— Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сделал?! Ты отдал ключи от МОЕЙ квартиры, как будто это номерок в гардеробе! — Ольга говорила негромко, но так, что у Сергея на лбу выступили мелкие капли. — И стоишь теперь, глазами хлопаешь.
— Оля, перестань… Это мама. На всякий случай. Ну мало ли что…
— «Мало ли что» — это если бы я тебе аптечку доверила. А не вход в мой дом.
Сергей переминался у порога, будто собирался выйти обратно, где проще: лестница, улица, никаких разговоров. На кухне слышно было, как в чайнике закипает вода. Тишина в квартире всегда была честной: как только кто-то начинал врать, она звенела.
Ольга всю жизнь считала квартиру не просто стенами. Это была её территория, её тихая нора, доставшаяся от бабушки — третий этаж, хрущёвка, балкон, где летом стояли фиалки, а зимой сушились носки на верёвке, потому что батареи вечно «не тянут». Бабушка оформила дарственную заранее. Сказала тогда строго: «Чтобы потом никто не бегал, не выл, не делил». Ольга посмеялась, а теперь вспоминала эти слова так, будто бабушка из прошлого смотрела на неё и качала головой: «Я же говорила».
Ольге было тридцать два. Бухгалтер в небольшой частной фирме — не та бухгалтерия, где один стол и печать, а такая, где тебе вечно несут «вот тут подпиши, тут срочно пересчитай, тут попросили подправить». Жила она до Сергея ровно, скучновато даже. Работа, дом, иногда подруга Ларка, иногда кино в торговом центре, иногда вечер с акварелью — рисовала тихо, для себя.
Сергей появился как человек с нормальным лицом и нормальными словами. С плечами, с глазами, с привычкой держать дверь и говорить «спасибо». На фоне мужиков, которые пишут «привет, красавица, давай без обязательств», он выглядел почти прилично. Через год они расписались — без фанфар, просто загс и стол у Ларки, потому что «зачем лишние траты».
И вот ровно после этой «экономии на празднике» начались траты на нервы.
— Мам, мы с Олей решили пожениться, — сказал Сергей как-то вечером по телефону, включив громкую связь, потому что руки у него были заняты: он ковырялся в своём чемоданчике с инструментами, что-то «подкручивал» у табурета.
Голос Нины Петровны шёл из динамика уверенный, сухой, с металлом внутри:
— Жениться… Ну-ну. Смотри, сынок, чтобы потом не было как у Пашки: женился, а через год с голыми карманами бегал.
Ольга стояла рядом, делала вид, что моет кружку, хотя кружка была чистая. Ей в тот момент стало неловко — не за себя даже, а за Сергея. Потому что он улыбнулся, будто ему сказали что-то тёплое.
Первые недели после свадьбы Нина Петровна держалась прилично. Звонила раз в неделю: «Как вы там? Не болеете? Что ели?» Ольга терпела. Даже отвечала. Потом звонки стали чаще. Потом она приехала «на минутку».
— Я тут вам привезла, — сказала она с порога и поставила на пол мешки, как будто они приехали не к молодым, а на склад. — Овощи. И вообще, у вас холодильник пустой. Олечка, ты Серёжу кормить собираешься?
Ольга улыбнулась сквозь зубы. Мешки заняли половину кухни. Сергей неловко хмыкнул:
— Мам, ну нормально всё…
— Нормально? — Нина Петровна подняла бровь так, что Ольге захотелось спрятаться в ванну. — Ты у меня на нормальном не рос.
Тогда Ольга ещё думала: «Ладно. Мама. Переживает». Она не знала, что «переживает» у Нины Петровны означает «контролирует».
Через пару визитов выяснилось главное: у Нины Петровны есть ключ.
Ольга обнаружила это случайно. Пришла домой с работы раньше — на улице моросило, ноги мокрые, голова тяжёлая. Открывает дверь своим ключом — и слышит внутри чужие шаги, шорох.
— Серёж? — крикнула она, уже напрягшись.
Из кухни вышла Нина Петровна в её, Ольгином, фартуке. В руках — тряпка.
— О, ты уже? А я решила порядок навести. Тут у вас… как-то… — она оглядела коридор, будто проверяла санитарное состояние района. — Бардак.
— А вы… как… — Ольга посмотрела на замок, потом на свекровь.
— Ключ есть, — просто сказала Нина Петровна. — Сергей сделал. На всякий случай.
Ольга повернулась к мужу вечером, когда он пришёл:
— Ты сделал ей ключ?
— Ну… да. Мам попросила. Вдруг нам плохо станет, вдруг затопит…
— А спросить меня ты не мог?
