«Ты уже всё решил, да?»
— Лен, ты только не начинай вот это своё… — Кирилл, даже не сняв куртку, сказал так, будто он сейчас объявит прогноз погоды. — Мама у нас поживёт. Ненадолго.
Лена подняла глаза от ноутбука и медленно закрыла крышку. Не хлопнула — просто закрыла, аккуратно, как закрывают крышку кастрюли, чтобы не убежало. Но по тому, как замолчала квартира, было ясно: уже убежало.
— «У нас» — это где? — спросила она. — Кирилл, «у нас» — это как минимум надо было спросить. А лучше — поговорить. Не сообщить.
— Я и говорю, — он развёл руками. — Вот, разговариваю. Она уже собралась, кстати.
— Конечно, собралась, — Лена посмотрела на его руки, на привычный жест «ну а что такого», и вдруг подумала: вот этими руками он однажды подписал открытку «самой любимой жене», а теперь этими же руками заносит в дом чужое распоряжение. — А ты, значит, решил, что твоё «кстати» сильнее моего «нет»?
Кирилл дёрнул плечом. У него была одна беда: он искренне верил, что если говорить спокойным тоном, то любое дело становится приличным.
— Лен, ну что ты как будто не понимаешь. Мама одна. Ей скучно. Там деревня, там… ну сама знаешь. Короче, она сказала, что поживёт тут.
— Она сказала. Она. — Лена чуть наклонилась вперёд. — А я что сказала, ты помнишь? Я говорила: в моей квартире — порядок. Я работаю дома. Я не хочу коммуналку.
— Это не коммуналка, — Кирилл поморщился. — Это семья.
— Семья, Кирилл, начинается с уважения. А не с того, что ты приходишь домой и объявляешь: «Тут будет жить ещё один человек». Как будто ты привёл домой новый шкаф.
— Лен, ты опять всё сводишь к «твоя квартира», «мой дом», «моя работа». Мы же муж и жена.
Она хмыкнула — тихо, но так, что кошка подняла голову и сразу же снова уложилась, решив не участвовать.
— Муж и жена, говоришь? Тогда скажи: где твоя половина в этом «мы»? — Лена встала и прошла к окну. — Я эту квартиру купила до тебя. Я сюда заехала одна, с чемоданом и пачкой документов. Ты пришёл потом — красивый, веселый, обещал, что мы будем «вместе». И вот мы «вместе» — уже третий год, а всё, что становится «вместе», почему-то становится моим. Мой стол — общий. Моя машина — общая. Моя тишина — общая. А твоя ответственность где?
— Ну началось… — Кирилл посмотрел на часы, как будто это разговор мешал его важной повестке. — Я не хочу ссориться. Мама приедет завтра.
— Завтра, — повторила Лена. — То есть ты даже не допускаешь, что я скажу «нет»?
— Лен, это моя мама. Я не буду выбирать между вами.
— Ты уже выбрал, — сказала она. — Только не говори, что это «не выбор». Это самый удобный выбор: решать за всех и потом обижаться, что тебя не хвалят.
Кирилл поджал губы. Он, когда злился, становился особенно «правильным».
— Лена, ты взрослая женщина. Перестань драматизировать. Пара недель, и всё. Ну что ты, правда.
— Пара недель, — Лена засмеялась. Не весело. — Кирилл, ты сейчас звучишь так, будто предлагаешь мне потерпеть дырку в потолке: «Пара недель, и перестанет капать». Только вот дырки обычно сами не ходят по квартире и не комментируют, как ты ставишь чашку.
— Она не будет комментировать.
— Конечно. — Лена обернулась. — Скажи это сам себе, когда она будет смотреть твой телефон на кухне и объяснять мне, что я «не по-женски» живу.
— Ты её заранее ненавидишь.
— Я не ненавижу. Я не хочу жить с чужим человеком. И хватит делать вид, что я чудовище.
Кирилл молча пошёл к крючку, снял ключи, будто уже готовился куда-то бежать.
— Я тебя предупредил. Всё. Не устраивай сцен.
— Сцену, Кирилл, устроили вы. Я тут просто зритель. Только билет почему-то купила я.
Дверь хлопнула. Слишком громко. С таким звуком в квартирах обычно заканчиваются не разговоры — заканчиваются иллюзии.
Лена постояла в коридоре, слушая, как лифт уезжает вниз. Потом посмотрела на фотографию на стене — они двое, на фоне моря, оба загорелые, лёгкие, как будто в мире нет счетов, чужих родственников, обид и хитрых слов «ненадолго».
