — Валентина подняла глаза.
Ирина, потянувшись к сахару, сказала слишком бодро:
— Ремонт. Там всё вскрыли, проводку меняют. Пыль, шум… жить невозможно.
— В сентябре ты тоже говорила про ремонт, — заметила Валентина. — И тогда “вскрыли” у тебя почему-то только шкаф с одеждой.
Ирина улыбнулась натянуто:
— Ну ты же понимаешь… разные ремонты бывают.
Нина Сергеевна кашлянула и поставила чашку на блюдце слишком аккуратно.
— Валечка, мы к тебе как к разумному человеку. Ты у нас девочка умная, с работой хорошей. — Она сделала паузу, будто собиралась вручить медаль. — У Ирочки сейчас… нагрузка.
— Какая ещё нагрузка?
Степан сидел рядом, ковырял ложкой что-то в тарелке. Он сразу стал маленьким — таким, каким бывает мужчина, когда понимает: сейчас будут разговоры про деньги, а у него — только философия и ноль на карте.
Ирина вздохнула, но наигранно:
— Мы кредит взяли. Ничего страшного, просто… первый платёж скоро. А у нас сейчас всё в ремонт ушло.
— Кредит на ремонт? — Валентина спросила спокойно. Но уже почувствовала, как в груди поднимается горячее, липкое раздражение.
— Ну… не только, — Ирина отвела взгляд. — Телефон надо было обновить. Ты же видела, у меня старый уже… тормозил. И ещё кое-что по мелочи.
Нина Сергеевна тут же подхватила:
— Ирочке же на работу, ей надо выглядеть. Ты же понимаешь, как сейчас… встречают. По внешнему виду.
Валентина посмотрела на браслет. Потом на белую коробку.
— Ага. Значит, “мелочи”. И сколько?
Нина Сергеевна назвала сумму так легко, будто речь шла о стоимости проезда.
Валентина даже не сразу ответила. Она просто сглотнула. Эта сумма была не “помочь”. Это было “сдвинь свою жизнь на полгода, потому что мы захотели красиво жить”.
— И вы хотите, чтобы я… — она медленно закрыла ноутбук, — что именно?
— Ну как что, — Нина Сергеевна улыбнулась той улыбкой, от которой хочется проверить, не пропали ли у тебя ключи. — Помоги с первым платежом. Ты же копишь… у тебя всё равно деньги лежат. А у нас семья. Поддержка.
— Поддержка… — Валентина посмотрела на Степана. — Стёпа, ты в курсе? Или это тоже “само получилось”?
Степан почесал шею. Привычный жест, когда ему неудобно.
— Ну… да. Мамка сказала. Ирке реально надо. И… мы же вместе, Валя. Мы семья.
— Мы семья? — Валентина чуть наклонилась вперёд. — Тогда скажи: когда ты последний раз внёс хоть рубль в этот семейный бюджет?
В кухне стало тихо. Даже чайник, казалось, закипал тише.
Степан покраснел.
— Ты сейчас специально при маме?
— А что, при маме нельзя правду? — Валентина повернулась к Нине Сергеевне. — Вы же любите правду, когда она в мою сторону, да?
Ирина фыркнула:
— Ну началось… Опять эти упрёки. Ты как будто одна тут страдаешь.
Валентина медленно улыбнулась, без радости:
— Ир, ты сейчас сидишь на моей кухне, пьёшь мой чай, живёшь в квартире, которую я оплачиваю, и рассказываешь мне про страдания. Ты не перепутала роли?
— Ты могла бы быть человечнее, — вмешалась Нина Сергеевна. — Всё у тебя через колкость. Женщина должна быть мягче. Слова выбирать.
— Я выбираю слова, — Валентина кивнула. — Хорошо. Давайте по-деловому. Я ваши кредиты не оплачиваю. Ни первый платёж, ни второй, ни “ну совсем чуть-чуть, а потом отдадим”.
— Да кто тебя просит “всё”, — Ирина подняла руки. — Просто помочь. Ты же не бедствуешь.
— Я не бедствую, потому что не покупаю браслеты в кредит, — отрезала Валентина.
