— Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — Полина стояла посреди тесной горницы, боясь прикоснуться к засаленному подоконнику. — Ты продала квартиру в центре.
Твою квартиру, за которую отец пахал десять лет! И ради чего? Ради этого гнилого сруба?
Валентина, не оборачиваясь, продолжала помешивать что-то в чугунке на плите.
От плиты пахло дровами и сушеной мятой — странный, почти забытый запах из детства.
— Не гнилой он, Поленька. Бревна лиственничные, еще сто лет простоят. А воздух какой? Ты подыши, в городе такого нет.
— Воздух? — Полина сорвалась на крик. — Ты мне про воздух будешь рассказывать? У Никиты через год выпускной, репетиторы стоят как крыло самолета!
Алисе нужно жилье, она девочка, ей стабильность нужна! Мы на эту квартиру рассчитывали как на фундамент.
А ты… ты просто взяла и отдала пять миллионов какому-то «Фонду добрых дел»? Мам, ты в своем уме? Это же мошен.ники, сто процентов!
Валентина наконец повернулась. На ней был простой ситцевый халат, на голове — косынка, но глаза… Полина вздрогнула.
В этих глазах не было привычной покорности, той вечной виноватой тени, которую мать носила последние двадцать лет.
— Это не мошен.ники. Это фонд помощи хосписам. Я видела их отчеты, я с ними говорила. Им нужнее, Поля. А мне… мне здесь хорошо.
— Тебе хорошо? — Полина нервно заходила по комнате, обходя старую скамью. — Тут туалет на улице! Тут до ближайшей аптеки сорок километров по бездорожью! Если у тебя давление скакнет, кто тебя спасать будет? Сосны?
— Соседка баба Нюра поможет. Да и не скачет оно тут, давление-то. Здесь тишина такая, что слышно, как трава растет.
Полина остановилась и в упор посмотрела на мать. В горле стоял комок обиды, перемешанный с жгучей яростью.
Она чувствовала себя преданной. Все эти годы она пахала на двух работах, тянула ипотеку, детей, быт, всегда держа в уме, что «мамина квартира» — это их общая страховка.
А теперь страховка превратилась в дырявый потолок этой избушки.
— Значит так, — Полина вытащила из сумки смартфон. — Я завтра вызываю сюда юриста. И врача. Мы оформим экспертизу.
Ты не можешь распоряжаться имуществом в таком состоянии. Это маразм, мама. Тихий, вялотекущий маразм. Ты недееспособна.
Валентина вдруг тихо рассмеялась. Этот смех, сухой и ломкий, как осенний лист, у..дарил Полину сильнее, чем если бы мать на неё закричала.
— Недееспособна, значит? Потому что впервые за шестьдесят лет сделала так, как сама захотела?
— Потому что ты обобрала своих внуков! — выкрикнула Полина.
— Внуков? Поля, я этим внукам все зубы вылечила, все кружки оплатила, каждое лето их на море возила, пока ты карьеру строила.
Я свою долю в родительском наследстве тебе отдала на первый взнос. Помнишь?
— И что? Ты теперь решила счет выставить?
— Нет, Поля. Я просто решила, что лавочка закрыта. Я ничего вам больше не должна.
Я хочу просыпаться и видеть лес, а не серую многоэтажку напротив. Я хочу рисовать, как мечтала в юности, а не бежать за продуктами по акции, чтобы сэкономить тебе лишнюю копейку.
Полина задохнулась от возмущения. Ей казалось, что мир перевернулся. Мать, её тихая, всегда готовая прийти на помощь, вдруг превратилась в эго..истку.
— Ты рисуешь? Чем? Углями из печки? — Полина обвела взглядом комнату.
— Вон, в углу посмотри, — Валентина кивнула на стопку картонок.
Полина подошла и брезгливо перевернула верхний лист. На грубом картоне был изображен рассвет над рекой.
Яркие, сочные мазки, какая-то сумасшедшая энергия света. Это не было похоже на любительскую мазню пенсионерки. В этом была жизнь.