Фотография висела ровно. Даже слишком ровно, как будто её повесили с линейкой. Лена вдруг ясно поняла: если что-то в их жизни и было ровным, то только рамки.
Лидия Петровна входит, как хозяйка
На следующий день Лена успела вымыть пол, проветрить и поставить на стол кружку с надписью «Не трогай. Моя». Это был маленький протест, почти детский, но какой уж был.
Звонок в дверь прозвучал так уверенно, будто звонили не в гости, а в собственную квартиру после командировки.
Лена открыла — и в коридор вошла Лидия Петровна.
Не «вошла», а именно вошла: слегка отодвинув Лену плечом, будто в автобусе, где никто никого не спрашивает. За ней — два чемодана и клетчатая сумка. Кирилл тащил третий чемодан и делал лицо «ну видишь, всё нормально».
— Леночка! — Лидия Петровна улыбнулась широко и победительно. — Ну наконец-то! Я уж думала, у вас тут двери тяжёлые, как в банке. Привет-привет!
Она не сняла обувь. Или сняла бы, но в этот момент увидела коврик.
— Ой, какой у вас коврик… симпатичный. Это что, такой сейчас модный? — спросила она и поставила чемодан прямо на него, оставив полукруглый мокрый след.
Лена сглотнула.
— Проходите, — сказала она. — Только обувь лучше снять.
— Да я аккуратно! — отмахнулась Лидия Петровна. — Я ж не в хлев пришла. Кирюша, куда мне чемоданы? А то я смотрю, у вас тут всё… компактно.
Слово «компактно» прозвучало как «тесно, но вы держитесь».
Кирилл быстро прошёл на кухню, как человек, который хочет спрятаться среди кастрюль и сделать вид, что его нет.
— Мам, вот сюда поставь. Тут у нас… — он замялся, — тут нормально.
— Нормально, — повторила Лидия Петровна. — Ну что, Леночка, я вот тапочки свои привезла. Я по чужим не люблю. У каждого, знаешь ли, своя… гигиена.
Она сказала это так, будто Лена — подозрительный персонаж из передачи про антисанитарию.
Лена молча кивнула и ушла в комнату — на секунду, просто чтобы вдохнуть. Комната была её. Пока ещё её. Но уже пахла чем-то чужим — не духами, нет: пахла уверенностью человека, который пришёл надолго и не сомневается, что ему должны.
Лидия Петровна, не теряя времени, прошлась по квартире как по музею: оглядела полки, заглянула в ванную, тронула полотенца.
— Ой, у вас полотенца белые… Это смело, — сказала она из ванной. — Белое же быстро… ну ты понимаешь.
Лена на автомате ответила:
— Я стираю.
— Да-да, конечно. Женщина должна всё успевать. А то что за дом, если хозяйка… — Лидия Петровна не договорила, но смысл повис в воздухе как объявление в подъезде: «Соблюдайте порядок».
Кирилл пытался улыбаться.
— Мам, ну не начинай.
— А я что? Я молчу! — искренне удивилась Лидия Петровна. — Я же приехала отдыхать, не ругаться.
И тут же добавила:
— Леночка, а где у вас крупы? Я люблю с утра… ну ты знаешь. Надо завести нормальный режим. А то у вас всё как-то… свободно.
Лена посмотрела на Кирилла. Он сделал вид, что занят: открыл холодильник, заглянул внутрь, как будто там лежала инструкция «как жить между женой и мамой».
Вечером Лена работала. Она сидела с ноутбуком, наушники были надеты, но даже через музыку пробивался голос Лидии Петровны — густой, уверенный:
— Кирюша, ты знаешь, Леночка у тебя, конечно, умница. Но вот это всё — «работаю дома»… Я не понимаю. Дом — это дом. А работа — это работа. Вот раньше…
Лена сняла наушники.
— Лидия Петровна, я правда работаю. Это не «игра». У меня дедлайны.
— Дедлайны, — повторила свекровь с удовольствием, как будто пробовала слово на вкус. — Ну конечно. А ужин кто будет делать? Дедлайны же не накормят мужчину.
Кирилл кашлянул.
— Мам, ну…
— Кирюша, я о тебе думаю. — Лидия Петровна посмотрела на Лену. — Леночка, я не лезу. Я просто… подсказываю. Женщины должны друг другу помогать.
Лена улыбнулась уголком губ. Вот эта фраза — «я не лезу» — всегда означала одно: сейчас залезут.
«Порядок» как оружие
Первые дни Лена держалась. Она повторяла себе: «Это временно». Повторяла так часто, что слово «временно» стало звучать как издёвка.
Через неделю Лидия Петровна уже знала, где лежит всё.