Степан попытался сгладить:
— Валя, ну не так… Мамка переживает, Ирка… ну…
— Стёпа, — Валентина повернулась к нему так резко, что он осёкся. — Слушай внимательно. Ты взрослый мужик. Ты без работы почти год. Ты сейчас сидишь и молчишь, пока твоя мама и сестра решают, как мне тратить мои деньги. И ты ещё говоришь “мы семья”.
Нина Сергеевна обиженно сжала губы:
— А чего ты так? Мы же к тебе с уважением. Не требуем же, а просим.
— “Просим” — это когда можно отказаться без последствий, — сказала Валентина. — А у вас “просим” — это когда отказ = скандал, шантаж и вечная обида на поколения вперёд.
Ирина встала, ходила по кухне, как по сцене:
— Ты просто не любишь нас. Вот и всё. Ты всегда смотрела на меня сверху. Потому что у тебя работа, потому что ты такая самостоятельная…
— Самостоятельная я потому, что рядом со мной взрослый человек превратился в подростка с телефоном, — Валентина кивнула в сторону Степана. — И мне пришлось вырасти за двоих.
Степан ударил ладонью по столу — впервые за долгое время проявил энергию.
— Хватит! — он поднялся. — Ты всё время меня унижаешь! Думаешь, мне легко? Думаешь, я не хочу работать?
— Тогда иди и работай, — спокойно сказала Валентина. — А не устраивай здесь семейные собрания на моей территории.
Нина Сергеевна резко встала тоже:
— Ах вот как. “Твоя территория”. А Степан тут кто? Мебель?
Валентина медленно выдохнула. Внутри у неё всё звенело, но снаружи она держалась.
— Степан тут мой муж. Но квартира съёмная, договор на меня. Деньги тоже мои. И если вы хотите продолжать жить здесь, давайте уважать хотя бы базовые вещи.
Ирина прищурилась:
— Какие ещё “базовые вещи”? Ты что, лекцию читать собралась?
Валентина чуть наклонила голову, будто прислушиваясь к себе.
— Нет, Ир. Я просто говорю: мои деньги — не ваш семейный фонд. И точка.
Вечером, когда Валентина попыталась работать, в соседней комнате громко включили телевизор. Ирина смеялась, Нина Сергеевна комментировала новости, Степан поддакивал. Они разговаривали так, будто Валентины нет. Будто она — приложение к квартире: полезное, но не нуждающееся в уважении.
Она закрыла ноутбук, вышла на балкон. Воздух был колючий, пахло дымом и мокрым бетоном. Снизу кто-то ругался из-за парковки. Обычная жизнь. Только у Валентины внутри шёл другой разговор.
Вот оно. Вот так и происходит. Не разом. Сначала ты просто “помогаешь”. Потом “ну это же временно”. Потом тебе объясняют, что ты обязана. А потом ты просыпаешься и понимаешь, что живёшь в чужом сценарии, где тебе выделили роль кошелька.
Она вернулась в квартиру, закрыла за собой дверь балкона — и услышала. Из зала, тихо, но достаточно отчётливо. Они думали, что она в наушниках или в ванной.
— Надо с ней аккуратно, — говорила Нина Сергеевна. — Она упёртая. Но деньги у неё есть, я видела. Она же не тратит, копит. Значит, можно…
— Да чего с ней аккуратно, — фыркнула Ирина. — Просто взять и всё. Она потом поворчит и успокоится. Куда она денется? Стёпа же с нами.
— Стёпа, ты слышишь? — Нина Сергеевна понизила голос. — Ты мужик. Ты должен поставить её на место. А то она на шею тебе села.
И тут Степан усмехнулся — устало, по-мальчишески:
— Она не на шею… она на кошелёк. Только кошелёк у неё свой.
Ирина хохотнула.
Валентина стояла в коридоре, и ей стало так холодно, будто сквозняк прошёл прямо по позвоночнику. Не от окна. От осознания: он сейчас там, с ними. И шутит про неё. Про неё — как про чужую.
Ночь она почти не спала. Лежала, смотрела в темноту, слушала шорохи. В какой-то момент ей показалось, что кто-то тихо прошёл на кухню. Потом обратно. Она открыла глаза, но не встала. Не потому что боялась — потому что внутри уже складывался план, и ей нужно было не сорваться раньше времени.
Утро пришло быстро, как удар по столу. Валентина вышла из спальни и сразу услышала приглушённый смех.
