— Как у шарпея.
Я замерла.
Дорогой крем, который я пять минут старательно вбивала в кожу по массажным линиям, вдруг показался липким и тяжёлым. Как замазка.
Пять тысяч рублей за баночку. Я экономила на обедах два месяца, чтобы купить это средство. Надеялась, что поможет убрать отёки, подтянуть овал.
Вадим прошаркал мимо в ванную, оставив за собой шлейф кислого дыхания и несвежей одежды.
— Зря стараешься, Верка, — донеслось под шум воды.
— Кожу не натянешь. Только если на уши.
Я смотрела на себя в зеркало.
Мне пятьдесят четыре года. У меня хорошая стрижка, ухоженные руки, и да, есть брыли. Гравитацию ещё никто не отменял.
Но до этой минуты я чувствовала себя… ну, если не красавицей, то женщиной. Ухоженной женщиной, которая знает себе цену.
А теперь я чувствовала себя старой собакой. Шарпеем.
Ужин, которого не было
На кухне Вадим, уже умытый, но всё такой же помятый, требовал еды.
Он сидел за столом, барабаня пальцами по клеёнке, и с недовольством поглядывал на пустую плиту.
— Разогрей что-нибудь, — буркнул он, не глядя на меня.
— И холодненького дай, если осталось.
— Нет ничего, — ответила я ровно.
— И ужина нет. Я думала, ты поел, пока с друзьями футбол смотрел.
Он поднял на меня мутные глаза. В них читалось искреннее возмущение. Как это — нет ужина? Программа «жена» дала сбой?
— Ты совсем страх потеряла? — он усмехнулся, но как-то зло.
— Скажи спасибо, что я с тобой вообще живу. Кто ещё на такую вешалку посмотрит? Ты в паспорт свой заглядывала?
Я молчала.
Я главный бухгалтер с двадцатилетним стажем. Я умею сводить балансы предприятий, от которых зависит зарплата сотен людей. Я знаю, как разговаривать с налоговой так, чтобы инспекторы уходили с улыбкой.
А здесь, на собственной кухне, я стояла и слушала, как родной человек смешивает меня с грязью.
— Сделай что-нибудь с лицом, — продолжал Вадим, распаляясь от моего молчания.
— Стыдно с тобой к людям выходить. Шея висит, глаза впали. Твой поезд ушёл, мать. Терпи теперь. Кому ты ещё нужна, кроме меня?
«Терпи». Это слово повисло в воздухе, как запах пригоревшего молока.
Я не стала отвечать. Просто развернулась и ушла в спальню.
— Обиделась? — крикнул он мне в спину.
— Ну и глупая! Правду никто не любит!
Баланс не сходится
В спальне было тихо. Свет ночника выхватывал из темноты корешки книг и старый ежедневник в потёртом кожаном переплёте. Он лежал на тумбочке.
Я села на край кровати и открыла его.
В этот блокнот я записывала семейные затраты последние лет десять. Привычка. Профессиональная деформация. Цифры успокаивают: они не врут и не обзываются.
Я начала листать страницы назад.
Январь: «Вадим, зубы — 45 000 руб.»
Март: «Штрафы ГИБДД (Вадим) — 15 000 руб.»
Май: «Капельницы для печени (Вадим) — 23 000 руб.»
Июль: «Ремонт бампера (разбил машину) — 40 000 руб.»
Я листала и листала.
Записи за прошлый год, за позапрошлый. Везде одно и то же: долги, откапывания, решение его проблем, покрытие его «ошибок».
А в графе «Мои траты» — скромные суммы: колготки, проездной, тот самый крем, купленный с премии.
На консультации один специалист задал мне странный вопрос. Мы говорили о выгорании на работе, но он вдруг спросил: «Вера, представьте, что ваша жизнь — это бизнес-проект. Какая у него окупаемость?».
Я тогда растерялась. А он попросил записать одну цифру: сколько лет я вкладываюсь в проект под названием «Брак с Вадимом».
Я взяла ручку. На чистой странице, в самом конце ежедневника, я вывела крупно:
«ИТОГО: 30 ЛЕТ».
Тридцать лет я обслуживала этот актив. Ремонтировала, латала, полировала, вкладывала ресурсы. А актив ветшал, требовал каждый год больше вложений и при этом начал оскорблять инвестора.
