— Помоги рассчитаться с кредитом! Ты же в семье лучше всех зарабатываешь! — Валентина Михайловна швырнула эту фразу через кухонный стол, будто бросила тряпку на пол: вот, подотри. Анна замерла с ложкой над кастрюлей, где булькали щи — густые, с кислой капустой и копчёной грудинкой, которые она варила каждую первую и третью пятницу февраля, потому что так было заведено ещё у её бабушки. За окном моросил мокрый снег, прилипая к стеклу серыми комками, а в квартире пахло паром, луком и чем-то невысказанным, давним, что годами копилось между стенами, как пыль в труднодоступных углах.
— Я тебе больше так скажу, Нинка, — выдохнула Анна в трубку, зажав телефон плечом и продолжая помешивать суп, хотя он уже давно не требовал внимания, — я не просто устала. Я как будто из себя выехала… Сижу тут, как квартирантка. А Валюха, свекровь, хозяйка жизни. Всё под себя гребёт. И ведь никто ей слова не скажет! Максим — рот на замке, как будто мама ему пенсию выдаёт…
Она вытерла руки о полотенце в клетку — подарок свекрови на прошлый Новый год с надписью «Для настоящей хозяйки» — и уставилась в окно. Там, как назло, Валентина Михайловна с соседкой Ларисой переминались с ноги на ногу у подъезда, кутаясь в пуховики. Точнее — жаловалась. Опять на неё. На Анну. Это она знала уже по жестам: руки, взмывающие к небу, палец, тычущий в собственную грудь, потом в сторону их окна, и фирменный прищур, будто она смотрит на что-то грязное, что случайно попало в поле зрения.
— Бестолковая она у Максима. И хозяйка никакая, и с людьми не ладит, — читалось по губам свекрови сквозь запотевшее стекло.
— Ань, — голос Нины с телефона стал тревожным, — ну ты чё, совсем что ли? Ты ж на своей квартире сдавала, чтобы эту халупу обустроить. И мебель ты купила. И ремонт. Своими руками. А теперь там кто главный?
Анна горько усмехнулась, глядя, как Валентина Михайловна энергично кивает, подчёркивая каждое слово взмахом руки в варежке.
— Ну как кто… Мама его. Она у нас тут главная по кастрюлям, коврам и воспитанию. Даже кота она мне выбирала. «Только не рыжего, они несчастье несут!» — представляешь? Пришлось брать этого серого Ваську, который до сих пор на неё шипит, как на чужую.
— А Макс чё? Он вообще кто — муж или статист? — съязвила Нина.
— Он? Он как табуретка в прихожей. Стоит, молчит, соглашается. Зато Светке, его сестре, каждый раз — «Ань, помоги с кредитом», «Ань, посмотри племяшку», «Ань, съезди с ней в больницу»… А потом в лицо: «Ты неблагодарная. Ты не в нашей семье. Мы другие».
Нина тяжело выдохнула:
— Да пошли они все. Ты взрослая баба, у тебя работа, своя квартира. Чего ты, Ань? Тебе сорок два года, а ты как девчонка, которой сказали «сиди тихо» и она сидит.
Анна молчала. Потому что в этот момент дверь распахнулась, и на кухню, как ветер с мокрым снегом, влетела Валентина Михайловна. Она сняла сапоги у порога, оставив лужицу на линолеуме, и сходу бросила:
— О, опять щи твои варятся. Только ты сметану в них не клади — Максиму потом живот крутит. У нас в семье сметану только в тарелку добавляют. Поняла?
Анна напряглась, но улыбнулась натянуто, продолжая держать телефон у уха:
— А вы Максимке скажите, чтобы сам варил. Уверена, у него особый рецепт. С бабушкиными секретами.
Свекровь уселась на табурет у окна, принюхалась и скривила нос:
— Я вообще-то не про вкус. Просто желудок у него слабый. Как у всех мужчин в нашей семье. Ты, Анечка, привыкай. У нас всё тонко. У нас — традиции.
Традиции, — мысленно повторила Анна. — Да вы меня уже в жертву этим «традициям» принесли. Четыре года как на игле: то Светкин кредит, то мамин давление, то племянник без присмотра. А мои желания? Мои мечты о ребёнке? Мои ночи, когда я рыдала в подушку, а он спал рядом, как убитый?
— Кстати, Света звонила, — продолжила Валентина Михайловна, с деловым видом копаясь в сумочке, извлекая оттуда помятую записку, — у неё там накладочка с кредитом. Просрочка. Ты бы помогла? Ну, ты ж работаешь, зарплата хорошая… Ты же понимаешь, как сейчас тяжело молодым.
Анна подняла голову, выключила газ под кастрюлей и положила ложку на край стола с чётким металлическим звоном.
— А вы Свете скажите, чтобы мужика себе нашла, а не меня за спонсора держала. Я ей не банк. У меня тоже есть счета, которые надо закрывать. И мечты, которые так и остались мечтами.