На кухне сидели все трое. Чай, хлеб, что-то жареное на сковороде. И — как будто случайно — на столе лежал её кошелёк. Открытый. Рядом — телефон Ирины, экран светился.
Валентина остановилась в дверях.
— …так проще, — сказала Ирина и подняла глаза. — О, доброе утро.
Нина Сергеевна улыбнулась слишком сладко:
— Валечка, не пугайся. Мы тут просто… смотрим кое-что.
Степан не смотрел на Валентину. Он смотрел в чашку.
А Валентина вдруг поняла: сейчас будет момент, после которого назад уже не получится — ни ей, ни им.
Она сделала шаг внутрь кухни и тихо спросила:
— Это что сейчас происходит? — Валентина сказала тихо, но так, что у Ирины дернулась щека. Такой тон не требует объяснений. Он их отменяет.
На столе лежал её кошелёк — раскрытый, как рот, который слишком много сказал. Рядом — Иркин телефон, на экране что-то синее, похожее на банковское приложение. Нина Сергеевна держала в руке мою банковскую карту так естественно, будто это её пенсионное удостоверение.
Степан сидел боком, уткнувшись в чашку. Вечный позорный полукруг спины: “я ни при чём, меня тут просто посадили”.
— Валечка, ты не так поняла, — сразу включилась Нина Сергеевна. Голос у неё был ласково-учительский, как у людей, которые уверены: если говорить мягко, то можно делать гадко. — Мы просто… ну, у нас сегодня платёж. И мы подумали: зачем лишний шум? Ты же всё равно не голодаешь. Мы возьмём чуть-чуть, потом отдадим.
— “Потом отдадим”… — Валентина даже не усмехнулась. Она посмотрела на карту в руках свекрови, как на чужую грязную вещь. — Нина Сергеевна, положите. Немедленно.
— Да перестань ты, — вмешалась Ирина, будто речь шла о помаде. — Не делай трагедию. Ты взрослая женщина. У тебя всё по полочкам, а у нас… ну, ситуация.
— Ситуация у вас называется “залезли в чужой кошелёк”, — Валентина подошла ближе и протянула руку. — Карту. Сейчас.
Нина Сергеевна чуть отодвинула ладонь, и это движение было даже не о деньгах. Это было о власти. Она не отдала сразу — она проверяла, насколько далеко можно зайти.
— Валя, ты ведёшь себя… как чужая, — устало сказал Степан, наконец подняв голову. В его голосе была обида человека, который привык жить за счёт другого и искренне считает, что ему должны делать это молча.
— Чужая? — Валентина медленно повернулась к нему. — Стёпа, ты сейчас вообще понимаешь, что они только что пытались списать деньги с моей карты? Не “попросили”. Не “обсудили”. А взяли и полезли.
Ирина закатила глаза:
— Господи, да никто не “пытался”. Просто хотели оплатить, чтобы не тянуть. Мы же не украсть.
— А как это называется, когда берут чужое без спроса? — Валентина произнесла спокойно, будто читала определение из словаря.
Нина Сергеевна возмущённо вскинулась:
— Ты сейчас нас обвиняешь в воровстве? Ты! Меня! Да я тебя в семью приняла!
— Приняли? — Валентина кивнула, будто вспомнила. — Да, я помню, как вы “приняли”: с первого же дня объясняли, что я должна быть “удобнее”. А сейчас вы решили, что я ещё и платить должна за ваши покупки.
Она вырвала карту из рук Нины Сергеевны одним коротким движением. Та ахнула, как будто у неё забрали не пластик, а достоинство.
— Валя, давай без истерик, — Степан поднялся. — Мама переживает. Ирка… ей реально тяжело сейчас. Ты же сильная.
— Ага. Сильная. Это когда можно на меня вешать всё подряд, — Валентина положила карту в карман, а кошелёк закрыла и убрала в сумку, как будто запечатывала доказательства. — Стёпа, ты… ты вообще понимаешь, что у меня внутри сейчас? Или тебе удобнее делать вид, что это “женские эмоции”?
Он поморщился:
— Ну… ты перегибаешь.
И вот тут у Валентины внутри что-то окончательно отщёлкнуло. Не взорвалось, не закричало — именно отщёлкнуло, как ремень безопасности, который наконец отпустили.