В бухгалтерии это называется «неликвид». Такое списывают с баланса, чтобы не тянуло предприятие на дно.
Я посмотрела на цифру «30». Страшно? Да. Жалко времени? Безумно.
Но ещё хуже — представить цифру «40» или «50» при тех же исходных данных.
Я дописала одно слово:
«ЗАКРЫТЬ».
И легла спать. И я заснула мгновенно, без тревожных мыслей и капель.
Инвентаризация
Утро встретило серым светом и тяжёлым кряхтением с дивана в гостиной. Вадим спал там, до спальни не дошёл.
Я встала в шесть. Приняла душ, уложила волосы. Надела то самое платье, которое Вадим называл «бабским», а коллеги — элегантным.
Вышла в коридор. Достала из кладовки два больших, плотных пакета из супермаркета. Тех самых, «вечных», с крепкими ручками.
Вадим зашевелился, услышав мои шаги.
— Верка… — прохрипел он, не открывая глаз.
— Голова раскалывается. Дай рассолу. Или скинь на карту немного, трубы горят.
Я промолчала. Раскрыла первый пакет с характерным шуршанием.
Вадим приоткрыл один глаз, мутный и красный. Увидел пакеты.
— О, — он попытался ухмыльнуться.
— Продукты пошла закупать? Молодец, хозяйственная.
Я подошла к шкафу в прихожей. Открыла его секцию.
Первыми в пакет полетели его зимние ботинки. Следом — куртка. Потом — стопка свитеров с полки.
Шуршание пакетов в утренней тишине звучало громче трамвая.
Вадим сел на диване. Ухмылка медленно сползала с его лица, сменяясь недоумением.
— Ты чего это? — спросил он, наблюдая, как я пошагово, словно на конвейере, сгружаю его джинсы во второй пакет.
— Стирку затеяла?
Я не отвечала. Я работала. Чётко, быстро, профессионально. Как при годовой инвентаризации. Носки, трусы, футболки — всё летело в бездонное чрево пластиковых сумок.
— Вера! — голос Вадима окреп, в нём появились визгливые нотки.
— Ты что творишь, я спрашиваю?! Оглохла?
Я застегнула молнию на куртке, которую сворачивала. Вжик. Звук был резким и финальным.
— Оформляю возврат бракованного товара, — сказала я спокойно, не поворачивая головы.
— Чего? — он встал, пошатываясь.
— Какого товара? Ты спятила?
Я повернулась к нему. В руках у меня был тяжёлый пакет с его вещами.
— Тебя, Вадим. Я списываю тебя с баланса. Амортизация стопроцентная. Пользы — ноль. Издержки — колоссальные. Проект закрыт.
Он смотрел на меня, открыв рот. Смешной, в растянутой майке, с лысиной, которую он так тщательно маскировал, зачёсывая волосы сбоку.
— Ты… ты меня выгоняешь? — до него дошло.
— Меня? Мужа? Да ты без меня не выживешь, старая! Кому ты нужна в свои пятьдесят с прицепом?
Он перешёл в атаку. Это был его любимый приём — напугать, унизить, заставить чувствовать себя никем. Раньше работало.
— Ты же пропадёшь! — орал он, брызгая слюной.
— Одинокая, старая тётка! Да на тебя без слёз не взглянешь! Шарпей!
Я поставила пакеты у входной двери. Открыла замок. Распахнула дверь настежь. Из подъезда потянуло сквозняком.
— Родные люди друг друга не называют вешалками и шарпеями, — сказала я тихо.
— Вали.
— Верка, ну ты чего… — тон его мгновенно сменился.
Увидев открытую дверь, он испугался. По-настоящему.
— Ну мы же столько лет… Родные люди! Ну ляпнул сгоряча! Давай поговорим!
— Я всё сказала. Вещи в пакетах. Остальное заберёшь потом. Ключи на тумбочку.
— Сама приползёшь! — взвизгнул он, понимая, что я не шучу.
Он схватил пакеты, чуть не уронив их.
— На коленях приползёшь проситься обратно! Я мужик, я себе молодую найду, а ты…
Я захлопнула дверь перед его носом.
Щёлкнул замок.