И это было хуже, чем если бы она просто знала. Она этим пользовалась.
— Леночка, я тут в твоём ящике нашла какие-то бумажки. Ну такие, с печатями. Я их сложила аккуратно, чтобы не мялись, — сказала она однажды утром. — А то у тебя там всё… вперемешку.
Лена застыла с кружкой в руках.
— В моём ящике? В столе?
— Ну да. Я хотела салфетки найти, а там… — Лидия Петровна вздохнула. — Леночка, ты не обижайся. Просто если уж дом, то надо чтобы… всё было на своих местах.
Лена почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее и резкое. Не злость даже — возмущение. Как если бы в твою сумку залезли на улице, а потом сказали: «Да я просто посмотрел, всё ли у тебя нормально».
— Лидия Петровна, — Лена старалась говорить ровно, — в моих ящиках я разбираюсь сама.
— Ой, ну что ты так… — свекровь махнула рукой. — Я ж не враг. Я же наоборот.
«Наоборот» у Лидии Петровны означало: «ты ошибаешься, а я сейчас тебя поправлю».
Вечером Лена заметила: пропали серьги.
Не какие-то там модные побрякушки, а те самые — бабушкины, аккуратные, тяжёлые, которые Лена надевала редко: на важные встречи, на дни рождения, когда хотелось быть «собранной». Они лежали в маленькой шкатулке на полке.
Шкатулка стояла на месте. Открываешь — пусто.
Лена сначала не поверила. Она пересмотрела всё: косметичку, коробки, ящики, карманы зимней куртки (вдруг положила и забыла). Села на кровать, закрыла глаза, попыталась вспомнить: когда надевала? Где снимала? Как клала?
И тут из кухни донеслось:
— Леночка, ты не видела мои шпильки? Такие, чёрные. Я их где-то оставила.
Лена вышла на кухню и спросила, глядя прямо:
— Лидия Петровна, вы не брали мои серьги?
Свекровь аж отшатнулась, изображая оскорблённую добродетель.
— Что?! Ты меня обвиняешь?!
— Я спрашиваю. Это разные вещи.
— Да как тебе не стыдно! — Лидия Петровна повысила голос. — Кирюша! Ты слышал?!
Кирилл вышел из комнаты, в руках телефон, лицо усталое и злое заранее, как у человека, которого вытащили из теплой ванны в холодный коридор.
— Что опять?
— Твоя жена, — Лидия Петровна ткнула пальцем в Лену, — спрашивает, не брала ли я её серьги! С ума сойти! Я к вам с душой, а она…
Лена посмотрела на Кирилла.
— Кирилл, серьги пропали. Они лежали вот там. Сейчас их нет.
— Лен, ну ты могла куда-то переложить.
— Я могла. Но я не перекладывала. И в квартире, кроме нас, никого нет.
Кирилл выдохнул.
— Мам, ты не видела?
— Да я что, воровка?! — свекровь всплеснула руками. — Я в жизни чужого не брала!
Лена почувствовала, как на неё смотрят двое: один — с обидой, другой — с раздражением. И оба как будто думали: «Ну ты и устроила».
— Хорошо, — сказала Лена. — Тогда давайте искать.
— Искать? — Лидия Петровна усмехнулась. — Да пожалуйста. Только потом извиняться будешь. Потому что я знаю, как ты умеешь… накручивать.
Они искали. Долго. Демонстративно. Лидия Петровна громко открывала шкафы, комментировала:
— Ой, у вас тут такие стопки… Лена, ты вообще гладишь?
Лена стояла и смотрела. Это был не поиск. Это был спектакль: «Вот видишь, ничего нет, а ты нас позоришь».
Серьги не нашлись.
И тогда Лена впервые поймала себя на мысли: дело не только в серьгах. Дело в том, что её здесь постепенно делают человеком без права голоса. Хозяйкой без хозяйства. Женой без уважения. Вроде бы она стоит в своей квартире — а чувствует себя лишней.
Машина «на пару дней»
С машиной всё случилось в тот день, когда Лена уже была на пределе и держалась исключительно на кофе и упрямстве.
Утром она работала, днём работала, вечером хотела просто доехать до магазина — купить себе нормальные продукты, не те, которые «надо брать по акции».
Она вышла в коридор, взяла ключи — крючок был пуст.
Лена остановилась. Вернулась, проверила. Крючок пуст. Полка пустая. Сумка пустая. Ключей нет.
— Кирилл! — позвала она, стараясь не повышать голос.
Из комнаты вышел Кирилл, уже в куртке.
— Чего?
— Где ключи от машины?