— Хорошо, — сказала она. — Значит, так. У вас есть ровно тридцать минут, чтобы собрать вещи.
Нина Сергеевна застыла:
— Ты что несёшь?
— Я несу вам информацию, — Валентина посмотрела прямо на неё. — Вы здесь не живёте. Вы здесь гостите. И после попытки “не украсть” — гости заканчиваются.
Ирина вскочила:
— Ты офигела?! Это же брат мой! Стёпа, скажи ей!
Степан растерянно переводил взгляд с матери на жену. На секунду в нём мелькнуло что-то человеческое — страх. Потому что если Валентина не отступит, ему придётся выбрать, а выбирать он не умел. Он всегда прятался за “ну вы сами разберитесь”.
— Валя… — начал он, делая шаг к ней. — Подожди. Давай спокойно. Зачем так резко? Они же правда…
— Они правда полезли в мой кошелёк, — отрезала Валентина. — Это уже не “семейные разговоры”. Это уже территория уголовного.
Слова повисли в воздухе и на секунду сделали тишину хрупкой. Даже Ирина перестала дышать.
— Ты нас пугаешь? — Нина Сергеевна сжала губы. — Ты думаешь, мы испугаемся? Ты сама потом приползёшь к Степану, потому что без мужа женщина — никто.
Валентина почувствовала, как у неё на языке вспыхнула горечь. Не от слов. От того, что она когда-то пыталась заслужить уважение у человека, который измеряет женщин наличием мужчины рядом, как печатью на справке.
— Интересная философия, — тихо сказала она. — Только я почему-то с мужем была “никто”, а без мужа, кажется, впервые становлюсь собой.
Она пошла в комнату и достала два больших чемодана. Не демонстративно, без театра. Просто — как человек, который больше не обсуждает очевидное. Чемоданы глухо стукнули о пол.
— Ты издеваешься?! — Ирина метнулась следом. — Ты понимаешь, что мы на улице?!
— На улице сейчас зима, — спокойно сказала Валентина. — А в жизни у вас — лето. Вы браслеты покупаете. Так что не надо мне тут трагедий.
Ирина вдруг взвизгнула:
— Ты завистливая! Вот что! Тебе просто жалко, что у меня всё красивое, а ты… ты копишь, как бабка!
— Если я “как бабка”, то вы как кто? — Валентина подняла бровь. — Как подростки с кредитками.
Степан попытался забрать чемодан:
— Валя, остановись. Ты реально всё рушишь.
Валентина посмотрела на него долго. Внутри было пусто и одновременно очень ясно.
— Стёпа, у нас уже давно всё разрушено. Просто ты лежал на этом диване и делал вид, что это интерьер.
Он вздрогнул, словно пощёчина.
— Ты специально так говоришь…
— Я говорю так, как оно есть, — Валентина кивнула в сторону кухни. — Ты в курсе, что они вчера ночью обсуждали, как “взять с меня, пока есть”? Ты слышал. Ты смеялся. Ты шутил. Ты в этом участвовал. И теперь ты мне рассказываешь про “рушишь”.
Нина Сергеевна влетела в комнату, уже красная, как после пробежки, которой она никогда не делала:
— Я так и знала! Ты его настраиваешь! Ты хочешь оторвать сына от матери!
— Нина Сергеевна, — Валентина сказала ровно, почти мягко, — ваш сын давно оторван. Только не от вас. От реальности.
Степан побледнел:
— Ты… ты это сейчас мне?
— Тебе, — кивнула Валентина. — И знаешь что? Если бы ты сегодня утром сказал: “Мама, Ира, вы не трогаете Валины вещи. Это неприемлемо”, — мы бы сейчас разговаривали иначе. Но ты не сказал. Ты сидел. Ты молчал. Ты выбрал.
Ирина резко подошла близко, почти вплотную, и прошипела:
— Ты пожалеешь. Ты одна останешься. Ты потом будешь звонить и просить вернуть.
— Возвращают обычно чужие вещи, — Валентина посмотрела ей прямо в глаза. — А вы тут у меня хотели забрать моё.
Она достала телефон, открыла контакты и спокойно сказала:
— Сейчас вы собираете вещи и уходите. Если вы будете устраивать спектакль — я вызываю полицию и говорю: попытка списания средств с моей карты, проникновение, давление. Вы хотите проверить, как это работает?