— Ой, как грубо, — свекровь откинулась на спинку табурета, будто её ударили. — Ты у нас, Аннушка, с характером. Но без семьи. А вот мы — семья. Мы друг за друга. Мы — одно целое.
— А я что? Не «целое»? Или так — придаток? Как рука или нога, которую можно отрезать, если мешает?
— Ну ты ж не с нами с детства, — пожала плечами свекровь, как будто это был медицинский диагноз, вынесенный при рождении. — Ты пришла позже. Ты не знаешь наших правил.
С детства… Эту фразу Анна слышала чаще, чем «доброе утро». Своей здесь она не была. Ни разу. Даже когда два года назад уговорила Максима завести ребёнка, Валентина Михайловна сказала: «Ань, ты подумай. У нас в роду все с первого раза рожали легко. А ты — кто знает, в кого пойдёшь? Может, и не получится. Не мучай парня». И Максим молчал. Как всегда молчал.
Вечером Максим пришёл с работы и сразу — в глаза не смотрит. Кот съежился у дивана, шипя на его шаги. Анна закрыла ноутбук, где дописывала отчёт для работы — она была бухгалтером в небольшой фирме, и её зарплата действительно была выше, чем у мужа-программиста, который последние полгода сидел на полставки.
— Мы поговорим? — тихо спросила она.
— Мам, ты ужинала? — в первую очередь спросил Максим, проходя на кухню мимо неё, будто она была частью мебели. Потом, будто вспомнил, бросил через плечо: — Анна, я с тобой потом.
Потом. У него всё «потом». Потом поддержит, потом разберётся, потом объяснит матери, что я — жена, а не домработница. Вот только всё это «потом» длилось уже четыре года. Четыре года она ждала, что он встанет между ней и матерью. Что скажет: «Мама, хватит. Анна — моя жена. Мы сами решим». Но он молчал. И молчание это было громче любых слов — оно говорило: «Мама важнее. Мама всегда права. Ты — временная».
Ночью Анна не спала. Лежала рядом с ним, слушая его ровное дыхание, и мысленно прокручивала одну и ту же сцену: она собирает вещи в сумку, звонит риэлтору, переезжает в свою, давно сданную квартиру на другом конце города, где никто не раздаёт ей указания и не тычет в лицо своей «семейностью». Где она сама решает, когда варить суп, когда класть сметану, когда звать гостей. Где её мнение — это мнение, а не помеха для «настоящей» семьи.
Утром за завтраком Валентина Михайловна открыла рот, как будто специально выждала момент, когда ложка окажется у Анны во рту:
— Светлана попросила, чтоб ты съездила с ней в налоговую. Там какие-то бумажки по кредиту. Она в этом не понимает. Ты ж умненькая. Поможешь? У тебя же голова на плечах.
Анна отложила ложку. Встала. Медленно подошла к окну, за которым валил густой февральский снег, закрывая мир белой пеленой. Глубоко вдохнула. Потом развернулась и спокойно сказала:
— Нет.
— В смысле — нет? — округлила глаза свекровь, будто услышала богохульство.
— В прямом. Я ей больше ничем не обязана. Ни ей, ни вам. И вообще…
Она посмотрела на Максима. Тот, как обычно, сидел, опустив глаза в тарелку с остывшими щами. Молча. Словно и не слышал. Словно это не его жена говорит «нет» его матери и сестре.
— Максим, ты когда-нибудь встанешь на мою сторону? Или всё ещё думаешь, что мама лучше знает, как мне жить?
— Ну… Просто… Ты ведь знала, в какую семью выходишь, — пробормотал он, как школьник на родительском собрании, когда его вызвали за плохое поведение.
— Знала. И думала, что у тебя будет позвоночник. Что ты будешь защищать свою жену, а не прятаться за мамину юбку. Но, видимо, я ошиблась.
— Не начинай, — тут же вмешалась Валентина Михайловна, отодвигая тарелку. — Женщина должна быть гибкой. А ты всё время сопротивляешься. Всё не по тебе. А хочешь быть в семье — терпи. Терпение — это основа.
— Я не хочу быть в такой «семье», где меня в упор не видят, — резко сказала Анна, чувствуя, как внутри что-то ломается, но не болит — наоборот, становится легче, будто сбросила тяжёлый рюкзак, который тащила годами. — Где моё мнение — это помеха, а моя работа — это причина скинуть на меня все чужие проблемы. Я четыре года терпела. Четыре года молчала. Четыре года оправдывалась за то, что я — я.
Максим встал, нервно поправляя ремень:
— Анна, давай не с утра. У мамы давление после вчерашнего, Света с кредитом на нервах, а ты — как всегда… Ты же умная, разберись.
— Разберись? — Анна посмотрела на него с каким-то новым чувством. Будто издалека. Как будто он — чужой. Как будто её давно не слышат. Не хотят. И не собираются. — Ты просишь меня «разобраться»? А ты сам когда-нибудь пытался разобраться в том, что я чувствую? Что мне больно? Что мне стыдно за то, что твоя мать при всех говорит: «Анька наша не умеет даже суп нормально сварить»?
