Нина Андреевна, соседка по лестничной площадке, с сомнением вертела в руках крошечный вязаный кардиган. Вещь была невесомой, словно облако, и теплой, как мамины объятия.
– Нина, ты посмотри на состав, – ответила я, аккуратно забирая вязание и укладывая его в красивую коробку с шелковой лентой. – Это стопроцентный кашемир с добавлением шелка. Итальянская пряжа, я ее три месяца искала, заказывала через интернет у девочки, которая возит из Европы. Один моток стоит как чугунный мост. А пуговицы? Это же натуральный перламутр, винтаж. Я их на блошином рынке выцепила, отчистила. Это не экономия, это эксклюзив. Ручная работа.
– Ну, тебе виднее, – вздохнула соседка. – Ты у нас мастерица. Просто Жанна твоя, она же дама с запросами. Ей бы бренды, лейблы, чтобы блестело и стоило как крыло самолета. Помнишь, как она на свадьбе нос воротила от твоего сервиза?
Я помнила. Прекрасно помнила тот взгляд Жанны Аркадьевны, второй бабушки нашей общей внучки, моей сватьи. Она тогда окинула подаренный мною чешский сервиз «Мадонна», который я берегла двадцать лет, таким взглядом, будто это была пластиковая посуда из придорожного кафе, и процедила: «Мило. Ретро сейчас в тренде у бедных». Я тогда промолчала. Ради сына, ради невестки Алиночки, которая была девочкой хорошей, хоть и выросла под гнетом такой властной матери.
Но сегодня был особенный день. Нашей внучке, Сонечке, исполнялся год. Первый настоящий юбилей. Я готовилась к этому событию полгода. Откладывала с пенсии, искала лучшие материалы, вязала по ночам, когда не спалось. Я вложила в этот костюмчик – кардиган, штанишки и шапочку – всю свою душу, каждую петельку заговаривала на здоровье и счастье. Это была не просто одежда, это был оберег.
– Ладно, Ниночка, пора мне собираться, – я закрыла крышку коробки и поправила бант. – Такси скоро приедет. Не хочу опоздать к началу торжества.
Праздновали в ресторане. Жанна настояла. Я предлагала собрать всех дома, по–семейному, наготовить пирогов, но сватья заявила, что «годовасие» – это светское мероприятие, и нужно соответствовать статусу. Какому статусу, я не очень понимала. Мой сын, Паша, работал инженером, Алина сидела в декрете. Жанна же была владелицей сети салонов красоты и считала себя элитой нашего провинциального города.
Когда я вошла в зал, украшенный сотнями розовых шаров и живыми цветами, у меня немного закружилась голова. Было шумно, играла музыка, сновали официанты с подносами. Жанна Аркадьевна уже была в центре внимания. В ярко–красном платье, с массивным золотым колье на шее, она командовала рассадкой гостей, словно генерал на поле боя.
– О, Татьяна Ивановна! – воскликнула она, завидев меня. Голос ее был звонким, наигранно–радушным. – Наконец–то! А мы уж думали, вы заблудились. Проходите, садитесь вон там, с краю, рядом с тетей Любой. Там как раз тихо, дуть не будет.
Место «с краю» оказалось самым дальним от стола именинницы, почти у выхода на кухню. Но я не стала возмущаться. Главное – увидеть внучку. Сонечка сидела на высоком стульчике, наряженная в пышное платье, похожее на торт, и с удивлением таращила глазки на происходящее.
Я подошла, поцеловала внучку в пухлую щечку, обняла сына и невестку.
– Мам, ты как? – тихо спросил Паша, заметив мою растерянность. – Нормально все?
– Все хорошо, сынок, – улыбнулась я. – Красиво у вас тут. Богато.
– Это все мама организовала, – виновато улыбнулась Алина. – Она хотела праздник.
Гости собирались. Были в основном друзья и партнеры Жанны, какие–то незнакомые мне люди в дорогих костюмах. Мои скромные родственники – сестра с мужем – жались по углам, чувствуя себя неуютно в этой ярмарке тщеславия.
