— Лада? Ты что здесь делаешь? Я же сказал, у меня переговоры.
— Переговоры о чем, Ром?
— Слушай, давай без сцен. Ты ж сама всё разрушила, Ладка.
Мне нужна нормальная жизнь.
Лада посмотрела на его холеные руки, на его дорогущие часы, которые она когда-то помогала выбирать и вдруг поняла: он никогда ее не любил.
— Куда ты это тащишь? Поставь на место! Сейчас же!
Лада вцепилась в край коробки так, что костяшки пальцев побелели. Рома дернул на себя, лицо его перекосило от досады.
Он даже не смотрел ей в глаза, глядел куда-то в район её подбородка.
— Лада, хватит. Прошло полгода. Полгода мы живем в музее. Я больше не могу заходить в ту комнату и видеть эту синюю коляску. Она мне в печенках сидит.
— Это вещи моего сына! — сорвалась она на крик. — Ты не имеешь права их трогать!
— Нашего сына, Лада! Нашего! — Рома с грохотом опустил коробку на паркет. Внутри что-то жалобно звякнуло — наверное, та самая погремушка с серебряным кольцом. — Но его нет. Понимаешь? Его больше нет.
А ты превратила квартиру в склеп. Я хочу нормально спать, хочу заходить в комнату и не натыкаться на кроватку, в которой никто не спит.
Я вызываю грузчиков. Всё это уедет на склад. Или на свалку. Мне плевать.
— На свалку? — Лада осела прямо на пол. — Ты хочешь выбросить память о нем? Как ты можешь? Ты же сам… ты же сам выбирал этот матрасик…
— Мало ли что я говорил, — Рома резко развернулся и пошел в сторону кухни. — Жизнь продолжается. Мне нужно работать, мне нужно высыпаться.
У меня контракты, у меня люди в подчинении.
А я прихожу домой и утопаю в твоих слезах. Ты на себя в зеркало смотрела? Тебя нет, Ладка! Есть какая-то тень с грязной головой.
— Я просто… мне тяжело, Рома. Помоги мне.
— Я помогал. Полгода помогал. Хватит. Либо ты берешь себя в руки и мы убираем это кладбище из квартиры, либо я ухожу.
Хата твоя, я ни на что не претендую. Живи, как знаешь!
Он хлопнул дверью так, что в прихожей качнулось зеркало.
Лада осталась сидеть на полу. Из коробки торчал край голубого флисового пледа.
Тот самый плед, в который они заворачивали маленькое, почти невесомое тельце, когда их выписывали. Тогда им казалось, что впереди только хорошее…
Четырнадцать лет назад всё было иначе. Они познакомились в душной очереди в студенческой столовой.
Рома тогда был худым, дерзким и невероятно амбициозным. У него не было ничего, кроме старого ноутбука и амбиций, которые не влезали в их крошечную съемную комнату на окраине.
— Мы выберемся отсюда, Ладка, — шептал он ей по ночам, когда они делили одну порцию дешевых макарон на двоих. — У нас будет свой дом. Большая машина. Я всё сделаю. Ты только верь в меня.
И она верила. Она работала на двух работах, пока он строил свой первый бизнес.
Она чертила за него проекты, когда он не успевал, она выслушивала его гневные тирады в адрес бестолковых заказчиков.
Когда появились первые серьезные деньги, они не побежали покупать шмотки — они вложили их в ремонт квартиры, которая Ладе отошла от дедушки.
Его карьера не просто пошла в гору — она взлетела. Рома стал жестким, оброс броней из дорогих костюмов и привычки распоряжаться чужими жизнями.
Лада радовалась. Она думала: вот теперь, когда быт налажен, когда машина в гараже стоит больше, чем их первая квартира, наступит время для них двоих.
— Ром, может, в отпуск? — спрашивала она, накрывая ужин на двоих.
— Какой отпуск, Лада? У меня тендер.
Ты же хотела дом за городом? Вот я на него и зарабатываю. Потерпи.
Она терпела. Год, два, пять. Она смирилась с тем, что его телефон не умолкает даже в три часа ночи.
