Матери мужа в подарок золото, а Вере — обычные лопатки: после этого жена сделала серьезный шаг

— Веруш, ты как? — спросила я.

— Нормально, — ответила она.

Нож стучал. Тридцать первое декабря, половина шестого вечера, я пила чай с вареньем. Муж умер год назад в феврале, инфаркт прямо на работе. Даже скорая не успела доехать.

Теперь я жила одна в трехкомнатной квартире, где каждый угол напоминал о нем. Чайник, который он чинил, полка, которую прибил криво, а мы потом смеялись.

Тапки его у двери я так и не убрала.

— Готовишься? — уточнила я.

— Угу.

— А Олег помогает?

Вера помолчала, потом сказала:

— Морально поддерживает. Присутствием.

Я усмехнулась. Олег, муж Веры, за двадцать восемь лет ни разу не помог ей на кухне. Зато любил рассказывать гостям, какая у него хозяйственная жена. Я его терпеть не могла, но виду не подавала. Хотя Вера это знала.

— Ладно, держись, — сказала я. — Позвоню завтра.

Трубку она положила первая.

Я допила чай, посмотрела на темное окно. Шел снег, первый Новый год без мужа. В прошлом году мы встречали вдвоем, тихо, без гостей. Он уже болел, хотя мы этого не знали. Просто устал, так он говорил.

Я накрыла стол, мы выпили шампанского, он обнял меня и сказал:

— Зин, я рад, что ты у меня есть.

А через два месяца его не стало.

Телефон зазвонил после полуночи. Я не спала. Смотрела какую-то программу по телевизору, но не вслушивалась. На экране кто-то поздравлял страну с Новым годом.

— Зина, — голос Веры был странный, глухой. — Ты спишь?

— Нет. Что случилось?

Она помолчала.

— Олег подарил мне силиконовые лопатки.

Я не сразу поняла.

— Что?

— Лопатки, — повторила Вера. — Набор. Пять штук. В пакете из хозяйственного. С ценником.

Я молчала.

— А свекрови — золотые серьги с гранатами, — продолжала Вера тихо. — Красивые. Дорогие.

Я сжала трубку.

— Где ты?

— В роддоме. Лена с верхнего этажа рожает, я с ней. Костя нас отвез и уехал.

Костя — ее сын. Хороший парень, после развода уехал в Питер, не мог смотреть, как отец унижает мать, и я его понимала.

— Веруш, — сказала я осторожно, — а ты что почувствовала, когда получила этот подарок?

Она долго молчала.

— Ничего. Просто посмотрела на лопатки. На серьги. И поняла, что больше не могу.

Мы сидели в роддоме до трех ночи. Вера, я, еще несколько человек. Кто-то принес шампанское, кто-то — салаты. Охранник достал пирожки, получился импровизированный праздник в приемном покое. Я смотрела на Веру, она впервые за много лет улыбалась по-настоящему.

Домой я вернулась под утро, налила себе чаю. Посмотрела на фотографию мужа на холодильнике. Он смотрел на меня, чуть прищурившись, как всегда щурился на солнце.

— Колька, — сказала я ему тихо, — помнишь Веру? Она, кажется, решилась.

Он молчал. Фотография молчала.

Я вспомнила, как мы с ним поженились. Мне было двадцать два, ему — двадцать пять. Он работал водителем, я училась на акушерку. Родители говорили: рано, подожди, нагуляешься еще. Мы не послушались и прожили вместе тридцать четыре года.

Он никогда не дарил мне лопатки.

Второго января Вера пришла ко мне. Села на кухне, положила руки на стол, они тряслись.

— Зин, — сказала она, — я хочу развестись.

Я кивнула.

— Но квартира его, — продолжала Вера. — Еще до свадьбы досталась. Я уйду ни с чем.

— А дача? — спросила я. — Машина?

— Куплены в браке. Но оформлены на него.

Я встала, поставила чайник.

— Веруш, а документы есть? Чеки, квитанции?

Она посмотрела на меня.

— У меня четырнадцать папок. По годам. Все, что покупалось, все, что ремонтировалось. Я же бухгалтер.

Я улыбнулась.

— Тогда у тебя есть шанс.

Мы просидели на кухне до вечера. Вера рассказывала, я слушала. Двадцать восемь лет брака, двадцать восемь лет она работала, отдавала зарплату в общий котел, а Олег копил деньги для себя. Пока она ремонтировала его квартиру на свои деньги. Пока терпела свекровь, которая вела тетрадку расходов невестки и зачитывала вслух на семейных ужинах.