— Оля, ну что ты начинаешь. Это же мама.
«Это же мама» стало у Сергея универсальным оправданием. Как «я же хотел как лучше», только без ответственности.
С этого дня началась тихая война, где стреляют не пулями — словами, намёками, перестановкой вещей.
Нина Петровна придиралась ко всему.
— Соль сыпешь без меры.
— Порошок такой дорогой — ты что, из золота стираешь?
— Эти занавески… мрак один.
— И что это у тебя на стене? — она тыкала пальцем в Ольгину акварель. — Мазня какая-то.
Ольга молчала. Иногда уходила в ванну и плакала тихо, чтобы не слышал Сергей. Потом вытирала лицо, красила ресницы и выходила ровная, как бухгалтерская ведомость: внутри хаос, снаружи порядок.
Сергей в моменты, когда надо было сказать слово, делал главное — исчезал. Мог открыть телефон, мог включить телевизор, мог спросить:
— Может, чай?
И этим «чай» закрывал любую дыру в собственной совести.
Однажды Нина Петровна сделала то, после чего у Ольги руки реально затряслись.
Ольга пришла домой и увидела: на балконе пустые горшки. Земля рассыпана, подоконник грязный. Фиалки — те самые, бабушкины, которые Ольга берегла как память и как привычку к нормальной жизни, — исчезли.
Она вошла на кухню, держась за косяк, будто могла упасть.
— Это что? — спросила она.
Нина Петровна сидела за столом, пила чай так спокойно, будто только что не выбросила чью-то жизнь в мусор.
— Да убрала я твои горшки. Там грязь, плесень, пыль. Аллергию заработаете.
— Это были мои растения, — голос у Ольги сорвался на тонкую нить.
— Какие твои? — Нина Петровна даже улыбнулась. — Тут сын живёт. Значит, это не «твои» и не «мои». Это общее. И я имею право наводить порядок.
Сергей стоял рядом, слушал и молчал.
— Серёж, — Ольга повернулась к нему, — ты это слышишь?
— Оля… ну мама хотела как лучше.
— Как лучше?! — Ольга засмеялась резко, зло. — То есть выбросить мои вещи — это «лучше»?
— Не кричи. У мамы давление.
Вот это было уже не просто фразой. Это было объявлением: её, Ольги, чувства не считаются. Тут главный пациент — мама.
Ольга посмотрела на Сергея так, будто впервые увидела его без приличного лица. И внутри что-то щёлкнуло — как выключатель.
— Значит так, — сказала она тихо. — Это моя квартира. И я не буду жить как гостья.
Нина Петровна встала, выпрямилась:
— Женщина должна быть мудрее. Сын мой тут хозяин.
— Хозяин? — Ольга ткнула пальцем в пол. — Он тут живёт со мной. Но хозяин здесь я. Потому что документы на мне. И если вы думаете, что можете выбрасывать мои вещи и командовать, вы ошиблись адресом.
После того разговора квартира будто покрылась холодом. На кухне всё стояло по местам, но ощущение было как в чужом подъезде: вроде стены знакомые, а жить не хочется. Сергей стал возвращаться с работы молча, садиться к телевизору. Ольга перестала оставлять кружку на столе — Нина Петровна всё равно убирала «не туда», как будто демонстрировала: «Тут всё не твоё».
На третий день Нина Петровна приехала с чемоданом. Не с пакетом «на ночь», не с сумкой «на пару дней». С нормальным, чёрным, тяжёлым чемоданом, как с намерением.
— У меня трубы потекли, — объявила она, переступая порог. — Пока у вас поживу.
— А… ремонт? — осторожно спросила Ольга, хотя внутри уже всё кипело.
— Мастера придут. Посмотрят. Быстро такие вещи не делаются.
И, не разуваясь до конца, Нина Петровна добавила, как приказ:
— Я в вашей спальне устроюсь. Там кровать нормальная.
Ольга зависла, как компьютер на старой винде.
— Простите… где?
— В спальне. А вы на диване в зале. Молодые, вам всё равно.
Сергей кашлянул:
— Мам, ну может…
— Тихо, — отрезала Нина Петровна. — Я на диване не сплю. У меня спина.
И вот так Ольга, хозяйка квартиры, оказалась на скрипучем раскладном диване, а за стенкой — чужой храп.
Дальше всё поехало вниз, как санки без тормозов.
Ольга возвращалась с работы — на кухне уже кастрюля с супом, запах такой, что голова болит.
— Я сварила, — говорила Нина Петровна, не поднимая глаз. — Тебе отдыхать надо. Ты всё равно не очень хозяйственная.
