Когда моя золовка Зина звонит в дверь, у меня возникает стойкое ощущение, что началась эвакуация. Сначала в квартиру влетает звуковая волна, затем запах приторных духов, от которого дохнут даже моли в шкафу, а потом появляется сама Зинаида — женщина, чьё самомнение занимает больше места, чем её внедорожник на тротуаре. Следом, как свита за шальной императрицей, вваливаются её дочери — Оля и Кира.
— Даша, принимай гостей! — провозгласила Зина, сбрасывая норковую шубу мне на руки, будто я вешалка с функцией подогрева. — Мы проездом, всего на пару часиков, Людмила Романовна сказала, что у вас к чаю есть тот самый пирог.
Людмила Романовна, моя свекровь, вошла последней. Она несла себя как драгоценную вазу династии Мин, хотя по факту была обычной керамикой с трещиной на месте совести.
— Боренька дома? — первым делом спросила она, игнорируя моё приветствие.
— Борис проверяет контрольные конспекты у старшеклассников, — спокойно ответила я, вешая шубу золовки. — У него правило: пока красная паста не закончится, в кабинет не входить.
Мой муж, Борис Андреевич, историк по образованию и диктатор по призванию, сидел в своём кабинете. В школе его называли «Иоанн Грозный», но с поправкой на современный гуманизм. Дома же он был просто гарантом конституции и тишины. Человек, который одним движением брови мог успокоить разбушевавшийся класс из тридцати подростков, ценил порядок выше, чем золотовалютные резервы страны.
— Ой, да ладно тебе, Дашка, — отмахнулась Зина, проходя в кухню в обуви. — Боря родную сестру не выгонит. Девочки, идите к дяде, скажите «привет»!
Оля и Кира, две девочки семи и девяти лет, чьи организмы состояли на 80% из сахара и на 20% из вредности, тут же рванули в сторону кабинета.
— Стоять, — тихо, сказал мой сын Дима.
Димке десять. Он похож на отца: тот же внимательный, чуть насмешливый взгляд и спокойствие удава, который только что пообедал. Он стоял в коридоре, прижимая к груди нашего годовалого кота Марса. Марс, рыжий наглец с белыми лапами, смотрел на гостей с нескрываемым ужасом. Для него этот визит был сравним с нашествием варваров на Рим.
— Папа работает, — добавил Дима.
И они переместились на кухню. Зина и свекровь заняли лучшие места, Оля и Кира тут же начали инспекцию стола, хватая печенье немытыми руками.
Людмила Романовна смотрела на внучек с умилением, которое бывает у людей, наблюдающих за кормлением панд в зоопарке.
— Кушайте, мои золотые, кушайте, — ворковала она, подкладывая девочкам куски пирога размером с кирпич. — А то дома мать совсем не кормит.
Зина в этот момент жаловалась на жизнь, мужа, маникюршу и глобальное потепление. Я слушала вполуха, привычно фильтруя поток информации. Как логопед, я всегда обращаю внимание не только на то, что говорят, но и как. У Оли было межзубное произношение свистящих, а Кира картавила так, что Франция могла бы выдать ей гражданство без экзаменов. Но любые мои попытки намекнуть на коррекцию Зина пресекала фразой: «Это их изюминка!».
Внезапно идиллию нарушил грохот из гостиной. Оказалось, «изюминки» решили поиграть в догонялки и снесли стопку книг Димы.
— Ничего страшного! — тут же воскликнула свекровь, опережая мою реакцию. — Это же дети, им нужно двигаться.
Дима, который пришел на шум, молча поднял книги. Он очень бережно относится к вещам.
— Аккуратнее, пожалуйста, — попросил он. — Это энциклопедия.
— Ой, какой зануда, — закатила глаза Зина. — Димка, ты как маленький старичок. Девочки просто веселятся.
И тут Людмила Романовна выдала фразу, ради которой, видимо, и приехала. Она отхлебнула чай, посмотрела на перепачканных шоколадом, кричащих внучек, потом перевела взгляд на моего сына, который аккуратно складывал книги на место, и громко, с расстановкой произнесла:
— Вот у моей Зинки дети воспитанные, живые, непосредственные. А твой… Слишком уж зажатый. Тяжёлый характер.