Я вспоминала свою свекровь Марию Ивановну, царствие ей небесное. Жесткая была женщина, но справедливая. Когда Колька пришел с работы пьяный, она мне сказала:

— Зина, не терпи. Скажи ему сразу, что не потерпишь. Иначе сядет на шею.

Я сказала, и он больше никогда так не пил.

— Веруш, — спросила я, — а ты любила его?

Она задумалась.

— Не знаю. Я была благодарна. Он помогал мне на работе, подвозил, кофе приносил. Казалось, что это любовь. А потом поняла — благодарность. А на благодарности дом не построишь.

Я налила ей чаю.

— Значит, надо строить новый.

Она посмотрела на меня.

— Мне пятьдесят четыре. Начинать сначала?

— А мне пятьдесят шесть, — ответила я. — И я каждый день начинаю заново. Просто по-другому.

В середине января Вера пришла ко мне с визиткой.

— Юрист, — сказала она. — Встретила еще тогда в роддоме. Он сказал, что если надумаю развестись, можно обратиться.

Я взяла визитку. Виктор Павлович Кремнев, семейное право.

— Позвони, — сказала я. — Сходи на консультацию.

— Боюсь.

— Я пойду с тобой.

Мы пошли вместе, кабинет был маленький, на третьем этаже старого здания. Виктор Павлович оказался мужчиной лет пятидесяти, в очках, с седыми висками. Говорил спокойно, без лишних слов.

Вера рассказала все. Про квартиру, которая была Олега до брака, про дачу и машину. Про ремонты, которые она оплачивала. Виктор Павлович слушал, делал пометки.

— Чеки на ремонт есть? — спросил он.

Вера достала папку. Потом вторую, потом третью.

Виктор Павлович открыл первую, пролистал. Открыл вторую, посмотрел на Веру.

— Сколько таких?

— Четырнадцать. По годам.

Он помолчал, потом улыбнулся.

— Вы — мой любимый клиент.

Я сидела рядом и понимала: Вера справится. У нее есть доказательства, у нее есть право, осталось только решиться.

После приема мы шли по заснеженной улице. Вера молчала.

— Зин, — сказала она вдруг, — а ты никогда не думала развестись?

Я остановилась.

— Нет, — ответила я честно. — Но были моменты, когда я думала, что не выдержу. Когда Колька болел, когда денег не было, когда устала так, что хотелось уехать куда-то одной и не возвращаться. Но он всегда был рядом. Не идеальный, но рядом. И когда было плохо мне, и когда плохо было ему. Мы были вместе.

Вера кивнула.

— Олег никогда не был рядом. Он был сверху.

Я обняла ее за плечи.

— Тогда уходи.

В феврале началась настоящая война.

Олег узнал о разводе, когда получил извещение. Примчался к Вере на работу, устроил сцену прямо в бухгалтерии. Орал, что она предательница, что он ее из грязи вытащил, что она неблагодарная.

Вера слушала молча, потом сказала:

— Олег, выйди, пожалуйста. Я на работе.

Он хлопнул дверью так, что задрожали стекла.

Вечером Вера пришла ко мне, села на кухне, опустила голову на руки.

— Зин, он прав. Я неблагодарная. Он же помогал мне, подвозил, устроил на работу через знакомых.

Я налила ей чаю.

— Веруш, — сказала я, — а ты ему что дала за эти двадцать восемь лет?

Она подняла голову.

— Что?

— Ты готовила? — спросила я. — Стирала? Убирала? Растила сына? Ухаживала за его матерью? Зарабатывала деньги и отдавала в общий котел? Ремонтировала его квартиру?

Она кивнула.

— Тогда ты ему ничего не должна, — сказала я твердо. — Вы квиты. Более чем.

Она посмотрела на меня долго. Потом кивнула.

Следующие недели я была рядом. Приходила к ней каждый вечер, мы перебирали бумаги, готовили документы. Олег звонил, требовал встречи, Клавдия Степановна закатывала истерики.

Однажды вечером в дверь ко мне позвонили. Я открыла, на пороге стоял Олег.

— Зинаида Семеновна, — сказал он вкрадчиво, — можно войти?

Я не пустила его дальше порога.

— Что вам нужно?

— Поговорить. Вы же Верина подруга. Помогите ей образумиться.

Я посмотрела на него. Лицо красное, руки дрожат, пахнет перегаром.