Началось застолье. Тосты звучали один за другим, и каждый был слаще предыдущего. Желали Сонечке стать принцессой, королевой, владелицей заводов и пароходов. Жанна сияла, принимая поздравления, будто это был ее день рождения.
– А теперь время подарков! – объявила ведущая, женщина с микрофоном и наклеенной улыбкой.
В центре зала образовалась гора коробок. Чего там только не было: огромные плюшевые медведи, интерактивные роботы, кукольные домики в человеческий рост. Жанна Аркадьевна вышла вперед первой. Двое официантов внесли огромную коробку.
– От любимой бабушки! – провозгласила она. – Электромобиль! Точная копия «Мерседеса»! Пусть девочка с пеленок привыкает к хорошим машинам!
Зал взорвался аплодисментами. Алина вежливо улыбалась, хотя я видела в ее глазах панику: куда ставить эту громадину в их двухкомнатной квартире? Паша только почесал затылок.
– Ну, Жанна Аркадьевна, ну размах! – восхищались гости.
Сватья торжествующе оглядела зал и ее взгляд упал на меня.
– Татьяна Ивановна, а вы что приготовили? Не стесняйтесь, выходите. Мы все свои, поймем.
В ее голосе я услышала скрытую насмешку. Она прекрасно знала, что моя пенсия не позволяет купить «Мерседес», даже игрушечный. Но я не стыдилась своего подарка. Я взяла свою красивую коробку с бантом и вышла в центр зала.
– Сонечка, внученька, – начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Ты пока еще маленькая и не понимаешь ценности вещей. Но я хочу подарить тебе то, что согреет тебя в холода.
Я развязала ленту и достала костюмчик. Нежный персиковый цвет, изящная вязка «рис», перламутровые пуговки, мягкие пинетки. Вещь выглядела благородно и дорого для того, кто понимает.
В зале повисла тишина. Гости рассматривали подарок. Кто–то уважительно кивнул.
И тут тишину разрезал громкий, как выстрел, смех Жанны.
– Ой, не могу! – она картинно вытерла слезу в уголке глаза. – Таня, ну ты даешь! Двадцать первый век на дворе, а ты все спицами стучишь? Это что, самовяз?
– Это кашемир и шелк, Жанна, – спокойно ответила я, хотя внутри все сжалось в пружину. – Ручная работа.
– Да какая разница! – махнула рукой сватья, и ее браслеты звякнули. – Выглядит как… ну, как из сундука прабабушки. Сейчас такое не носят. Сейчас бренды носят, ткани технологичные, мембраны! А это… пылесборник. И потом, это же негигиенично. Кто знает, где эта шерсть валялась?
По залу прошел шепоток. Кто–то хихикнул, поддерживая хозяйку банкета. Алина покраснела до корней волос и попыталась вмешаться:
– Мама, перестань! Это очень красивая вещь, Татьяна Ивановна такие чудеса вяжет…
– Алина, не спорь! – оборвала ее мать. – Я лучше знаю, что нужно моему внуку. Я не позволю одевать ребенка в дешевые тряпки, связанные на коленке от безысходности. Мы не нищие, слава богу. Могли бы уж, Татьяна Ивановна, купить сертификат в «Детский мир» на тысячу рублей, и то больше пользы было бы. А это… Стыдоба. Подарок для бедных.
Слова падали, как камни. «Дешевые тряпки». «От безысходности». «Стыдоба». Я стояла посреди зала, держа в руках невесомый костюмчик, на который потратила три месяца жизни и половину пенсии, и чувствовала, как горят щеки. Не от стыда. От гнева.
Паша вскочил с места:
– Жанна Аркадьевна, вы перегибаете палку! Мама старалась!
– Паша, сядь! – рявкнула на него теща. – Я говорю правду. Кто–то же должен ей сказать, что ее рукоделие никому не нужно. Пусть носки вяжет и у метро продает, а не на праздники таскает.
