— Марина, ну сколько можно? Ты ж сидишь дома, как королева в тереме! Сбегала бы к бабушке, помогла бы с уборкой, сходила в магазин, чайку налила — и всё! Пятнадцать минут дела! — голос Тамары Ивановны, пронзительный, как скрип несмазанной двери, врезался в утреннюю тишину кухни.
Марина не оторвалась от экрана. Пальцы замерли над клавиатурой. На мониторе — макет сайта для клиентки из Воронежа, срок горел красным: «вчера». За спиной — кухня в три окна: облупившийся подоконник, на котором когда-то росла герань, теперь заменённая пластиковым кактусом в горшке из-под йогурта; гора немытой посуды в раковине; чашка с остывшим кофе, в которой плавает забытая ложка. А в голове — этот голос. Уже не просто голос. Привычный фон, как шум холодильника или капающий кран.
— Тамара Ивановна, я работаю. У меня дедлайн, — произнесла она, не поворачиваясь. Голос ровный, но в горле стоял ком. Она встала, подошла к окну, прижала ладонь к холодному стеклу. За окном — серый февральский двор: детская площадка с облезлой горкой, машина соседа, припаркованная криво, как всегда, и ворона, важно вышагивающая по асфальту.
— Работает она… — хмыкнула свекровь в трубке. — Сидит за компьютером, картинки перетаскивает. Не на заводе же. А мама у меня — восемьдесят семь! Ей одной тяжело. А ты — молодая, ноги ходят, руки работают. Что тебе стоит?
Марина закрыла глаза. Вот оно. Снова. «Ноги ходят». Как будто я инвалид по воле случая. Как будто мои часы за экраном — это не труд, а блажь. Она мысленно перечислила: три часа сна, два клиента в ожидании правок, письмо от редактора с пометкой «срочно», а в голове — этот разговор, который она уже прожила десять раз в воображении. Сначала — пассивная агрессия. Потом — «я одна тянула сына». Затем — пауза, полная слёз. И финал: Артём, вжавшийся в диван, бормочущий: «Ну ты пойми маму…»
Они жили в трёхкомнатной квартире на окраине Подмосковья — бывшей бабушкиной, которую Евдокия Степановна «подарила внуку» ещё до свадьбы. Марина переехала сюда три года назад. С тех пор всё стало «общим»: холодильник, счета за ЖКХ, телевизор с треснувшим экраном, обязанности. Но только не по-настоящему. Общим было лишь ощущение чужого пространства. Её вещи — в углу шкафа. Её книги — на нижней полке. Её жизнь — в ноутбуке, который она носила с собой, как талисман.
Артём работал на СТО. Приходил домой с запахом бензина и усталостью в глазах, которую не смыть душем. Марина — веб-дизайнер на удалёнке. И в глазах свекрови это значило одно: «дома сидит — значит, бездельница».
— Ты вот в декрете даже не была, — продолжала Тамара Ивановна, и в её голосе зазвучала знакомая нотка обиды. — Всё у тебя: работа да работа. А у меня — дети, работа, маму поднимала одна. А ты? Что ты вообще умеешь, кроме как в телефоне ковыряться?
Марина сжала кулаки. Умею? Умею вставать в пять утра, чтобы успеть на звонок с другого конца страны. Умею терпеть твои звонки в самый ответственный момент. Умею молчать, когда хочется кричать. Но она промолчала. Потому что знала: одно неверное слово — и начнётся. Скандал. Слёзы у бабушки. «Ты меня убиваешь» от Артёма. И снова — виновата она.
Вечером, когда Артём вернулся, пахнущий морозом и выхлопными газами, она попыталась.
— Тём, послушай. Я не могу быть сиделкой. Я работаю. Я же не в соцсетях сижу целыми днями, — она подошла, положила руку на его плечо. Он не отстранился, но и не повернулся.
— Марин, ну ты же с ней лучше всех ладишь… Бабушка тебя любит. Говорит: «Мариночка пришла — сразу светло».
— Это потому что я с ней по-человечески! А не так, как твоя мама: «Давай, мама, быстрее, мне некогда». Я одна за ней всё тяну! Ты хоть раз видел, как она с ней разговаривает?
— Мама говорит, ты преувеличиваешь.
Марина фыркнула. Коротко, горько.