— Спасибо, — отвечала Ольга ровно. И в этом «спасибо» был яд.
Потом начались «улучшения». Нина Петровна «случайно» переложила документы Ольги — папку с дарственной, страховки, договоры. Ольга искала, вспотела, а свекровь в конце дня спокойно сказала:
— Я убрала, чтобы не валялось.
— Где?
— Да в шкаф. В дальний. Тебе полезно порядок любить.
Сергей опять сделал вид, что его это не касается.
В пятницу Ольга пришла домой и увидела на двери новый замок. Её ключ не подошёл. Она постояла секунду, как дурочка, потом постучала.
Открыла Нина Петровна.
— Что это? — спросила Ольга, даже не заходя.
— Замок поменяла. Безопасность. Сейчас всякие ходят.
— А ключ?
— У меня и у Серёжи есть. Тебе дам завтра.
— Ты… — Ольга вдохнула так, что внутри заболело. — Ты поставила меня на замок в моей квартире?
Нина Петровна посмотрела как на ребёнка, который капризничает в магазине:
— Не драматизируй. Я о семье думаю.
Сергей вышел из комнаты, натягивая тапки.
— Мам, ну ты…
— Я что? — Нина Петровна повысила голос. — Ты доверчивый. А она… — и взгляд на Ольгу, липкий, тяжёлый. — Она может и привести кого.
Ольга сначала даже не поняла. Потом до неё дошло.
— Ты сейчас сказала, что я могу кого-то сюда приводить? — голос у неё стал низким, чужим.
— Я сказала: мало ли. Женщины разные бывают.
Сергей дёрнулся, будто хотел остановить, но уже поздно.
— Всё, — Ольга сняла пальто, бросила на стул. — Я терпела. Я молчала. Я проглатывала. Но сегодня — конец.
Она пошла в спальню, открыла дверь, и оттуда пахнуло чужим кремом, чужими лекарствами, чужой властью. Нина Петровна что-то там переставляла, как у себя.
Ольга схватила чемодан свекрови — тот самый, чёрный, тяжёлый — и потащила к балкону.
— Ты что делаешь?! — закричала Нина Петровна, появляясь в дверях.
Ольга распахнула балконную дверь и вытолкнула чемодан наружу. Грохот был такой, что где-то внизу, во дворе, кто-то матом выругался. Внутри чемодана что-то звякнуло — то ли банка, то ли флакон.
— Ты совсем?! — Нина Петровна побледнела, потом покраснела. — Ты меня на улицу выставляешь?!
— Да, — Ольга говорила чётко, даже удивляясь самой себе. — В гостиницу, к соседке, к себе в «потекло» — куда хочешь. Но здесь ты больше не живёшь.
— Серёжа! — завопила Нина Петровна. — Ты слышишь?!
Сергей стоял в коридоре. Белый. Молчал. И это молчание было хуже любого крика.
Ольга рванула на кухню, достала его спортивную сумку и бросила на пол.
— А ты тоже собирайся. Если ты за неё — значит, вы вместе.
— Оля, ты перегибаешь, — Сергей попытался улыбнуться, как всегда, когда ему страшно. — Это же…
— Перегиб — это когда меня запирают без ключа. Когда выкидывают мои вещи. Когда ставят новый замок и рассказывают, что я «могу привести кого». Это не перегиб, Серёж. Это плевок.
Нина Петровна металась по коридору, прижимая к груди свою сумку:
— Истеричка! Сынок, посмотри, с кем ты связался!
Ольга посмотрела на Сергея долго, будто давала ему последний шанс быть мужчиной, а не приложением к маминой юбке.
— Решай. Я не буду вторым сортом у себя дома.
Сергей молчал. Только глаза бегали.
И тогда Ольга сделала то, чего сама от себя не ожидала: схватила ключи, бросила на полку и сказала ровно:
— Всё. Живите. Раз вам так спокойнее.
Она накинула пальто, схватила сумку и вышла. На площадке пахло кошачьим кормом и чужим ужином. Чемодан Нины Петровны валялся у стены, как знак: «Война началась».
Лифт был занят. Ольга побежала вниз по лестнице, спотыкаясь. Сердце колотилось в горле. Она не знала, куда пойдёт — к Ларке, в гостиницу, хоть на вокзал. Главное — уйти.
И пока её шаги гремели по ступенькам, она ещё не знала, что самое грязное не было сказано. Самое грязное лежало в шкафу — там, куда «для порядка» убрали её документы…
Ларка открыла дверь в растянутой футболке, с мокрыми волосами, и без лишних вопросов сунула Ольге плед.