— Она так не говорила! — взвизгнула свекровь.
— Говорила! И ты молчал! — Анна указала пальцем на Максима. — Ты всегда молчишь! Даже когда Света взяла мои деньги из кошелька без спроса, ты сказал: «Ну что такого, она ж твоя родня». А когда я попросила вернуть, она ответила: «Ань, ты что, с ума сошла? Это же семья!» И ты молчал!
— Ань, — вдруг сказал он тихо, почти жалобно, — ты чего? Ты же раньше не такая была…
Она медленно, отчётливо произнесла, глядя ему прямо в глаза:
— Завтра я съезжаю. Живите со своей семьёй. Я — себе.
И вышла из кухни. Оставив за спиной свекровь с приоткрытым ртом и мужа с ложкой, застывшей над тарелкой. В прихожей она надела куртку, вышла на балкон и постояла несколько минут, глядя на снег, который падал крупными хлопьями, закрывая город. И впервые за долгие годы почувствовала: она дышит. Полной грудью. Без разрешения.
***
— Ты серьёзно, Ань? — спросила Нина в трубку, пока где-то на заднем плане у неё шипел чайник. — Прям ушла? Чемодан, дверь, хлоп — и всё?
Анна стояла в прихожей своей старой квартиры — той самой, которую она сдавала последние четыре года, чтобы оплачивать ремонт в «семейном гнёздышке». Теперь здесь пахло затхлостью и мятой, но это был её запах. Её пространство. В руках — пакет с документами и плотно набитая сумка. На часах — 7:30 утра. За стеной, в спальне новой квартиры, начинал возмущаться голос Валентины Михайловны — Анна слышала его сквозь тонкую стену ещё вчера вечером, когда собирала вещи:
— Где она?! Что значит «съехала»?! А Максим где был, когда жена у него вещи собирала?!! Сама, значит, хозяйка, а уехать — как воровка! Без предупреждения!
Анна выдохнула в трубку, глядя на снежную пелену за окном:
— Не хлоп, Нин. Молча. Без истерик. Я даже дверь аккуратно прикрыла. Чтобы не сказать ничего лишнего. И знаешь, у меня внутри такая тишина. Как будто ушёл гул из головы. Тот самый, что четыре года не давал мне нормально дышать.
Нина засопела:
— Это, наверное, тишина от шока. У тебя челюсть не свело? А то я читала, у женщин после стресса бывает…
Анна усмехнулась, включая чайник:
— Нет. Просто спокойствие. Первый раз за четыре года никто не дышит в затылок и не следит, сколько я на шампунь потратила. Или правильно ли я положила сметану в суп.
— Подожди, а Максим? Он что?
— А Максим проснулся, как я уже на пороге стояла, с сумкой в руках. Знаешь, что он сказал?
— Что?
— «Ты куда с утра, яичницу делать не будешь?» — Анна хмыкнула, наливая кипяток в кружку. — Вот серьёзно. Даже не спросил: «Почему?», «Зачем?», «Ты в порядке?». Только про яичницу и тапки. Я ему говорю: «Максим, я ухожу. С вещами. Всё. Это конец». А он: «Ну ты погорячилась, у мамы сейчас давление, она без тебя не справится…»
Нина, не выдержав, заржала:
— Господи, ты замужем за градусником! За живым напоминанием о маминых болячках! Ну и тряпка… Прости, но это правда. Он же даже не человек, он — придаток к матери.
К обеду телефон Анны вибрировал, как стиральная машина на отжиме. Сначала был Максим, голос дрожащий:
— Анечка, ну ты чего. Это же глупость. Мы же семья. Ты же знала, что у мамы характер… Она просто темпераментная. И Света просила не обижаться, ей реально тяжело сейчас с работой. Ну ты же не бросишь всех… Ты же добрая.
Потом свекровь, голосом прокурора, готового вынести приговор:
— Анна, ты совсем? Уйти — это просто. Вернуться — вот что сложно. Знаешь, сколько невесток потом на коленях просятся назад? Ты подумаешь хорошенько. Максим, между прочим, страдает. Он весь день как тень ходит.
Потом Светлана, сиплым голосом, будто только что плакала:
— Ань, ты чего? А как же племяшку со школы забрать? Завтра же родительское собрание! И я не поняла, а с кредитом ты будешь помогать или мне теперь штрафами покрываться?! Ты же обещала!
Анна выключила звук. В первый раз за долгое время. Положила телефон на стол и пошла к окну. За стеклом падал снег — густой, февральский, настоящий. Она открыла форточку, впустив в комнату холодный воздух, и глубоко вдохнула. Пахло зимой. Свободой. Собой.
В квартире пахло кофе и старой книгой, за окном снег засыпал город мягким одеялом, а в комнате не было ни одной вещи, которую ей бы навязали. Ни «фамильного сервиза» с трещиной на блюдце, ни «свекровиных тюльпанов в вазе», которые она ненавидела с первого взгляда, ни покрывал «по бабушкиному вкусу» — лоскутных, колючих, с запахом нафталина. Только она, диван, плед и свобода. И тишина. Такая глубокая, что в ней можно было услышать собственное сердце.