В кухне стало тихо. Даже холодильник, кажется, перестал гудеть, чтобы не пропустить развязку. Дима замер. Он медленно повернулся, посмотрел на бабушку, потом на меня. В его глазах не было слёз, только немой вопрос: «Я плохой?».
Я почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Не та, от которой бьют тарелки, а та, от которой становятся очень вежливыми и очень опасными.
— Людмила Романовна, — начала я, улыбаясь одними губами. — Вы, наверное, путаете понятие «воспитанность» и «вседозволенность». Это разные термины, я могу дать словарь.
— Даша, не умничай! — встряла Зина. — Мама правду говорит. Твой Димка вечно сидит сычом, слова не вытянешь. А мои девочки — открытые миру!
— Открытые миру не вытирают руки о чужие шторы, — спокойно заметила я, кивнув на Олю, которая именно этим и занималась.
Зина побагровела, но ответить не успела. Из коридора раздался истошный визг. Не детский, а кошачий.
Мы все бросились туда. Картина была маслом: Оля и Кира загнали Марса в угол. Кира держала кота за хвост, а Оля пыталась натянуть на него кукольный чепчик. Кот шипел, вырывался, но когти не выпускал.
— А ну отошли! — рявкнул Дима.
Он не стал ждать педагогических бесед. Он просто шагнул вперёд, перехватил руку кузины, державшую хвост, и резко, но без удара, отвёл её в сторону. Кот пулей вылетел из угла и скрылся под ванной.
— Ты чего делаешь?! — взвизгнула Оля, хотя Дима её даже не толкнул. Она тут же упала на пол и изобразила сцену гибели лебедя в сельском театре. — Мама! Он меня ударил!
Зина налетела на моего сына, как коршун.
— Ты что творишь, ненормальный?! Ты зачем ребёнка трогаешь? Псих! Весь в отца своего чокнутого!
— Не смей орать на моего сына, — мой голос упал на октаву, но Зину было не остановить.
— Да я вас сейчас… Мама, ты видела?! Это всё твоё воспитание, Даша! Вырастила садиста!
Дима стоял бледный, сжимая кулаки. Ему было обидно до дрожи, но он не отступал.
— Они мучили Марса, — твёрдо сказал он. — Я не позволю.
— Это животное! — взревела Зина. — А это дети!
И тут дверь кабинета открылась.
На пороге стоял Борис. В очках, с домашней, но безупречно выглаженной рубашке. Он выглядел как человек, которого оторвали от подписания мирного договора ради разбора драки в песочнице. Он не кричал. Он просто молчал. И от этого молчания Зина, которая только что была готова разнести стены, поперхнулась на полуслове.
Борис медленно снял очки, протёр их краем рубашки и надел обратно.
— Что здесь происходит? — спросил он. Голос был ровный, как линия горизонта.
— Боря! — тут же запричитала свекровь, меняя тактику на «бедной сиротки». — Твой сын толкнул Оленьку! Чуть руку не сломал! Мы просто в гости зашли, а тут такое…
Борис перевёл взгляд на лежащую на полу Олю, которая, увидев дядю, забыла, что должна плакать, и с интересом разглядывала его тапки. Потом посмотрел на Зину, чьё лицо всё ещё выражало праведный гнев базарной торговки. И, наконец, посмотрел на Диму.
— Дмитрий, доклад, — коротко бросил он.
— Они тянули Марса за хвост. Марсу было больно. Я убрал её руку. Не бил. Просто убрал, — чётко, по-военному отрапортовал сын.
— Врёт! — взвизгнула Зина.
Борис поднял руку. Один жест — и тишина стала абсолютной.
— Марс! — позвал он.
Из ванной выглянула рыжая морда. Кот, прижав уши, мелкими перебежками добрался до хозяина. Борис наклонился, осмотрел хвост, погладил кота. Марс благодарно мяукнул.
— Зина, — Борис выпрямился. — Собирай детей.
— В смысле? — опешила золовка. — Мы ещё чай не допили…
— Чайпитие окончено. Собирай детей и уходи.
— Боря, ты выгоняешь родную сестру из-за кота? — ахнула Людмила Романовна. — Ты в своём уме? Это же дети! Они играли!
Борис посмотрел на мать взглядом, которым обычно смотрел на учеников, не выучивших урок о причинах падения Римской империи.