Это была последняя капля. Я аккуратно, не спеша, сложила костюмчик обратно в коробку. Расправила каждую складочку. Закрыла крышку. Завязала бант. Все это время в зале стояла гробовая тишина. Люди чувствовали, что происходит что–то страшное, что–то непоправимое.
Я подняла глаза и посмотрела прямо на сватью.
– Вы правы, Жанна Аркадьевна, – сказала я громко и отчетливо. Голос мой звенел в тишине. – Мой подарок действительно слишком дорог для этого дома.
– Дорог? – фыркнула она. – Да ему цена три копейки в базарный день!
– Цена этой вещи измеряется не деньгами, – продолжила я, не сводя с нее взгляда. – Хотя, если перевести на ваши любимые деньги, то пряжа здесь стоит больше, чем то вино, которое вы сейчас пьете. Но дело не в этом. Здесь вложена любовь. Тепло. Забота. То, чего не купишь ни за какие миллионы. И то, чего в вашем доме, к сожалению, нет и никогда не будет. Вы назвали мой труд «дешевой тряпкой». Хорошо. Я не позволю, чтобы моя любовь валялась где–то в углу или была выброшена на помойку, как вы, несомненно, сделали бы, как только я ушла.
Я прижала коробку к груди.
– Я забираю свой подарок. Он достанется тому, кто сможет его оценить. Тому, для кого важнее душа, а не лейбл.
– Да забирайте! – взвизгнула Жанна, чувствуя, что ситуация выходит из–под ее контроля, и симпатии гостей начинают смещаться не в ее сторону. – Больно надо! Идите, идите отсюда со своим нафталином!
– Мама, подожди! – Паша бросился ко мне. – Не уходи!
– Нет, сынок, – я остановила его жестом. – Мне здесь не место. Празднуйте. Сонечку поцелуй за меня.
Я развернулась и пошла к выходу. Спину я держала прямо, хотя ноги дрожали. Я слышала за спиной возмущенный шепот гостей, слышала, как Алина расплакалась, как Жанна начала громко оправдываться: «Нет, ну вы видели? Какая гордыня! Я ей добра желаю, глаза открываю, а она…».
Выйдя на улицу, я глубоко вдохнула прохладный вечерний воздух. Вызвала такси. Пока ехала домой, слезы все–таки потекли. Было обидно. Горько. Не за себя, а за то, что мир так перевернулся. Что искренность и труд стали поводом для насмешек, а хамство и богатство – мерилом успеха.
Приехав домой, я не стала разбирать коробку. Поставила ее на комод. В квартире было тихо и пусто. Кот Мурзик вышел встречать, потерся о ноги, мурлыкая.
– Вот так, Мурзик, – сказала я ему. – Не ко двору мы пришлись.
Телефон я отключила. Не хотела ни с кем разговаривать. Ни с сыном, который будет извиняться за тещу, ни тем более с кем–то еще. Мне нужно было прийти в себя.
Прошла неделя. Я потихоньку успокоилась. Жизнь продолжалась. Вязание я не бросила, наоборот, начала новый плед – нужно же было куда–то девать нервную энергию.
В субботу утром в дверь позвонили. Я никого не ждала. Посмотрела в глазок – Паша и Алина. И Сонечка в коляске.
Я открыла. Дети стояли на пороге какие–то притихшие, виноватые.
– Мам, можно? – спросил Паша.
– Проходите, – я отступила в сторону.
Они разделись, прошли на кухню. Алина держала Сонечку на руках. Девочка улыбнулась мне беззубым ртом и потянула ручки. Сердце мое растаяло мгновенно. Я взяла внучку, прижала к себе.
– Чай будете? – спросила я.
– Будем, – кивнул сын.
Мы сели за стол. Алина молчала, теребила край скатерти. Паша откашлялся.
– Мам, мы пришли извиниться. За тот вечер. За то, что я не заткнул Жанну Аркадьевну сразу. Я растерялся.
– Да ладно, Паша, – махнула я рукой. – Что уж теперь. Ты от нее зависишь, работаешь в ее фирме, я понимаю.