— Красиво, — буркнула Полина, стараясь сохранить холодный тон. — Но это не оправдывает потерю жилья. Ты понимаешь, что я этого так не оставлю?
Я завтра звоню Аркадию Борисовичу, он лучший адвокат по таким делам. Мы аннулируем сделку. Квартира вернется, а ты поедешь в санаторий, подлечишь нервы.
— Поля, если ты начнешь этот суд, ты меня потеряешь. Совсем.
— Я тебя уже потеряла, мам. Когда ты за моей спиной продала наше будущее.
Валентина вздохнула и снова повернулась к плите.
— Садись есть. Суп остынет.
— Я не буду есть в этом г..д..ш..нике. Я поеду в райцентр, там гостиница есть.
— Нет в райцентре гостиницы, она на ремонте. Так что стели себе в горнице. Постель я чистую приготовила, на печке прогрела.
Полина хотела что-то возразить, но усталость вдруг навалилась свинцовой тяжестью.
Пять часов за рулем по разбитым дорогам, бесконечные звонки на работе, крики детей перед отъездом… Она опустилась на жесткую скамью.
— Почему ты не сказала, мам? — голос Полины вдруг стал тихим и жалобным. — Мы бы обсудили. Может, нашли бы вариант поближе к городу. С удобствами.
— Потому что ты бы не дала, — Валентина поставила перед ней тарелку с густым супом. — Ты бы нашла тысячи причин, почему это «не вовремя».
А у меня, Поля, времени-то осталось — кот наплакал. Я не хочу больше быть «удобным вариантом». Я хочу быть собой.
— А как же мы? Как же Никита? Он так мечтал о своей комнате.
— Никита — здоровый парень. Пусть мечтает и работает. Как твой отец работал. Как я работала.
Комната, подаренная бабушкой ценой её жизни — это плохой подарок, Поля. Горький.
— Ты считаешь, что жить в человеческих условиях — это цена жизни? — Полина ковырнула ложкой суп. Пахло потрясающе, но она не хотела признавать это.
— Для меня — да. В той квартире я задыхалась. Стены давили. Каждый угол напоминал о том, что я кому-то что-то должна. Помыть, убрать, приготовить, подождать…
А здесь… Здесь я никого не жду. Кроме тебя, конечно. Но ты приехала руг..аться.
— Я приехала тебя спасать!
— От чего? От счастья? — Валентина села напротив и посмотрела на дочь с какой-то странной, пугающей мудростью. — Посмотри на меня. Я хоть раз за последние годы так улыбалась?
Полина посмотрела. Действительно, морщины на лице матери словно разгладились, кожа приобрела здоровый оттенок, а движения стали уверенными, лишенными привычной суетливости.
Но Полина не могла этого принять. Это рушило всю её картину мира, где мать была лишь вспомогательным элементом в её сложной жизни.
— Это иллюзия, — отрезала Полина. — Первая зима, первый буран, и ты взвоешь. Ты городская женщина, мама. Ты не умеешь колоть дрова.
— Учусь. Сосед Митрич помогает, за мои пироги. У нас тут натуральный обмен.
— Потрясающе. Средневековье.
Полина замолчала, сосредоточившись на еде. Суп был удивительно вкусным, наваристым, с лесными грибами. В городе таких не купишь.
Тишина дома начала давить на уши. Ни гула машин, ни криков соседей за стенкой, ни пиликанья лифта. Только потрескивание дров и редкое уханье какой-то птицы на улице.
— Где я буду спать? — спросила Полина, доев.
— В горнице, на диване. Я его перетянула новой тканью. Там тепло, от печки жар идет.
— Завтра в десять приедет Аркадий. Постарайся выглядеть адекватно.
Валентина только качнула головой.
— Ты зря его тащишь в такую даль, Поля. Денег только потратишь на дорогу. Я всё равно не подпишу ни одной бумаги.
— Суд решит без твоей подписи.
Полина встала и прошла в соседнюю комнату. Она легла на диван, не раздеваясь, укрылась старым пледом.
В окно заглядывала огромная, неправдоподобно яркая луна. В городе луна всегда казалась тусклым фонарем, а здесь она была живой.