— Конечно. А ты, как всегда, за маму. Ты хоть раз встал на мою сторону? Хоть раз?
Он поднял голову. Глаза усталые, тёмные круги под ними.
— Да ты уже достала со своими претензиями. Ну хочешь — не делай ничего. Пусть мама сама. Только потом не говори, что ты не виновата, если с бабушкой что…
— Если с бабушкой что? — Марина почувствовала, как в горле сжимается кольцо. — Она здорова! Ей просто одиноко! А вы превращаете её в больную, чтобы мне вину вешать!
— Не кричи, — тихо сказал он и отвернулся к окну.
Через день Тамара Ивановна явилась лично. Без предупреждения. Стояла в коридоре, сбрасывая куртку прямо на Мариныны пальто.
— Я всё решила, — объявила она, поправляя причёску перед зеркалом. — Ты переезжаешь к маме.
— Простите? — Марина замерла с чашкой в руке.
— Времени у неё мало. Нужна помощь по дому, компания. А ты — молодая, без детей, без кота. Сложно что ли? Устроишься там, спокойно будешь работать и за ней присматривать. Всё равно ей там одной скучно.
— То есть вы предлагаете мне бросить мужа и переехать к вашей маме?
— Не драматизируй. Месяца на два. Пока не оклемается.
— Ей восемьдесят семь! Вы серьёзно?
— Ну и что? У подруги моей матери — девяносто четыре, сама на рынок ходит, сама обед готовит.
— Так переезжайте вы, Тамара Ивановна. Это же ваша мать!
— Не могу. У меня ноги болят. И вообще — я в этой квартире живу всю жизнь. А ты — три года. Три года! — Она произнесла это так, будто три года — пыль на весах вечности.
Марина хлопнула дверцей шкафа. Грохот разнёсся по квартире. Тамара Ивановна вздрогнула.
— А ты на меня не кричи, девочка. Я не обязана это слушать в своей же квартире.
Позже, когда Артём вернулся, она снова попыталась.
— Я не поеду к бабушке. У меня своя жизнь. Я хочу быть женой, а не горничной.
— Ты же её любишь, — буркнул он, развязывая шнурки.
— Да! Но я не готова отдать всё своё время, здоровье и работу, потому что твоя мама решила, что я должна! Я себя в зеркало уже не узнаю. Я выгляжу как зомби.
— Ну тогда я не знаю, — пожал он плечами и встал. — Мне всё равно. Делай, как хочешь.
И ушёл. В ванну. Закрыл дверь. Марина осталась стоять посреди кухни. «Мне всё равно». Три слова. И всё рухнуло.
На следующий день Тамара Ивановна пришла снова. С чемоданом в руках и решительным выражением лица.
— Раз ты не хочешь переезжать — значит, бабушка переедет к вам.
— Простите, что?
— Вот и я так подумала. Ей нужно тепло, забота, еда. А тут — и ты под боком, и Артём. Всё при ней.
— А кто вас пустил решать за всех?
— Я мать. И я решаю, что лучше для моей семьи.
Марина стояла в проёме двери, руки дрожали. В глазах — слёзы и злость. Такая, что ноги подкашивались.
— Ну давайте тогда вы и с бабушкой ложитесь. На нашей кровати. Я на кухне в кресле посплю. Я же всё равно «дома сижу», мне можно и не спать.
Тамара Ивановна смерила её холодным взглядом.
— У тебя, Марина, характер вредный. И неблагодарный. Мы тебя приняли как родную. А ты…
— Родную? — Марина рассмеялась, но смех вышел хриплым, надрывным. — Вы меня использовали! Поставили в угол и сказали: «Сиди и не рыпайся!» Я не горничная. Я не бесплатная помощь. Я человек!
Вечером Артём застал картину: чемодан бабушки в прихожей, мать сидит на табурете, лицо каменное, Марина — у окна, спина прямая, как штык.
— Что опять? — спросил он устало.
— Спроси у своей мамы, — бросила Марина.
— Да я просто… — начала Тамара Ивановна, — думала, вы не против, если бабушка немного поживёт с вами. Совсем немного…
— Нет, — твёрдо сказала Марина. — Я против. Либо мы семья, и обсуждаем это вместе. Либо… извините.