И всё бы ничего, но к вечеру случился визит.
Позвонили в дверь. Долго и нагло, будто имели право.
— Анечка, это мы, — раздалось с другой стороны. — Максим! С мамой!
Анна села на диван. Не открыла. Сердце стучало, но не от страха — от странного спокойствия. Она знала, что будет этот визит. Знала, что они не отпустят так просто. Семья Валентины Михайловны не умела отпускать. Они привыкли, что всё возвращается: деньги, вещи, люди.
Стук. Потом голос Валентины Михайловны, громкий, проникающий сквозь дверь:
— Ну что за детский сад? Дома же! Я знаю, ты дома! Мы поговорить. Без скандала. Как взрослые люди.
Анна нехотя открыла.
Перед ней стояли Максим с растерянным лицом, в расстёгнутой куртке, из-под которой торчал свитер с катышками, и Валентина Михайловна с победной улыбкой, будто приехала вручать премию за заслуги перед отечеством. На ней было новое пальто — явно купленное на Аннины деньги, которые она «одолжила» Светке под предлогом «помочь с кредитом».
— Ну вот, — свекровь первой прошла в квартиру, не дожидаясь приглашения, осматривая всё, как ревизор: стены, мебель, даже цветы на подоконнике. — Светло. Просторно. Но холодно. У тебя тут — как сказать — не по-домашнему. В нашем доме уютнее. Теплее.
Максим зашёл следом. Голову опустил. Молчал. Стоял у двери, как провинившийся школьник.
Анна сложила руки на груди, прислонившись к косяку:
— Я не просила вас приходить. Зачем вы приехали?
— Чтобы спасти семью! — торжественно возвестила Валентина Михайловна, усаживаясь на диван без спроса. — Ты же понимаешь, ты вспылила. Это возрастное. У всех после сорока начинаются вот эти… ну, метания. Уйти, начать с нуля… Ага, щас! Кому ты нужна? Кто тебя ждать будет? Максим — твой шанс. Последний, между прочим.
Анна прищурилась, глядя на неё:
— Мой шанс — это сидеть между тобой и Светкой, ждать одобрения за суп и переводы денег на чужие долги? Это не шанс, Валентина Михайловна. Это кабала. И я четыре года в ней жила.
— Не перегибай! — повысила голос свекровь. — Мы к тебе с добром! Максим, скажи хоть ты что-нибудь! Ты же муж!
Он заёрзал, глядя в пол:
— Ань… Ну… Ты ж знаешь, мама — она не со зла. Просто ты очень обидчивая. Надо бы найти компромисс. Вернуться домой, всё обсудить спокойно…
— Я тебе компромисс найду, — процедила Анна, подходя ближе. — Я два года молчала, когда ты отпускал её шуточки про мою работу. Когда она говорила при всех, что ты «пожертвовал собой», женившись на мне — «бедная Анна, без детей, без талантов». Когда Света у меня в сумке шарила и брала деньги, а ты говорил: «Ну что такого, она ж твоя родня, не чужая». А когда я попросила вернуть пять тысяч, Света ответила: «Ань, ты что, с ума сошла? Это же семья!» И ты молчал. Опять молчал.
— Родня! — подхватила свекровь, вскакивая с дивана. — Вот! Мы ж тебе родня! Ты нас предала. Пошла — как будто чужая. А могла бы всё пережить. Как нормальная женщина. Вон моя мама с отцом жила и терпела! А ты что? Первый раз что ли трудности увидела?
— Я не ваша мама, Валентина Михайловна. И вы — не мой Бог. Вы — свекровь. И у свекрови есть границы. Которые вы переступали каждый день.
Наступила тишина. Даже Максим поднял голову, удивлённый её тоном — твёрдым, без дрожи, без слёз.
Он кашлянул, будто хотел эту тишину прервать:
— Ты сейчас просто злишься. Мы понимаем. Но подумаешь — пройдёт. Ты вернёшься. Ты не сможешь одна.
Анна подошла ближе, посмотрела на него — прямо, чётко, без ненависти, но и без жалости:
— Нет, Максим. Я не злюсь. Я прозрела. Я думала, у нас будет семья. Муж и жена. Два человека, которые держатся за руки. Но у нас была только мама. Мама — везде. Мама — в постели, в кастрюле, в телефоне, в голове. Я вышла за тебя, а жила с ней. Понимаешь? Ты был фоном. Приятным, тихим фоном. Но не партнёром. Не защитником. Не мужем.
Он шевельнул губами, но ничего не сказал. Только опустил глаза снова.
Анна подошла к двери и открыла её широко. Холодный воздух ворвался в квартиру, шевельнув занавеску.
— Уходите. Не возвращайтесь. Ни ты, ни она. Свете передай, чтобы с налоговой ездила сама. И с кредитом разбиралась сама. Я — не их навсегда бесплатный сервис. Я — Анна. Мне сорок два. У меня работа, мозги и своя квартира. Спасибо за урок. До свидания.