— Проходи. Вид у тебя такой, будто ты не из дома ушла, а из-под грузовика выползла.
Ольга села на диван, посмотрела в стену и только через минуту выдохнула:
— Я их оставила в квартире.
— Кого «их»?
— Его и эту… — Ольга сглотнула. — И замок новый. И ключи у них.
Ларка фыркнула:
— Ну ты, конечно… смелая. Но странная. Ты же понимаешь, что они сейчас там устроят «семейное гнездо»?
— Я знаю, — Ольга закрыла глаза. — Я просто не могла больше дышать.
Ночью она не спала. Думала о балконе, о пустых горшках, о том, как Сергей стоял молча. И всё время в голове крутилась одна деталь: папка с документами.
Утром Ольга поехала к себе, как на суд. В подъезде пахло сыростью и капустой из соседней квартиры. Она поднялась на третий этаж, остановилась перед дверью и прислушалась.
Внутри было шумно. Телевизор. Смех. Звон посуды. Как будто это не её квартира, а чужая дача на праздники.
Ольга нажала звонок. Долго не открывали. Потом щёлкнул замок — новый, чужой. На пороге появился Сергей: небритый, в спортивках, взгляд мутный, как после плохого сна.
— Ты чего пришла? — буркнул он, даже не делая вид, что рад.
— За своим, — сказала Ольга.
— Оля, ну давай без… Мама нервничает.
— Пусть нервничает. Я тоже умею.
Она прошла внутрь, и её сразу ударило по глазам: на тумбочке — Нинины таблетки, в прихожей — её тапки, на стуле — чужая кофта. В гостиной — подушки, которые Ольга никогда не покупала. А на столике — её акварель, брошенная лицом вниз, как мусор.
Ольга подняла лист, увидела залом и почувствовала, как внутри поднимается горячее, тяжёлое.
— Где папка? — спросила она.
— Какая папка? — Сергей сделал вид, что не понял.
— С документами.
Сергей почесал затылок:
— Мам убирала…
— Позови её.
Нина Петровна вышла из спальни в халате, волосы закручены, лицо довольное, как будто она выиграла конкурс «Кто тут главная».
— О, явилась. Решила, что без тебя тут жизнь остановится?
— Где мои документы? — Ольга не повысила голос, но каждое слово было как щелчок.
— Какие документы? — Нина Петровна прищурилась. — Ты всё время что-то теряешь, а потом обвиняешь людей.
— Я ничего не теряю. Я знаю, где они лежали. И знаю, кто их трогал.
Сергей вздохнул, как человек, которого заставляют выбирать между двумя плохими вариантами:
— Оля, давай спокойно.
— Спокойно? — Ольга повернулась к нему. — Ты вчера меня без ключа оставил. Ты понимаешь, что это вообще значит?
— Ты сама ушла…
— Я ушла, потому что меня выживали. И ты это видел.
Нина Петровна вмешалась, голосом училки:
— Сын мой здесь прописан. Значит, всё не так однозначно.
Ольга усмехнулась, коротко:
— Прописка — это бумажка для почты. Собственность — это документы. А документы у меня… были.
Сергей напрягся:
— Ты что, сейчас нас выгонять собралась?
— Я собралась вернуть своё.
Нина Петровна подошла ближе, почти вплотную:
— Ты думаешь, самая умная? Думаешь, бумажками всех напугаешь? Мы тоже не пальцем деланные.
И тут Ольга заметила: на комоде в спальне торчит уголок знакомой папки. Той самой.
Она молча подошла, взяла папку. Открыла — и внутри всё было перемешано. Какие-то листы отсутствовали.
— Где остальное? — спросила Ольга очень спокойно. Так спокойно, что Ларка бы сказала: «Вот это страшно».
Нина Петровна пожала плечами:
— Не знаю. Может, ты сама не положила.
Сергей резко посмотрел на мать:
— Мам… ты чего делала?
— Я делала порядок! — Нина Петровна вскинулась. — А то у неё вечно бумаги валяются. И вообще… — она замялась, а потом выдала с видом победителя: — Я вчера к юристу звонила. Просто консультация. Сказали, что если муж тут живёт, можно и по-другому вопрос поставить.
Ольга почувствовала, как у неё холодеют пальцы. Вот оно. Не «забота». Не «давление». План.
— К какому юристу? — спросила она.
— Не твоё дело.
— Моё. Потому что это моя квартира. И вы уже полезли туда, куда вам нельзя.