– Уже не работаю, – тихо сказал Паша.
Я замерла с чайником в руке.
– Как это?
– Уволился. В тот же понедельник заявление написал. Не смог я, мам. После того, как она тебя так… Я ей высказал все. И про подарок, и про ее отношение к людям. Она кричала, грозилась, что я без нее пропаду, что с голоду помрем. Но я решил – хватит. Я инженер, руки–голова есть, найду работу. Уже нашел, кстати. Зарплата поменьше, зато нервы целее.
Я посмотрела на невестку.
– А ты, Алина? Ты же с мамой…
– А я с мужем, – твердо сказала Алина, поднимая на меня глаза. В них впервые не было страха перед матерью. – Мама… она перешла все границы. Она не только вас оскорбила. Она нас всех унизила. Считает, что раз у нее деньги, то она нас купила. Я ей так и сказала: «Мама, мы не твои куклы». Мы сейчас квартиру ищем съемную, от нее съезжаем. Тяжело будет первое время, но справимся.
У меня ком в горле встал. Я не ожидала. Думала, проглотят, стерпят, как обычно. А они вон какие – характер показали.
– Татьяна Ивановна, – Алина вдруг заплакала. – Простите нас. И… если можно… мы хотели попросить тот костюмчик. Если вы его не отдали никому.
Я улыбнулась сквозь слезы.
– Никому я его не отдала. Вас он ждал.
Я пошла в комнату, взяла коробку. Принесла на кухню.
– Вот. Примеряйте.
Алина дрожащими руками развязала бант. Достала кардиган. Он был такой нежный, такой мягкий. Она приложила его к щеке.
– Какой он классный… Теплый такой. А мама сказала…
– Не слушай маму, – перебил ее Паша. – Мама в брендах разбирается, а в людях – нет.
Мы переодели Сонечку. Костюмчик сел идеально, чуть–чуть на вырост, как я и рассчитывала. Внучка сразу стала похожа на маленького ангелочка. Она ощупала пуговки, загуляла что–то одобрительно.
– Ей нравится! – рассмеялся Паша.
– Татьяна Ивановна, – сказала Алина. – А вы можете меня научить вязать? Я понимаю, у меня руки не оттуда растут, но я очень хочу. Чтобы тоже… с душой.
– Научу, конечно, – ответила я. – Это дело нехитрое, главное – терпение.
Мы пили чай с вареньем, болтали о планах, о переезде детей, о новой работе Паши. И я чувствовала себя абсолютно счастливой. Мой подарок не пропал. Он сделал что–то большее, чем просто согрел ребенка. Он помог моим детям повзрослеть и понять, что в жизни действительно важно.
А что касается Жанны… Через месяц я случайно встретила ее в супермаркете. Она была одна, без свиты, с какой–то понурой осанкой. Увидев меня, она сначала дернулась, хотела, видимо, сказать колкость, но потом посмотрела мне в глаза и промолчала. Отворотилась и быстро покатила свою тележку прочь.
Говорят, после того скандала на дне рождения многие ее «друзья» отвернулись. Слишком уж явно она показала свое нутро. А дети к ней не ездят. Звонят только по праздникам. Она осталась одна в своем огромном богатом доме, с кучей брендовых вещей и холодным сердцем.
Сонечка растет. Костюмчик тот она проносила почти год – кашемир отлично тянется. Алина его не выбросила, постирала аккуратно, сложила в коробку. «Это, – говорит, – будет наша семейная реликвия. Внукам передадим».
А я вяжу. Теперь уже для второго внука – Алина снова беременна. И точно знаю: мои подарки – самые дорогие. Потому что в каждой петельке – любовь, которую не купишь ни за какие деньги.
И знаете, что я поняла? Не бойтесь забирать свои подарки, если их не ценят. Не бойтесь разворачиваться и уходить оттуда, где вас пытаются унизить. Ваше достоинство стоит дороже любого банкета. А свои люди – они всегда поймут и оценят. И нитки, и душу, и любовь.
Такая подруга трех врагов заменит