Артём молчал. Долго. Потом тихо, почти шёпотом:
— Тогда и правда подумай, Марин. Может, тебе лучше переехать к бабушке. Нам сейчас сложно.
Марина медленно кивнула. Будто в лицо дали. Тупо, без звука.
— Хорошо. Только вот что. Завтра я уеду. Но не к бабушке. А от вас всех. Потому что я так больше не могу.
И она вышла. На улицу. В пижамных штанах под пуховиком. Без сумки. Без телефона. Просто, чтобы не заорать.
Воздух был резкий, февральский. Машины проносились мимо, фары резали темноту. И ей хотелось только одного — уйти. Пока ещё что-то внутри не сломалось окончательно.
Она вернулась за ноутбуком, зарядкой, джинсами, упаковкой влажных салфеток. Зубную щётку забыла. Зато прихватила аромасвечу с запахом лаванды и бальзам для губ. Типичный женский побег: не по плану, не по списку — на эмоциях, с горсткой деталей, которые делают жизнь терпимой.
Такси подъехало к подъезду. Водитель молча кивнул. Она села на заднее сиденье, прижала сумку к груди. Куда ехать? — мелькнуло в голове. И тут вспомнила Лидку. Подруга с попугаем по имени Кеша и мужем, который пил по пятницам, но в остальные дни был тихим, как тень.
Лидка открыла дверь в халате с пингвинами.
— О, ты! — воскликнула она, не удивившись. — Заходи. Муж в комнате, храпит. Кеша спит. Ты как?
— Ушла, — коротко ответила Марина.
— Молодец, — сказала Лидка, ведя её на кухню. — Хоть на балконе спи, но не возвращайся туда. Ты чё, совсем себя потеряла?
В квартире пахло курицей гриль, дешёвой туалетной водой и чем-то травяным — наверное, гель для суставов. Они сели за стол. Лидка налила чай из чайника с треснувшей ручкой, высыпала в кружку сушеную мяту из банки из-под кофе.
— Значит, свекровь тебе: «Переезжай к бабке», а муж — «ну ты подумай», — уточнила Лидка, зыркнув через очки.
— Угу.
— И ты ушла.
— Ну да.
— Молодец. А теперь вопрос: куда?
Марина откинулась на спинку жёсткого табурета. Спина ныла.
— Пока сюда. Потом сниму что-нибудь. Комнату хотя бы.
— Угу. А деньги у тебя есть?
— Есть. На месяц хватит.
— А потом?
— А потом что-нибудь придумаю, — отрезала Марина. — Я не собираюсь быть бесплатной прислугой только потому, что у меня грудь, а не борода.
Через два дня Артём прислал смс: «Ты серьёзно?»
Марина не ответила.
Через час — ещё: «Тебя бабушка спрашивает. Она грустит».
Через три — «Мама сказала, что если ты не вернёшься, она оставит бабушку одну».
Марина выключила телефон. Положила его в ящик комода. Пусть гудит. Пусть звонит. Мне нужно дышать.
В пятницу она всё же решила съездить к Евдокии Степановне. Без звонка. Просто посмотреть. Не бабушка виновата — бабушка всегда была нормальной. Умной. Грустной. И слишком одинокой.
Открыла ей Анна — сиделка, которая приходила по пятницам.
— А, вы — Марина? — сказала женщина, снимая бахилы. — Хорошо, что пришли. Сегодня бабушка как-то не в себе. Тихая.
Марина вошла. Бабушка сидела у окна в вязаном жилете цвета выцветшей сирени. На коленях — газета «Аргументы и факты». Рядом — чашка с остывшим чаем.
— Здравствуй, бабулечка, — тихо сказала Марина, садясь рядом.
— А-а-а… Маринка, — прошептала Евдокия Степановна, и в её глазах мелькнула искра. — Ты не сердись. Я не хотела…
— Я знаю, — Марина погладила её сухую, тёплую руку. — Я знаю, что вы ни в чём не виноваты.
— Мать твоя… ну, Тамарка… она шумная стала. Всё суетится. Меня к вам потащила. А я не хочу. У вас и так тесно. А у неё всё — «надо», «должна».
— Бабушка, не волнуйтесь. Я вас не брошу. Но и я — не рабыня. Вы же понимаете?