«Она сошла с ума», — твердила себе Полина, пытаясь уснуть. — «Это просто защитная реакция на старость. Она не может так поступить со мной. С нами. Это несправедливо».
Но перед глазами всё стоял тот рисунок — рассвет над рекой. Столько силы в нем было, столько отчаянной страсти, что Полина невольно сжала кулаки.
Она завидовала? Нет, это гл..пость. Чему тут завидовать? Нищете? Одиночеству?
Где-то в глубине дома скрипнула половица. Мать всё еще не ложилась, что-то тихо напевала себе под нос.
Полина закрыла глаза, погружаясь в тяжелый, беспокойный сон, в котором она бесконечно бежала по лабиринту из пустых квартир, а за ней по пятам летел запах сушеной мяты и дыма.
Проснулась она от того, что в комнате было слишком светло. Солнце буквально заливало горницу, отражаясь в до блеска вымытых стеклах.
Полина села на диване, чувствуя, как затекла шея. На столе уже стоял термос и тарелка с накрытыми полотенцем блинами.
Матери в доме не было.
Полина вышла на крыльцо. Воздух был такой холодный и чистый, что с непривычки закружилась голова. Деревня казалась вымершей, только из нескольких труб вился дымок.
Валентину она увидела в глубине сада. Мать, в старой фуфайке и резиновых сапогах, что-то увлеченно копала в земле. Рядом на скамье стоял термос и те самые картонки с рисунками.
— Встала, соня? — Валентина разогнулась, вытирая лоб рукой в земле. — Завтракай давай. Скоро твой адвокат примчит, надо силы копить для сражения.
— Ты уже с утра на ногах? — Полина подошла ближе, кутаясь в модное пальто, которое здесь выглядело нелепо.
— С пяти утра. Самое лучшее время. Роса еще на траве, птицы только просыпаются. Знаешь, Поля, я ведь тридцать лет не видела рассветов. В городе всё как-то мимо — бегом-бегом, в метро, в офис… А тут жизнь длинная-длинная.
— Мам, хватит этой пасторали, — Полина поморщилась. — Аркадий серьезный человек. Он будет задавать вопросы. О фонде, о сделке. О том, почему ты не проконсультировалась с семьей.
— А семья — это кто? — Валентина подошла к ней и внимательно посмотрела в глаза. — Ты, которая звонит раз в неделю спросить, забрала ли я внуков из школы?
Или Никита, который даже «здрасте» не говорит, сразу в компьютер утыкается?
Вы меня как мебель воспринимали, Поля. Удобный шкаф, в котором всегда есть чистые носки и горячий обед.
А шкафы, как известно, советов не дают. Их просто переставляют, когда надоедают.
— Это жестоко, — прошептала Полина.
— Жестоко — это хотеть признать родную мать сумасшедшей, чтобы забрать у неё право на последний глоток воздуха. Вот это, доченька, действительно жестоко.
В этот момент за воротами послышался шум мотора. Тяжелый черный внедорожник медленно вползал в узкий переулок, подпрыгивая на ухабах.
— Ну, вот и твое правосудие, — Валентина спокойно отряхнула руки от земли. — Пойдем в дом. Гостей надо чаем поить, даже если они приехали тебя в сумасшедший дом оформлять.
Полина смотрела на приближающуюся машину и вдруг почувствовала странный укол стр.аха. Ей на секунду показалось, что она делает что-то непоправимое.
Что, если Аркадий действительно найдет зацепки? Что, если маму заберут отсюда, из этого света, из этого сада, и запрут в четырех стенах, где она начнет угасать?
Но тут же в памяти всплыло лицо Никиты, его старый ноутбук, его тесная комната.
«Я делаю это ради детей», — повторила она про себя как мантру. — «Я мать, и я должна защищать их интересы».
Аркадий Борисович вышел из машины, брезгливо обходя лужу. Он выглядел здесь как инопланетянин — в безупречном сером костюме, с кожаным портфелем.
— Полина Сергеевна, добрый день, — он кивнул, поправляя очки. — Ну и глухо..мань. Едва нашел. Где ваша… пациентка?
Стыдоба