Сергей попытался заговорить мягко, привычно:
— Оль, ну мама… она просто переживает…
— Серёж, — Ольга перебила, — хватит прятаться за её «переживает». Скажи прямо: ты с ней или со мной?
Сергей молчал. И в этом молчании было всё: удобство, страх, привычка.
Тогда Ольга достала телефон и включила диктофон. Не скрывая. Положила на стол.
— Отлично. Раз так. Я сейчас скажу один раз, медленно, чтобы даже при вашем телевизоре было слышно. У вас есть час, чтобы собрать вещи. Потом я вызываю полицию. И да — если хоть один документ исчезнет, я тоже пойду дальше.
Нина Петровна засмеялась, но в смехе уже была нервная нота:
— Ой, напугала. Полицию она вызовет. Да они тебе скажут: «разбирайтесь сами».
— Не скажут, — Ольга посмотрела прямо. — Потому что у меня есть дарственная. И есть видео с подъезда. И есть свидетель, что вы сменили замок. А ещё… — она кивнула на папку, — у вас в руках чужие документы. Это уже не «семейные разговоры».
Сергей побледнел.
— Ты что, правда полицию вызовешь? — спросил он, словно речь шла о том, чтобы вызвать сантехника.
— Правда. Потому что вы уже не семья. Вы — люди, которые решили, что могут забрать то, что им не принадлежит.
Нина Петровна резко шагнула к телефону, будто хотела его убрать. Ольга перехватила её руку. Не сильно, но так, что стало ясно: хватит.
— Руки убрала, — сказала Ольга тихо.
Нина Петровна выдернула руку, губы задрожали:
— Да ты… да ты неблагодарная…
— Я вам ничего не должна, — Ольга выпрямилась. — Я не ваша дочь. Я женщина, которая дала вашему сыну дом. А он — вместо того, чтобы держать удар, притащил вас в мою жизнь и молчал, пока вы всё ломали.
Сергей попытался вставить:
— Оля, ну не драматизируй…
— Я не драматизирую. Я фиксирую реальность.
Дальше пошло быстро и грязно. Нина Петровна металась по квартире, собирая вещи, громко, демонстративно, чтобы соседи слышали. То всхлипнет, то выругнется, то выдаст театральное:
— Я на тебя всю жизнь положила!
Сергей стоял у шкафа, складывал свои вещи в сумку, и каждое его движение было как признание вины — молча, без слов.
— Серёж, — Нина Петровна вдруг остановилась, посмотрела на него так, как смотрят на предателя. — Ты что, правда уйдёшь? Ты с ней?
Сергей открыл рот, но ничего не сказал.
Ольга, не отводя взгляда, произнесла:
— Я не прошу его быть «со мной». Я прошу его быть взрослым. Но, похоже, это не про него.
— Да пошла ты… — Нина Петровна прошипела и рванула чемодан.
— Ключи, — напомнила Ольга.
— Какие ключи?
— От замка. Который вы поставили.
Сергей достал из кармана связку, положил на стол. Металл звякнул — звук был неожиданно приятный.
Нина Петровна вылетела первой, хлопнув дверью так, что дрогнула люстра. Сергей задержался на пороге. Посмотрел на Ольгу, как школьник на учительницу после двойки: вроде виноват, но надеется, что «как-нибудь забудется».
— Оля… ну мы же…
— Мы — нет, — перебила она. — Я не буду жить с человеком, который отдаёт мой дом в аренду своей матери.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Он постоял секунду, будто ждал, что она добавит «шучу». Не добавила. Тогда он вышел.
Ольга закрыла дверь на новый замок — теперь уже по-настоящему свой. Потом, не снимая пальто, пошла в комнату, подняла акварель со стола, провела пальцем по залому, вздохнула и повесила на стену.
Балкон встретил её пустотой. Она открыла окно, вдохнула холодный воздух и вдруг подумала: «Вот сейчас бы бабушка сказала: ну наконец-то».
Через час Ольга вышла в ближайший цветочный киоск и купила маленькую фиалку — не потому что «символ», а потому что ей надо было чем-то занять руки, чтобы не дрожать. Поставила горшок на балконную полку. Земля была свежая, чистая.
Вернулась на кухню, села, достала папку и начала раскладывать документы по местам. Как бухгалтер — строго, аккуратно, без истерик. И только когда всё легло ровно, она позволила себе прошептать, не в пустоту — себе:
— В моём доме чужие правила больше не работают.
Тишина в квартире снова стала честной. И чем ближе к вечеру, тем отчётливее Ольга понимала: самое страшное позади. А впереди — обычная жизнь. Без чужого ключа в замке и без чужого голоса над ухом.
Муж убыл с чемоданом к маме