Нина Сергеевна замолчала. На секунду в её глазах мелькнул настоящий страх — не за честь, не за семью, а за то, что она может столкнуться с системой, где её привычное “я мать” не проходит как пропуск.
— Ты… ты сумасшедшая, — выдавила она.
— Нет, — Валентина чуть качнула головой. — Я просто устала быть удобной.
Они начали собираться. Поначалу — с шумом, с хлопаньем дверей, с демонстративными вздохами. Ирина специально уронила косметичку, чтобы всё рассыпалось по полу, словно хотела оставить после себя мусор не только в квартире, но и в ощущениях. Нина Сергеевна громко комментировала:
— Вот так вот, Степанчик. Женился — и тебя выгнали. Я говорила, я предупреждала.
Степан ходил между ними и Валентиной, как потерянный. Было видно, что он хочет, чтобы всё “само рассосалось”, как раньше. Только раньше Валентина делала шаг назад. А теперь — не делала.
Когда чемоданы оказались в коридоре, Степан остановился напротив Валентины. Впервые за долгое время он выглядел взрослым. Не потому что повзрослел — потому что ему стало плохо.
— Ты правда… так? — тихо спросил он. — Ты меня тоже выгоняешь?
Валентина посмотрела на него. И в голове у неё вдруг всплыло, как он когда-то приносил ей кофе, как они смеялись, когда только переехали, как он обещал: “мы всё вместе”. Это было даже больно — память всегда выбирает красивое.
Но потом она вспомнила другое: его смех ночью. Его молчание утром. Его “ты чужая”.
— Я не выгоняю, — сказала она. — Я просто больше не тащу.
Он сглотнул:
— Я… я могу остаться?
— Можешь, — кивнула Валентина. — Только не так, как раньше. Ты не будешь жить тут “между мамой и мной”. Ты либо муж, либо сын на поводке. Выбирай.
Степан посмотрел на мать. Нина Сергеевна уже стояла в пальто, как в броне. Ирина держала телефон и что-то быстро печатала — явно кому-то: “нас выгнали, представляешь”.
Степан снова посмотрел на Валентину. И она увидела: он не выбирает её. Он выбирает простое. Там, где за него решат. Там, где ему объяснят, что он прав, а виновата она.
— Я… пойду с ними, — сказал он глухо.
Валентина кивнула так, будто это было не про сердце, а про расписание транспорта.
— Хорошо.
Ирина победно усмехнулась:
— Ну вот. Всё стало на места.
— Да, — согласилась Валентина. — На свои.
Нина Сергеевна попыталась сказать ещё что-то напоследок, обязательно унизительное, как контрольный выстрел:
— Ты ещё пожалеешь, Валя. Такие как ты потом сидят и воют.
Валентина открыла дверь.
— Возможно. Только я буду выть в своей тишине, а не в вашей коммунальной семейности.
Они ушли. Сначала лестничная площадка шумела их шагами, потом хлопнула дверь подъезда. И всё. В квартире стало так тихо, что Валентина услышала, как батарея щёлкнула, будто устала притворяться горячей.
Она закрыла дверь на замок. Потом на второй. Потом постояла, не двигаясь. Странно: никакой истерики. Никакой сценической слезы. Просто ощущение, что из квартиры вынули тяжёлый шкаф, который давно гнил изнутри.
Валентина прошла на кухню. На столе осталась чашка Нины Сергеевны. На блюдце — липкая ложка. Валентина взяла её двумя пальцами, будто чужую грязь, и выкинула в раковину.
Телефон завибрировал. Сообщение от Степана. Короткое, жалкое:
“Ты всё усложнила.”
Валентина прочитала и вдруг рассмеялась. Не весело — сухо.
— Нет, Стёпа. Я наконец-то упростила, — сказала она вслух, как будто он стоял рядом.
Вторая вибрация — неизвестный номер. Валентина подняла.
— Валентина? — мужской голос, официально-вежливый. — Это курьерская служба. Вам доставка. Подтвердите адрес.
— Какая доставка? — она нахмурилась.
— Заказ оформлен сегодня утром. Получатель: Ирина… но адрес указан ваш.
Валентина медленно вдохнула. Слишком медленно.
— Скажите, пожалуйста, что именно? — спокойно спросила она.