— Понимаю, — тихо сказала она. — Смотри сама. Только береги себя, доча. Жизнь одна.
На следующий день зазвонил домашний телефон. Марина машинально сняла трубку.
— Ты чего творишь? — голос Артёма был на грани срыва.
— Я?
— Ты ушла, а бабушка одна. Мама не справляется. Ты понимаешь, что ты бросила семью?
— Я не бросала. Я спасалась.
— От кого?
— От тебя. От вашей всей этой семейной карусели под названием «У кого больше чувства вины». Ты сидишь, молчишь, мама орёт, бабушка страдает. А я? Где я в этой картине?
— Ты просто хочешь сбежать, да? Типа современная, эмансипированная. А по сути — предательница.
— Артём, ты вообще меня слышишь? Я не могу жить в клетке. Мне никто даже не спросил — хочу ли я.
— А тебе кто-то мешал сказать?
Марина захохотала. Звонко, зло.
— Серьёзно? Я должна была вставать и кричать между твоей мамой и её «ногами»? Ты сам видел, как она со мной разговаривает!
— Ну, молодец. Побежала к Лидке. Классика.
— У тебя всё — классика. Только ты её главный герой: без воли, без слов, без backbone.
Он повесил трубку.
Через неделю Лидка ввалилась на кухню с пакетами из «Пятёрочки».
— Тут такое, — выпалила она, бросая пакеты на стол. — Тамара Ивановна по району прошлась. Всем рассказывает, что ты бабку бросила. Что ты, мол, карьеристка, а бабушке «осталось недолго». А ты — «по кафе шляешься».
— Каким кафе? Я сижу у тебя, жру доширак!
— Ну, видимо, не важно. Она уже и твоим родителям звонила. И клиентке твоей той, с Воронежа.
— Что?!
— Угу. Сказала, что ты «недобросовестная». Та мне в Инсту написала — ты ж мне в портфолио ставила эту работу.
Марина сидела молча. Руки не дрожали. Внутри — пустота. Как после пожара: чёрные стены, запах гари, и ни одной искры.
Вечером она зашла на сайт аренды. Нашла комнату в Химках — у одинокой пенсионерки с котом по кличке Барсик. Без мебели, зато с тишиной и окном на парк. Позвонила. Договорились на утро.
Собираться было просто: три пакета вещей, ноутбук, аромасвеча. У Лидки на глазах стояли слёзы.
— Может, передумаешь? Может, домой?
— К кому? К свекрови? К Артёму, у которого голос мамы вместо мозга?
— Но ты ж любишь его, Марин?
Марина покачала головой. Медленно.
— Уже не знаю. Наверное, просто жалко себя. И его — тоже.
Утром она зашла к бабушке. Одна. Евдокия Степановна сидела у окна, читала газету. На ней — новый халат в сиреневых цветах. Губы подкрашены розовой помадой.
— О, Маринка. Ты как?
— Ухожу, бабушка. В смысле — в новую жизнь. Снимаю комнату. Работаю. Сама.
— Правильно, — сказала бабушка. — Я тоже когда-то так сделала.
— Что?
— Ушла. От деда. Козёл был редкостный. Но всё боялась. А потом — бац. И ушла. С двумя детьми, без денег, с одной сумкой. И выжила.
Марина рассмеялась сквозь слёзы.
— Бабушка, вы круче, чем любой сериал.
— А ты — умница. Главное — не возвращайся туда, где тебя ломают.
На пороге бабушка позвала:
— Маринка!
— А?
— Зайди как-нибудь с блинами. Мне твои нравятся.
— Я не пеку, бабушка.
— Вот и научишься.
Марина вышла. Посмотрела вверх — на старую двухэтажку с облупившейся краской. Слышала, как за стеной кто-то включил «Радио Дача». А она просто стояла. Одна. Но — собой.
И пошла вперёд. С ключами от комнаты в кармане и с лицом, которое снова напоминало ей её саму.
— Ну ты и дала, Марин… — Лидка говорила по телефону с придыханием. — Тамара Ивановна теперь, оказывается, квартиру бабкину себе хочет оформить. Говорит: «нефиг чужим доставаться». А ты — уже бывшая невестка. Поняла?
— Поняла, — сказала Марина спокойно, но в животе холодком потянуло.