Валентина Михайловна открыла было рот, но Анна её перебила, повысив голос впервые за всё это время:
— Я больше не ваш домашний труд. Не ваша девочка на побегушках. Не ваша касса. Я — человек. И у человека есть право уйти, когда ему больно. Просто уйти. Без объяснений. Без разрешения.
Максим посмотрел на неё долгим взглядом. Будто что-то хотел сказать. Может, извиниться. Может, признать. Но молча вышел за матерью, которая шипела что-то сквозь зубы, застёгивая пальто.
Анна закрыла дверь. Повернула ключ. Прислонилась к ней спиной. Глубоко вдохнула.
И только потом поняла — она плачет. Не от боли. Не от жалости к себе. От облегчения. Слёзы катились тихо, без рыданий, как февральский снег за окном — мягко, чисто, смывая всё наносное.
Через неделю Максим пришёл снова. Один. Без матери. Стоял под окном в снегу, пока она не вышла на балкон.
— Я подумал… может, стоит начать заново, — сказал он, поднимая лицо к балкону. На нём не было шапки, волосы побелели от снега. — Я уже понял, как ошибался. Ты же всегда была права, Ань. Я тебя… я правда… — он запнулся, сглотнул. — Я хочу вернуться. Не как раньше. По-другому.
Анна смотрела на него молча, держась за перила.
— Я устроился пока в доставку еды, временно. Мама говорит, что это тебя не устроит, но… я ведь ради нас…
— А что значит «ради нас»? — перебила она. — У нас нет больше «нас». Есть ты. И есть я. Два отдельных человека. Которые четыре года жили в одной квартире, но не в одной жизни.
— Но… ты же говорила, что у тебя всё ради семьи… Ты боролась!
— Я боролась. А ты слился. Каждый раз, когда было трудно, ты исчезал, а мама вылазила вперёд. Ты даже тогда, когда я рыдала ночью после ссоры со Светкой из-за её долгов, сказал: «Ну ты же сама начала, зачем лезла». Ты не спросил, почему мне больно. Ты сказал — я виновата.
— Я был дурак. Признаю. Я всё исправлю.
Анна встала прямо, глядя на снег, который падал между ними, как занавес.
— Максим. Мы жили в доме, где я была лишней. Ты не защищал. Ты позволял. Ты — не враг. Но и не партнёр. Я тогда всё время говорила себе: «Он просто не может быть другим, надо принять». Но теперь я понимаю — это и была ошибка. Я принимала чужую норму, чужую жизнь. Я была как бесплатная сиделка для всей вашей семейки. А сейчас я свободна. И я не хочу обратно.
Он стоял долго, снег покрывал его плечи белым покрывалом. Потом кивнул — коротко, почти незаметно — и развернулся. Пошёл прочь, не оглядываясь. Шаги его быстро затерялись в сугробах.
Через месяц Анна оформила развод. Без скандала. Без сцен. Без истерик. Просто пришла в ЗАГС, подписала бумаги, ушла. Максим не пришёл. Прислал доверенность. Сказал по телефону: «Не вижу смысла в этом цирке».
Мать его, конечно, орала в трубку неделю. Сестра присылала скриншоты «долгов» и фото племянника с грустными глазами. Но всё это было как лай чужой собаки за стеклом — слышно, но не достаёт.
Анна жила. Работала. Улыбалась незнакомым людям в метро. Иногда плакала — но это были свои слёзы. Без унижения. Без страха. Без ожидания, что кто-то скажет: «Ну что ты ревёшь, мелочь какая».
— Ты серьёзно, Ань? — Нина прижала телефон к уху ладонью, отодвигая от себя чашку остывшего кофе. За окном кафе мелькали прохожие в пуховиках, спешащие по февральской слякоти. — Прям ушла? Без предупреждения? Чемодан, дверь — и всё?
Анна стояла у окна своей старой квартиры, той самой, которую сдавала четыре года, чтобы влить деньги в ремонт «семейного гнёздышка». Теперь здесь пахло затхлостью и мятой из шкафа, но это был её запах. Её воздух. В руках — потрёпанная сумка, на часах — семь тридцать утра воскресенья. За стеной, в той другой квартире, где она жила последние годы, наверняка уже орала Валентина Михайловна:
— Где она?! Что значит «съехала»?! А Максим где был, когда жена у него вещи собирала?! Сама, значит, хозяйка, а уехать — как воровка!
— Не хлопнула, Нин, — тихо ответила Анна, глядя, как снег тает на подоконнике, превращаясь в грязные капли. — Молча. Без истерик. Даже дверь аккуратно прикрыла. Чтобы не сказать ничего лишнего. И знаешь… у меня внутри такая тишина. Как будто ушёл гул из головы. Тот самый, что четыре года не давал нормально дышать.