— Мама, — сказал он очень мягко, и от этой мягкости у меня по спине пробежали мурашки. — В моём доме есть правила. Правило номер один: мы не обижаем слабых. Правило номер два: мы не врём. Твои «воспитанные» внучки нарушили оба.
— Но Боря…
— Я не закончил, — он даже не повысил голос. — Зина, твои дети не умеют вести себя в обществе. Это факт. Ты поощряешь это. Это тоже факт. Но в моём доме, на моей территории, действуют мои законы. Здесь никто не смеет называть моего сына психом. И никто не смеет мучить моё животное.
Зина стояла с открытым ртом. Она привыкла, что мужчины — это либо подкаблучники, как её муж, либо хамы. С холодной, аргументированной властностью она сталкивалась впервые.
— Даша, скажи ему! — взмолилась свекровь.
Я подошла к мужу и встала рядом. Плечом к плечу.
— А что сказать, Людмила Романовна? — я пожала плечами. — Борис прав. И кстати, как логопед, добавлю: у девочек серьёзные проблемы с фонематическим слухом и артикуляцией. Это часто бывает следствием педагогической запущенности. Когда детям не ставят границы, они не учатся слышать. Ни звуки, ни людей.
Это был контрольный выстрел. Упрек в «запущенности» от профессионала ранил самолюбие Зины сильнее, чем любое оскорбление.
— Ноги моей здесь больше не будет! — выплюнула Зина, хватая шубу. — Пойдёмте, девочки! Здесь нас не любят!
— Наконец-то верный вывод, — прокомментировал Борис, открывая входную дверь.
Оля и Кира, почуяв, что концерт окончен и антракта с буфетом не будет, поплелись к выходу, на ходу дожевывая конфеты. Людмила Романовна, поджав губы в ниточку, прошествовала мимо сына, гордо задрав подбородок.
— Я этого не забуду, Борис, — бросила она на пороге.
— У тебя хорошая память, мама, это радует. Значит, деменция пока не грозит, — парировал он, закрывая за ними дверь.
Щелчок замка прозвучал как лучшая симфония в мире.
В коридоре повисла благословенная тишина. Марс тут же вышел на середину ковра и начал демонстративно умываться, всем своим видом показывая: «Ну наконец-то холопы ушли».
Дима всё ещё стоял, опустив голову. Плечи у него были напряжены.
Борис подошел к сыну и положил тяжёлую руку ему на плечо.
— Ты как, боец?
— Пап, — тихо спросил Дима. — А бабушка правда считает, что я плохой?
Я хотела броситься утешать, но Борис меня опередил. Он присел перед сыном на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне.
— Дима, послушай меня внимательно. Бабушка сказала глупость. Взрослые иногда говорят глупости, так бывает. Ты защитил того, кто слабее. Ты не испугался крика. Ты сказал правду. Это поступки мужчины. А быть «удобным» для всех — это удел диванных подушек, а не людей. Ты меня понял?
Дима шмыгнул носом и, наконец, улыбнулся.
— Понял.
— Тогда марш мыть руки, будем доедать пирог.
Вечером, когда Дима уже спал, а Марс мурлыкал у меня на коленях, я сидела на кухне и смотрела на мужа. Он проверял конспекты, черкая красной ручкой.
— Спасибо, — сказала я.
— За что? — он не поднял головы.
— За то, что не стал «сглаживать углы».
Борис снял очки и посмотрел на меня своим фирменным долгим взглядом.
— Даш, дипломатия нужна с врагами. С наглыми родственниками нужны санкции и железный занавес. Иначе они оккупируют территорию и установят свой марионеточный режим.
Он усмехнулся, притянул меня к себе и добавил:
— А про педагогическую запущенность ты здорово завернула. У Зинки лицо было такое, будто она таблицу умножения забыла.
Я рассмеялась.
Знаете, в логопедии есть такое правило: чтобы исправить дефект речи, нужно сначала признать, что он существует. В жизни так же. Нельзя позволять людям, даже родным, искажать вашу реальность. Если кто-то называет чёрное белым, а хамство — непосредственностью, ваша задача не спорить, а твёрдо указать на дверь. Потому что в вашем доме должен звучать только тот язык, на котором говорят любовь и уважение. А остальные диалекты пусть практикуют в другом месте.
Родственники обомлели, когда услышали завещание одинокой старушки