В квартире повисла тишина. Такая плотная, звенящая, что, казалось, её можно потрогать руками. Никто не бубнил телевизором, не шаркал тапками, не требовал рассола.
Я стояла посреди коридора и слушала, как стучит в висках.
Неуютно? Конечно. Тридцать лет — целая жизнь. Привычка. Даже плохая привычка становится частью тебя. Больно, но свой. А теперь вырвала.
Я подошла к зеркалу в прихожей. К тому самому, в которое Вадим тыкал пальцем полчаса назад.
Включила яркий верхний свет. Безжалостный, как киношная лампа.
На меня смотрела уставшая женщина. «Гусиные лапки» вокруг глаз — от того, что я часто щурилась над отчётами. Глубокая складка между бровей — от вечных дум, где достать денег до зарплаты, чтобы закрыть кредитку мужа.
Брыли — да, они есть. И шея уже не лебединая.
«Шарпей», — эхом отдалось в голове.
Я приблизилась к стеклу почти вплотную. Рассматривала каждую морщинку, каждое пятнышко. И вдруг поняла странную вещь.
Мне не стыдно.
Это моё лицо. Не «товарный вид» для мужчины, не картинка для соцсетей. Это карта моей жизни.
Каждая линия здесь заработана. Я выжила в девяностые, вырастила дочь, вытащила семью из долгов, построила карьеру. Я не сломалась.
Почему я должна извиняться за то, что прожила эти 54 года? Перед кем? Перед человеком, который за это же время отрастил только живот и претензии?
Без фильтров
Я пошла в ванную. Взяла то самое молочко для снятия макияжа. Смыла тушь, тон, помаду. Смыла остатки дорогого крема.
Кожа дышала.
Я вернулась в комнату за телефоном. Руки немного дрожали, но не от испуга, а от какого-то злого азарта.
Я открыла камеру. Переключила на фронтальную.
Никаких фильтров «Гладкость» или «Молодость». Никаких выгодных ракурсов сверху, чтобы скрыть подбородок.
Я посмотрела прямо в объектив. Спокойно. Твёрдо. И нажала кнопку.
На экране застыл снимок: седая прядь, выбившаяся из причёски, морщинки у глаз. Но взгляд… Взгляд был живой. Там, в глубине зрачков, больше не было испуганной собаки, ждущей пинка.
Я открыла приложение соцсети. Палец завис над кнопкой «Опубликовать».
Обычно я выкладывала только природу или внуков. Или себя, но издалека, в тёмных очках, чтобы «не позориться».
Я набрала текст. Быстро, не давая себе времени передумать:
«Моё лицо. 54 года честной работы. Без ретуши. Без мужа. Я списала не только его. Я списала страх быть ненужной».
Клик. Фото улетело в ленту.
Телефон почти сразу пискнул. Сообщение в мессенджере от дочери.
«Мам, ты чего? Зачем такое выкладывать? Удали, люди же смотрят! И папа звонил, говорил, что ты с ума съехала. Пусти его домой, не позорь нас».
Я перечитала сообщение дважды.
«Не позорь нас». Ага, жить с человеком, который меня унижает, — не позор. А показать своё настоящее лицо и поставить границу — позор.
Я нажала «Заблокировать». Не навсегда. На пару дней. Пока не уляжется пыль.
Мне нужна тишина. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к новой себе.
Вкус свободы
Я пошла на кухню. Поставила чайник. Нашла в шкафу красивую чашку из тонкого фарфора. Достала банку хорошего листового чая.
За окном начинался обычный серый день. Люди спешили на работу, машины стояли в пробке. Мир не рухнул. Небо не упало на землю.
Я налила чай. Аромат бергамота наполнил маленькую кухню. Сделала глоток.
Впервые за тридцать лет я пила чай не на бегу, не под бубнёж телевизора, не слушая претензии.
Я пила чай в тишине. И этот чай был вкуснее самого дорогого шампанского.
Я улыбнулась своему отражению в тёмном окне. Шарпей? Пусть так. Зато этот шарпей сорвался с цепи. И больше никому не позволит надеть на себя намордник.
***
А как думаете: мужчина, который сам с животом и лысиной, имеет право требовать от жены в 50+ «товарного вида»?
Божий дар, как испытание