— Это не тишина, Ань, это шок, — Нина засопела в трубку. — У тебя челюсть не свело? Я читала, у женщин после сильного стресса бывает спазм…
Анна усмехнулась, наливая себе воды из-под крана:
— Нет. Просто спокойствие. Первый раз за четыре года никто не дышит в затылок и не следит, сколько я на шампунь потратила. Или правильно ли я положила сметану в суп. Помнишь, как Валюха говорила: «У нас в семье сметану только в тарелку»? Я уже забыла, каково это — класть сметану, когда захочется.
— А Максим? Он что, даже не проснулся?
— Проснулся, как я уже на пороге стояла. Знаешь, что спросил? — Анна замолчала, сглотнув ком в горле. — «Ты куда с утра, яичницу делать не будешь?» Вот серьёзно. Даже не «почему», не «зачем», не «ты в порядке?». Только про яичницу и тапки. Я ему: «Максим, я ухожу. С вещами. Всё. Это конец». А он: «Ну ты погорячилась, у мамы сейчас давление, она без тебя не справится с обедом…»
Нина заржала — громко, без стеснения, как всегда:
— Господи, ты замужем за градусником! За живым напоминанием о маминых болячках! Ну и тряпка… Прости, но это правда. Он же даже не человек, он — придаток. Как палец на ноге у матери.
— Он не придаток, Нин. Он просто… никогда не учился быть мужчиной. Ему всегда говорили, что мама знает лучше. И он поверил.
— А ты поверила, что он изменится. Вот в чём разница.
К обеду телефон Анны вибрировал без остановки. Сначала Максим — голос дрожащий, будто он сам на грани слёз:
— Анечка, ну ты чего… Это же глупость. Мы же семья. Ты же знала, что у мамы характер… Она просто темпераментная, не злая. И Света просила не обижаться — ей реально тяжело сейчас с работой. Кредиты давят. Ну ты же не бросишь всех… Ты же добрая. Ты всегда была доброй.
— Доброта — это не когда ты позволяешь другим ходить по тебе, Максим, — ответила Анна, глядя в окно на тающий снег. — Доброта — это когда ты уважаешь себя настолько, чтобы не терпеть унижения. Я четыре года была «доброй». Теперь буду просто Анной.
— Но куда ты денешься? У тебя же только эта квартира… А тут у нас дом, уют…
— Уют? Ты называешь уютом, когда твоя мать каждое утро проверяет, сколько я положила масла на хлеб? Или когда Света берёт мои деньги из кошелька и говорит: «Ань, ну что ты, мы же семья»? Это не уют, Максим. Это кабала. И ты знал. Ты всегда знал.
Он замолчал. Потом тихо:
— Ты изменилась.
— Нет. Я просто перестала притворяться.
Следующей звонила Валентина Михайловна. Голос — ледяной, как февральский ветер за окном:
— Анна, ты совсем? Уйти — это просто. Вернуться — вот что сложно. Знаешь, сколько невесток потом на коленях просятся назад? Ты подумаешь хорошенько. Максим, между прочим, страдает. Он весь день как тень ходит. Даже на работу не пошёл. А всё из-за тебя.
— Из-за меня? — Анна села на подоконник, глядя на серое небо. — Валентина Михайловна, вы четыре года говорили мне, что я — лишняя. Что я не умею варить суп, не умею воспитывать детей — хотя у меня их и не было — не умею быть женой. Вы говорили при всех: «Максим пожертвовал собой, женившись на ней». Вы позволяли Свете брать мои деньги. Вы решали, куда мне ехать, что носить, когда спать. И теперь говорите — из-за меня он страдает? Нет. Он страдает, потому что впервые за жизнь остался один на один с мамой. Без буфера в виде жены, которая всё терпит.
— Ты циничная! — взвизгнула свекровь. — Ты никогда не была настоящей женщиной! Настоящая женщина терпит, прощает, строит семью!
— Настоящая женщина строит семью с мужчиной, а не с его матерью. А у меня был выбор: или я, или вы. И Максим каждый раз выбирал вас. Так что не надо говорить про «настоящую женщину». Вы просто использовали меня как бесплатную домработницу и кассу. И всё.
Она положила трубку. Впервые за долгое время.
Вечером позвонила Светлана — сиплым голосом, будто только что плакала:
— Ань, ты чего так резко? Мы же сёстры почти… А как же племяшку со школы забирать? Завтра родительское собрание! И я не поняла насчёт кредита — ты будешь помогать или мне теперь штрафами покрываться? Ты же обещала!
— Я ничего не обещала, Света. Ты сама брала мои деньги из кошелька. Два раза. Пять тысяч и три тысячи. И когда я попросила вернуть, ты сказала: «Ань, ты что, с ума сошла? Это же семья!» Так вот — я не твоя семья. Я — чужая. Помнишь, как твоя мама говорила: «Анна не с нами с детства»? Так вот — я и не хочу быть с вами. Ни с детства, ни сейчас.
— Но кредит-то… — Света всхлипнула. — Мне банк звонит каждый день…
— Иди к маме. Или к брату. Или к своему мужу — он, кстати, где? Почему это я должна закрывать твои долги?
— Он уехал… временно…
— Понятно. Временно уехал, а долги — постоянно мои. Нет, Света. Больше нет.