Она научилась не задавать вопросов, когда он возвращался под утро, пахнущий чужим табаком и тяжелым офисным воздухом.
Главным для нее оставалось одно — мечта о ребенке.
Но здесь судьба будто выставила бетонную стену.
— Вам нужно отдохнуть, — говорили врачи. — Стресс, общая усталость. Организм не готов.
Потом были выкидыши. Первый — на восьмой неделе.
Лада тогда проплакала три дня, а Рома просто погладил её по руке и сказал: «Ничего, бывает. Попробуем еще».
Второй — на двенадцатой. Это было уже больнее.
Третий… после третьего Лада почти перестала разговаривать. Она видела, как в глазах мужа гаснет интерес к этой затее.
— Может, нам стоит просто пожить для себя? — спросил он как-то, не отрываясь от планшета. — Зачем тебе эти мучения? Посмотри на себя, ты из больниц не вылезаешь.
— Я хочу семью, Рома. Настоящую.
И когда она забеременела в последний раз, она боялась даже дышать. Первые три месяца Лада почти не вставала с кровати.
Она молилась так, как никогда в жизни. Она разговаривала с животом, умоляла маленькое существо зацепиться, остаться, выжить.
Рома сначала был воодушевлен. Он сам заказал мебель в детскую. Он ходил с ней на УЗИ и даже один раз прослезился, увидев на экране крошечное пятнышко.
— Будет Кирилл Романович, — гордо сказал он.
Малыш родился раньше срока. Маленький, слабый, с кожей прозрачной, как пергамент.
Лада провела в больнице месяц. Она помнила каждый миг: писк приборов, запах антисептиков, холодные поручни кювеза.
Она верила до последнего. Даже когда врачи отводили глаза, даже когда Рома перестал приходить каждый день, ссылаясь на завал на работе.
А потом всё закончилось. Просто в один момент приборы перестали пищать и завыли ровным, бесконечным звуком.
Лада не хотела отдавать его. Она кричала, вцеплялась в халаты медсестер, умоляла оставить сына ей.
Ей казалось, что если она не будет выпускать его из рук, то сердце маленького Кирюшки снова застучит.
Она сидела на больничной койке, качаясь из стороны в сторону, и шептала что-то бессвязное, пока медбрат мягко, но настойчиво не разжал её пальцы.
Дома всё напоминало о том, чего не случилось. Рома настоял на том, чтобы закрыть дверь в детскую на ключ.
— Не ходи туда, — говорил он, заваривая крепкий кофе. — Только хуже себе делаешь… Займись чем-нибудь. Выйди на работу.
И Лада вышла. Её бюро находилось в старом особняке с высокими потолками. Она садилась за стол, включала лампу и пропадала.
Чертежи были логичными. Линии — прямыми. Углы — острыми. Там всё подчинялось законам физики, а не воле случая.
— Лада Игоревна, вы проект торгового центра закончили? — в кабинет заглянул Олег, ведущий архитектор.
— Почти. Осталось разрезы доделать, — Лада не поднимала головы от монитора.
Олег подошел ближе, заглянул в экран.
— Слушайте, вы три дня над одним узлом сидите. Тут работы на час. Пойдемте в столовую, там сегодня пироги с рыбой. Вы же бледная совсем, как мел.
— Я не голодна, Олег. Идите сами.
— Лада, так нельзя. Мы все знаем, что случилось… сочувствуем. Но вы же себя в гроб загоните. Супруг ваш звонил, спрашивал, как вы.
Лада наконец посмотрела на него. Глаза её были сухими и воспаленными.
— Рома звонил? Когда?
— Вчера вечером. Просил не нагружать вас сильно. Сказал, что вы сейчас… не в себе.
Лада медленно откинулась на спинку кресла. «Не в себе». Значит, вот как он это называет.
Не «переживает горе», не «нуждается в поддержке», а просто — не в себе. Удобная позиция.
Дома Рома вел себя так, будто они просто соседи по общежитию. Он приходил поздно, быстро ужинал и уходил в кабинет. Разговоры не клеились.