— Техника. В рассрочку. Подпись получателя нужна.
Вот он, финальный штрих. Они успели оформить что-то на её адрес. Не украли прямо сейчас — но попытались зацепиться хотя бы бумажкой, ниткой, обязательством.
— Ничего не принимаю, — чётко сказала Валентина. — Адрес неверный. Отправляйте обратно. И отметьте, что получатель не подтверждён.
— Принял.
Она сбросила вызов. Села на табурет. Руки дрожали, но в голове было удивительно ясно: они бы не остановились. Сегодня — платёж. Завтра — “оформим доставку, ну ты же не против”. Послезавтра — “давай перепишем твой накопительный, мы же семья”.
Валентина встала, взяла ноутбук и открыла банк. Поменяла пароли. Перевыпустила карту. Поставила запреты на операции без подтверждения. Сделала всё быстро, без паники — как человек, который наконец-то перестал надеяться на “авось”.
Потом открыла приложение аренды и нашла номер хозяйки.
— Алло, Марина Викторовна? Это Валентина. Я хочу уточнить: договор на меня, да? И я могу сменить замок?
— Конечно, Валя, — удивилась хозяйка. — Что случилось?
— Ничего. Просто жизнь.
Она положила трубку и впервые за долгое время почувствовала не одиночество, а пространство.
Позже, ближе к вечеру, Степан всё-таки пришёл. Один. Позвонил. Валентина открыла, но не отступила, не пригласила. Он стоял на пороге с тем видом, будто пришёл не домой, а в учреждение.
— Можно поговорить? — спросил он.
— Говори здесь.
Он сглотнул, огляделся, будто искал привычную лазейку — диван, где можно лечь и переждать.
— Мамка психует. Ирка… ну… они говорят, ты перегнула. Но я… я тоже не хотел, чтобы они в кошелёк лезли.
— Но позволил.
— Я… не понял, что они прям… — он запнулся. — Я думал, они просто посмотрят.
— “Посмотрят” мои деньги? — Валентина подняла бровь. — Стёпа, ты сейчас пытаешься звучать как нормальный человек. Поздно.
Он сделал шаг вперёд, осторожно:
— Я могу всё исправить. Я устроюсь. Я… я просто… мне было тяжело.
Валентина смотрела на него и думала: Вот сейчас он скажет “прости”. Сейчас он скажет “я был слабый, но я выбираю тебя”. Но он говорил про себя, про тяжело, про устроюсь. Он не говорил главное.
— А что ты выбираешь? — спросила она прямо.
Он замолчал. Долго. И в этом молчании было всё: страх мамы, страх ответственности, страх взрослой жизни.
— Я… хочу, чтобы ты поняла: мама всё равно моя мама, — наконец выдавил он. — Я не могу их бросить.
Валентина кивнула. Это было честно. Поздно, но честно.
— Тогда ты уже выбрал, Стёпа.
— То есть… всё? — у него задрожали губы, как у ребёнка.
— Всё, — спокойно сказала Валентина. — Я не хочу быть местом, куда ты возвращаешься, когда с мамой поссорился. И не хочу быть банкоматом.
Он стоял, не уходил. Потом вдруг сказал, почти зло:
— Ты думаешь, ты такая сильная, да? Посмотрим, как ты одна.
Валентина улыбнулась уголком губ — не злорадно, устало.
— Я уже год одна, Стёпа. Просто ты жил рядом.
Она закрыла дверь. Не хлопнула — просто закрыла.
Через час пришёл мастер и поменял замок. Валентина держала в руках новые ключи, и они показались ей странно лёгкими. Как будто ничего не изменилось, кроме того, что теперь всё действительно зависело только от неё.
Она прошла по квартире, посмотрела на пустой диван, на кухню без чужих чашек, на коридор без чужих ботинок. И в голове всплыло: “Ты всё усложнила.” Нет. Она наконец перестала жить в чужой простоте.
Валентина поставила чайник. Подумала, что в квартире всё ещё прохладно. Но внутри — не метель. Внутри — наконец-то тишина, в которой можно слышать себя.
Она села у окна и тихо сказала:
— Ну что, Валя. Теперь действительно твоё.
И впервые эта фраза прозвучала не как мечта, а как факт.
Свекровь говорила, что я никто и звать никак, пока не узнала о моём миллионном наследстве