Анна выключила телефон. Положила его на стол и пошла к окну. За стеклом февральский вечер опускался на город — серый, мокрый, но свой. В квартире не было ни одной вещи, которую ей бы навязали. Ни «фамильного сервиза» с трещиной на блюдце, ни «свекровиных тюльпанов», которые она ненавидела с первого взгляда, ни покрывал «по бабушкиному вкусу» — лоскутных, колючих, с запахом нафталина. Только она, старый диван, плед и свобода. И тишина. Такая глубокая, что в ней можно было услышать собственное сердце.
Но к девяти вечера раздался звонок в дверь. Долгий, настойчивый, будто имели право.
— Анечка, открой! Это мы! — голос Валентины Михайловны пробивался сквозь дверь. — Максим с мамой!
Анна не двинулась с места. Сидела на диване, глядя на дверь.
Стук. Громче.
— Ну что за детский сад? Дома же! Я знаю, ты дома! Мы поговорить. Без скандала. Как взрослые люди.
Анна встала, подошла к двери, но не открывала. Смотрела в глазок: Максим стоял сгорбившись, руки в карманах, лицо бледное. Валентина Михайловна — прямая, как штык, в новом пальто (купленном, скорее всего, на Аннины деньги).
— Открой, Анна, — тихо сказал Максим. — Пожалуйста.
Она открыла.
Свекровь первой шагнула внутрь, оглядываясь с видом ревизора:
— Светло. Просторно. Но холодно. У тебя тут — как сказать — не по-домашнему. В нашем доме уютнее. Теплее. И пахнет лучше.
— Это мой дом, Валентина Михайловна. Здесь пахнет так, как я хочу.
Максим стоял у порога, не решаясь зайти. Глаза опущены.
— Зачем вы приехали? — спросила Анна, скрестив руки на груди.
— Спасти семью! — торжественно возвестила свекровь, усаживаясь на диван без спроса. — Ты вспылила. Это возрастное. У всех после сорока начинаются метания. Уйти, начать с нуля… Ага, щас! Кому ты нужна в сорок два? Кто тебя ждать будет? Максим — твой последний шанс.
— Мой шанс — это сидеть между тобой и Светкой, ждать одобрения за суп и переводить деньги на чужие долги? Это не шанс. Это кабала. И я четыре года в ней жила.
— Не перегибай! — свекровь вскочила. — Мы к тебе с добром! Максим, скажи хоть ты что-нибудь! Ты же муж!
Он заёрзал:
— Ань… Ты ж знаешь, мама — она не со зла. Просто ты очень обидчивая. Может, найдём компромисс? Вернёшься домой, всё обсудим спокойно…
— Компромисс? — Анна подошла ближе. — Я два года молчала, когда ты отпускал её шуточки про мою работу. Когда она говорила при всех: «Максим пожертвовал собой, женившись на этой». Когда Света шарила в моей сумке и брала деньги, а ты говорил: «Ну что такого, она ж твоя родня». А когда я попросила вернуть пять тысяч, Света ответила: «Ань, ты что, с ума сошла? Это же семья!» И ты молчал. Опять молчал. Четыре года молчал.
— Родня! — подхватила свекровь. — Мы ж тебе родня! Ты нас предала. Пошла — как чужая. А могла бы всё пережить. Как нормальная женщина. Моя мама с отцом жила и терпела! А ты что? Первый раз трудности увидела?
— Я не ваша мама. И вы — не мой Бог. Вы — свекровь. И у свекрови есть рамки. Которые вы переступали каждый день.
Тишина. Даже Максим поднял голову.
— Ты злишься, — сказал он тихо. — Подумаешь — пройдёт. Ты вернёшься. Ты не сможешь одна.
— Нет, Максим. Я не злюсь. Я прозрела. Я думала, у нас будет семья. Муж и жена. Два человека, которые держатся за руки. Но у нас была только мама. Мама — везде. В постели, в кастрюле, в телефоне, в голове. Я вышла за тебя, а жила с ней. Ты был фоном. Приятным, тихим фоном. Но не партнёром. Не защитником. Не мужем.
Он молчал. Смотрел в пол.
— Помнишь, как я два года назад хотела ребёнка? — продолжала Анна, голос дрогнул впервые за вечер. — Ты сказал: «Подожди, Ань, сейчас не время». А потом я узнала — твоя мама тебе сказала: «Не надо. Она не из нашей семьи. Вдруг ребёнок пойдёт в неё?» И ты согласился. Без единого слова в мою защиту. Ты выбрал её мнение, а не мою мечту. Четыре года я ждала, что ты встанешь между мной и ней. Но ты всегда выбирал её. Всегда.
Максим поднял глаза. В них стояли слёзы.
— Я боялся…
— Чего?
— Что она уйдёт. Что оставит меня одного. Как отец ушёл.
— Так она и оставила. Только не ушла — а превратила тебя в марионетку. А я… я была твоей женой. И ты позволил ей делать со мной что хочет.