Лада очень переживала, а однажды услышала, как зажужжала вибрация на его телефоне, оставленном на столе.
Она обычно никогда не заглядывала в его гаджеты — за четырнадцать лет доверие стало чем-то само собой разумеющимся.
Но сейчас рука сама потянулась к устройству.
Экран вспыхнул. «Виктория Закупки».
«Кот, ты дома? Завтра в силе? Забронировала тот же столик. Скучаю».
Лада смотрела на эти буквы и никак не могла уловить смысл написанного.
«Кот».
Рома ненавидел, когда его называли котиком, зайчиком или еще какими-то нежностями.
Он всегда говорил: «Я Роман. Для тебя — Рома».
Она не стала открывать переписку. Просто положила телефон на место.
Муж в тот же вечер собрался и уехал. Вернулся глубокой ночью и лег спать на диване.
Утром Рома вел себя как обычно. Пил кофе, проверял почту, поцеловал её в щеку перед уходом. Лада даже не вздрогнула.
— Вечером буду поздно, — бросил он у двери. — Встреча с подрядчиками. Не жди.
— Конечно, — спокойно ответила она. — Удачно договориться…
Лада стояла посреди детской. Она больше не плакала — она, собирая вещи, тихонько прощалась с прошлым.
А потом она вызвала такси и отвезла вещи в центр помощи при роддоме.
Отдавая тот самый голубой плед волонтеру, Лада почувствовала, как внутри что-то гулко обрывается.
Конец. Теперь точно все…
На обратном пути такси застряло в пробке у «Палаццо» — дорогого ресторана, где Рома обычно проводил деловые встречи.
Лада увидела его машину на парковке и вместо того чтобы ехать домой, она попросила водителя остановиться.
Она знала, зачем идет туда.
Не для того, чтобы самой себе больно сделать. Она намеревалась поставить во всем этом точку.
Лада увидела их сразу. Рома сидел в углу, за тем самым столиком, который он всегда бронировал для них на годовщины.
Он совершенно не выглядел уставшим — видимо, только дома на его плечи наваливалась свинцовая тяжесть.
А тут он смеялся… Рядом с ее мужем сидела девушка — молодая, яркая, с безупречной укладкой.
Она что-то прошептала ему на ухо, и Рома, притянув её за талию, поцеловал её в висок.
В груди больно кольнуло. Лада не стала прятаться — она медленно подошла к столику.
Рома заметил её не сразу. А когда заметил — даже не смутился.
Скривился просто и спросил:
— Лада? Ты что здесь делаешь? Я же сказал, у меня переговоры.
— Переговоры о чем, Ром? О том, как жену на л…ницу заменить? — Лада слабо улыбнулась.
Девушка хотела отодвинуться, но Рома еще крепче прижал ее к себе.
— Слушай, давай без сцен. Ты ж сама всё разрушила, Ладка. Ты превратилась в привидение, на тебя даже смотреть тошно.
Мне нужна нормальная жизнь, Лад. Я хочу, чтобы дома меня ждала улыбчивая, живая женщина, а не… ноющее вечно нечто!
Лада посмотрела на его холеные руки, на его дорогущие часы, которые она когда-то помогала выбирать и вдруг поняла: он никогда ее не любил.
— Знаешь, ты прав, — тихо сказала она. — Жизнь продолжается.
Она вытащила из кармана серебряную погремушку — единственную вещицу, которую она позволила себе оставить на память.
Положила её на белоснежную скатерть рядом с его бокалом вина.
— Ты хотел, чтобы я убрала кладбище из квартиры… Я все убрала, Ром. Все запаковала в коробки и увезла.
Вещи, твои, кстати, я тоже соберу. Выставлю чемоданы на лестницу…
— Лада, не глупи, — Рома нахмурился, но в глазах мелькнула тревога. — Ты не так все поняла! Да не хочу я уходить! Лада, стой!
Она развернулась и пошла к выходу.
На улице падал первый снег, и Лада вдохнула холодный воздух полной грудью. Впервые ей не было больно…
После корпоратива узнала о беременности