— Олег Григорьевич, — сказала я спокойно, — я Верина подруга сорок лет. Я видела, как вы к ней относились все эти годы. Я молчала, потому что думала — не мое дело. Но сейчас я скажу. Вы унижали ее. Дарили свекрови золото, а ей — кухонную утварь. Копили деньги себе, пока она отдавала последнее. И теперь удивляетесь, что она уходит?

Он побагровел.

— Да как вы смеете?!

— Я смею, — ответила я. — Потому что мой муж умер год назад. И я поняла, что жизнь — короткая штука. Тратить ее на человека, который тебя не уважает, — преступление. Против себя.

Олег развернулся и ушел, хлопнув дверью.

Я вернулась на кухню, села, руки тряслись, налила себе воды, выпила залпом. Посмотрела на фотографию мужа.

— Колька, — сказала я ему, — я сегодня молодец.

Он молчал, но мне показалось, что одобрил бы.

Суд состоялся в июне. Я пошла с Верой, сидела в коридоре, держала ее сумку с документами. Олег пришел с адвокатом, тот был уверен в себе, пока не увидел папки Веры.

Заседание длилось четыре часа. Я сидела на скамейке, а за окном цвела сирень. Колька любил сирень, каждый май приносил мне букет — неровный, наспех срезанный в парке, но пахнущий так, что кружилась голова.

Дверь открылась, вышла Вера, лицо бледное, глаза красные. Я встала.

— Ну?

Она кивнула.

— Выиграла.

Я обняла ее. Она стояла, не двигаясь, потом вдруг прижалась ко мне и заплакала. Тихо, почти беззвучно. Я гладила ее по спине и молчала.

Олег вышел следом, молча прошел мимо, адвокат плелся за ним.

Мы вышли на улицу. День был солнечный, теплый, пахло сиренью и свежей травой.

— Зин, — сказала Вера, — а что теперь?

— Теперь живем, — ответила я. — Дальше.

Дачу продали в августе. Вера купила однокомнатную квартиру в новом доме. Маленькую, светлую, с балконом. Костя прислал денег на мебель, Вера сначала отказывалась, но он настоял.

Мы вдвоем обставляли эту квартиру. Выбирали диван, не слишком мягкий, не слишком жесткий. Шторы светлые, но не прозрачные. Ковер небольшой, чтобы легко пылесосить.

Я смотрела, как Вера ходит по своей квартире, и понимала, это и моя победа тоже. Я помогла ей родиться заново, не в роддоме, где принимала чужих детей тридцать лет подряд, а здесь, за чаем, в разговорах.

— Зин, — сказала Вера однажды вечером, — а давай поедем на море?

Я удивилась.

— Вдвоем?

— Вдвоем, — кивнула она. — Я никогда не была на море без Олега. Хочу посмотреть, каково это.

Я задумалась. После смерти мужа я никуда не ездила, квартира держала меня, как якорь. Вещи, воспоминания, привычки, но Вера смотрела на меня с надеждой.

— Давай, — сказала я.

Мы поехали в сентябре. Сняли маленький домик у моря. Вера впервые загорала и никуда не спешила. Я сидела на веранде с книгой, а вечером мы гуляли по набережной, ели мороженое, слушали шум волн.

— Зин, — сказала Вера однажды, — спасибо.

— За что?

— За то, что не отговаривала. За то, что поддержала. За то, что была рядом.

Я посмотрела на нее. Лицо загорелое, волосы растрепались от ветра. Впервые за много лет она выглядела спокойной.

— Веруш, — сказала я, — я просто была подругой. Как и ты для меня.

Мы сидели на берегу и смотрели, как солнце садится в море. Волны накатывали на песок и откатывались обратно. Мерно, спокойно, бесконечно.

Я вспомнила, как год назад сидела одна на кухне и не знала, как жить дальше. Как казалось, что жизнь кончилась вместе с уходом мужа, но она не кончилась. Она просто стала другой.

Вера сидела рядом, и я понимала: мы обе начали заново. Я после смерти мужа, она после развода. Не с нуля, а с багажом прожитого. Но начали.

— Зин, — сказала Вера тихо, — а ты знаешь, что я поняла?

— Что?

— Что никогда не поздно. Мне пятьдесят четыре. Я думала, это конец. А оказалось, что начало.

Я кивнула.

— Оказалось.

Мы сидели до темноты. Море шумело, ветер приносил запах соли и водорослей. Где-то вдалеке играла музыка, я закрыла глаза и подставила лицо ветру.

— Колька, — подумала я, — ты бы одобрил. Мы справились.