Валентина Михайловна встала, лицо перекосилось:
— Хватит! Ты её травишь! Максим, уходим! Пусть сидит тут одна! Посмотрим, как она без мужчины проживёт!
— Останься, — тихо сказал Максим, не глядя на мать. — Я хочу поговорить с Анной. Наедине.
Свекровь замерла. Потом фыркнула:
— Ладно. Но я внизу. В машине. Десять минут.
Когда дверь закрылась, в квартире повисла тишина. Только тиканье старых часов на стене.
— Я не знал, что тебе так больно, — начал Максим, опустившись на край дивана. — Мама… она всегда была такой. Я думал, ты привыкнешь.
— Привыкнуть — не значит принять. Я молчала. Думала — он изменится. Он поймёт. Но ты не понимал. Ты не хотел понимать.
— А сейчас?
— Сейчас я поняла: я не могу жить в доме, где меня не видят. Где мои чувства — это помеха. Мои деньги — общие. Мои мечты — смешны. Я устала быть тенью.
— Я могу измениться.
— Можешь. Но я не хочу ждать. Мне сорок два. У меня осталось лет пятнадцать-двадцать активной жизни. И я не хочу тратить их на ожидание, что ты вдруг станешь мужчиной. Ты должен сам захотеть. Без меня. Без угрозы потерять жену. Просто потому, что это правильно.
— А если я уже хочу?
— Докажи. Не мне. Себе. Живи один. Разберись с мамой. Верни мне деньги, которые Света взяла без спроса. И тогда… может быть… мы поговорим. Но не как муж и жена. Как два взрослых человека.
Он кивнул. Медленно. Потом встал:
— Сколько Света взяла?
— Восемь тысяч. Но это не в счёт. Верни ей сам. И скажи: больше никогда.
— Я скажу.
У двери он обернулся:
— Ты была хорошей женой, Аня.
— Я была хорошей женщиной. А женой — нет. Потому что настоящая жена не терпит унижений. Настоящая жена уходит, когда её не ценят.
Он вышел. Тихо закрыл дверь.
Анна прислонилась спиной к двери. Закрыла глаза. И впервые за четыре года заплакала — не от боли, не от жалости к себе. От облегчения. Слёзы текли тихо, без рыданий, как февральский дождь за окном — смывая всё наносное, оставляя чистое, своё.
На следующий день пришло сообщение от Максима:
«Вернул Свете восемь тысяч. Сказал — больше никогда не брать чужие деньги. Мама орала два часа. Я не сдался. Снимаю квартиру. Недалеко от работы. Спасибо, что ушла. Ты дала мне шанс стать собой».
Анна прочитала. Улыбнулась. Не ответила.
Через неделю Нина привезла ей старый ноутбук:
— Начинай блог. Кулинарный. Ты же щи варишь — пальчики оближешь. И пирожки. И капусту тушишь как богиня.
— На кухне только и годна, да? — усмехнулась Анна.
— Нет. На кухне ты — королева. А королевы правят миром. Просто твой мир — это супы и пирожки. И люди, которые их едят с благодарностью.
Анна завела блог. Назвала «Щи от Ани». Выкладывала рецепты — не идеальные, с помарками, с историей. Как варила бабушка. Как добавляла копчёности, потому что «жизнь и так горькая — пусть будет вкусно». Люди писали: «Аня, ваши щи — как у мамы». «Аня, вы спасли мой вечер». «Аня, я впервые сварила суп без слёз — спасибо».
Через месяц она начала доставку обедов. Сначала для знакомых. Потом — для офисов. Её щи с копчёной грудинкой разлетались за час. Её капуста с грибами — за полчаса. Она варила не еду. Она варила тепло. То самое, которого ей не хватало четыре года.
Однажды вечером, возвращаясь с доставки, она встретила Максима у метро. Он стоял в новой куртке, без материнского шарфа на шее.
— Как ты? — спросил он.
— Хорошо. А ты?
— Учусь жить. Мама звонит каждый день. Но я не сдаюсь.
— Это уже победа.
Они постояли молча. Потом он сказал:
— Я никогда не любил тебя так, как должен был любить жену. Но я уважаю тебя. Больше, чем кого-либо.
— Это уже много, Максим.
— Прости.
— Я простила. Себя. Что четыре года терпела. А тебя… тебе не за что просить прощения. Ты просто был таким, какой есть. И я выбрала уйти — не из ненависти. Из любви к себе.
Он кивнул. Ушёл.
Анна пошла домой. За окном февраль переходил в март. Снег таял, обнажая асфальт. Она стояла у окна, держа в руках кружку с чаем, и смотрела, как капли падают с карниза — крупные, звонкие, весенние. Не думала о прошлом. Не ждала будущего. Просто была. Здесь. Сейчас. Свободная. Целая. Наконец-то — дома. В своей жизни. В своём теле. В своём сердце, которое билось ровно, без сбоев, без боли. Просто билось. Как положено сердцу. И в этом простом биении — вся победа. Вся свобода. Вся жизнь.
Света, а у нас на двоих дача не треснет? — свекровь улыбнулась, но в глазах лёд