— Говорят, уже документы собирает. Мол, бабушка слаба, доверенность оформят. А дальше — дело техники. А бабушка в курсе?
— Нет. Но будет.
Через полчаса она уже поднималась по знакомым ступеням. Бабушка открыла не сразу. На ней — тот же халат, губы подкрашены.
— Бабушка, вы что, на свидание?
— Да у нас сегодня Тамара приходила. Волосы мне уложила, губы мазнула. Сказала, нотариус приедет — «для твоего блага».
— Какой нотариус?
— Не знаю. Бумаги, говорит, надо подписать. Про квартиру что-то. Но я не успела. Плохо себя почувствовала. Она ушла — злая такая. Сказала, что ещё вернётся, «когда ты в себя придёшь».
Марина достала телефон. Голос Артёма был заторможенный:
— Марин, ну ты чего опять… Всё нормально. Мама просто помогает оформить доверенность. Чтоб не бегать бабушке.
— Ага. А потом доверенность превращается в дарственную?
— Ну, может быть. Но бабушка же всё равно…
— Что? «Всё равно уже старая»? Скажи! Вслух, Артём!
Он молчал.
— Слушай внимательно. Если хоть одна бумажка будет оформлена без бабушкиного полного осознания — я подам заявление. За мошенничество, за давление. И пусть бабушка сама решает, кому оставлять квартиру. Но ты и твоя мама — последний, кто должен туда лезть.
Вечером бабушка долго сидела с Мариной на кухне. Пили чай с мёдом. По телевизору — передача о садоводстве.
— Маринка, — бабушка наконец заговорила. — А если я… ну, не сегодня, а когда-нибудь… тебе будет не тяжело? Квартира. Всё это.
— Бабушка, вы о чём?
— Я ведь всё вижу. Как ты возишься, носишь еду, прибегаешь. А они — только шумят. Я решила: я тебя впишу. Оформлю на тебя, пока не поздно. Остальные пусть обижаются.
Марина села. Молча. Как будто ей в грудь положили тёплый камень.
— Бабушка…
— Не спорь. Я уже взрослый человек. И право имею. Не хочу, чтобы после меня тут собаки дрались. Лучше ты.
В понедельник бабушка сама вызвала нотариуса. Сказала чётко:
— Записывайте: квартира после моей смерти уходит Марине. Всё. Больше никому. И пусть кто хочет, тот и визжит.
Через день зазвонил телефон.
— Ну ты и сука, — сказала Тамара Ивановна. — Пристроилась, значит, да? Развела бабку, втерлась в доверие… Ты думаешь, тебе так просто сойдёт?
— Я думаю, что мне сойдёт только жизнь без вас, — спокойно ответила Марина.
— Да ты на мне держалась всё это время!
— Ошибаетесь. Я всё это время терпела.
— Артём теперь с работы уволился. Его трясёт. А ты, значит, счастлива?
— Артём — взрослый человек. Пусть решает, кто он без вашей маминой юбки.
— Ты его убила! — истерично выкрикнула Тамара Ивановна.
— А вы — меня пытались. Но не получилось.
Артём позвонил спустя неделю. Не злился. Не обвинял.
— Я понял, — сказал он. — Я просто… Я привык, что мама всегда всё решает.
— А ты когда-нибудь хотел иначе?
— Хотел. Но боялся.
— Я больше не хочу жить по чужому страху, Артём. Я себя нашла — не верну.
— А если я… Ну, вдруг… Я всё изменю.
— Измени сначала для себя. Не для меня.
Через месяц Марина с бабушкой смотрели сериал. В доме пахло супом и свежим хлебом. Бабушка спросила:
— Ну как, блины удались?
— Да. Почти не пригорели, — усмехнулась Марина.
— Всё равно лучше, чем у твоей свекрови. Она пекла один раз — мука, как пыль, и запах злобы.
Марина больше не боялась. Ни одиночества, ни давления, ни будущего. Потому что у неё было главное: право на себя. Право на тишину. На выбор. На блины, которые пекутся криво, но с любовью.
И пусть за окном кто-то шепчет, звонит, строит планы — в этой квартире был покой. Потому что здесь — никто не требовал взамен любовь. Здесь требовали только честности. И взаимного уважения.
Капризы бывшей жены