— А… — он почесал щёку. — Мы взяли. Я и брат.
— Взяли. — Лена даже не сразу поняла смысл. — Вы взяли мою машину?
— Ну да. На пару дней. Ему надо. И мне по делам. Ты же всё равно редко ездишь.
— Кирилл, — она сделала шаг ближе, — ты даже не спросил.
— Лен, ну что ты… — он закатил глаза. — Ну возьмём и вернём. Мы же не навсегда.
— Ты сейчас серьёзно? Ты просто взял мои ключи и ушёл?
— Да, — он раздражённо сказал. — Потому что иначе начнётся: «обсудим», «поговорим», «я подумаю». А времени нет.
Лена вдруг поняла, что у неё дрожат пальцы.
— То есть ты решил, что я — приложение к твоей жизни? Типа: «взял-вернул»?
— Не драматизируй.
Из кухни выглянула Лидия Петровна.
— Леночка, ну чего ты? Мужчинам виднее. Они же в делах. У них жизнь. А ты дома. С компьютером.
Лена повернулась к ней.
— Лидия Петровна, я не «дома». Я работаю.
— Да работай, работай… — свекровь усмехнулась. — Только потом не удивляйся, что муж на сторону уйдёт. Мужчине нужна женщина, а не бухгалтерия.
Кирилл резко:
— Мам, хватит!
А Лена вдруг сказала, очень спокойно:
— Кирилл, возвращай ключи. Сегодня.
— Ну вернём вечером.
— Сегодня. И ещё: ты мне объяснишь, почему мои вещи исчезают.
— Какие вещи? — Кирилл сделал лицо «опять она».
— Серьги. И не надо меня делать сумасшедшей. Я всё помню. Я всё вижу.
Кирилл, не глядя ей в глаза, сказал:
— Лен, ты устала. Ты накручиваешь. У тебя… — он хотел сказать что-то вроде «нервы», но вовремя остановился, — короче, ты сама себя доводишь.
Лена улыбнулась.
— Конечно. Всегда виноват тот, кто замечает. А не тот, кто делает.
Кирилл ушёл, хлопнув дверью. Лидия Петровна осталась в коридоре и сказала, как будто доброжелательно:
— Леночка, ты бы мягче. Мужики мягкость любят. А ты всё как прокурор.
Лена посмотрела на неё и подумала: «Вот она — профессиональная мягкость. Такая мягкость, что ей можно душить».
Квитанция
Вечером Лена вернулась домой поздно. В маршрутке было душно, кто-то ел семечки, кто-то громко спорил по телефону, и Лена думала только о том, чтобы прийти и закрыть дверь. Просто закрыть. И чтобы за дверью наконец было тихо.
Но дома было странно.
Квартира встречала не тишиной — пустотой. Не физической: вещи были на месте. Пустотой в воздухе. Как будто кто-то здесь уже всё решил, а тебе осталось только узнать.
На кухонном столе лежала коробка. Картонная. На ней маркером было написано: «Ленино».
Лена сняла пальто, подошла, открыла.
В коробке была шкатулка. Та самая. Пустая. И бумажка.
Квитанция.
Какая-то контора с мелким названием, сумма, дата, подпись.
Лена села на табурет. Несколько секунд просто смотрела, как будто ждала, что бумажка сама признается: «Шутка».
Из ванной донеслось:
— Леночка, ты пришла? Только не заходи, я волосы сушу.
Лена поднялась и подошла к двери ванной.
— Лидия Петровна, — голос у неё был тихий, но очень чёткий, — это что?
— Что? — свекровь выглянула с полотенцем на голове.
Лена подняла квитанцию.
— Это.
Лидия Петровна посмотрела и сразу сделала лицо «ой».
— Ой, а это… — она замялась, — это Кирюша, наверное. Он там что-то… оформлял. Ты же знаешь, мужчины. Они в бумагах.
— Не уходите от ответа, — сказала Лена. — Где мои серьги?
— Леночка, ты сейчас на меня так смотришь… — Лидия Петровна прижала ладонь к груди. — Я даже не знаю, что сказать.
— Скажите правду.
Свекровь выдохнула.
— Ну… — она села на край ванной, — я… я думала, вы потом купите новые. Сейчас всё такое… продаётся. А мне надо было… — она кашлянула и подняла глаза, — помочь. Семье.
Лена стояла, не моргая.
— Помочь кому?
— Кирюше, — Лидия Петровна сказала это так, будто это всё объясняло. — У него брат… ну ты знаешь. Там долги. Там надо было закрыть. А то бы неприятности. А ты что, хочешь, чтобы у него жизнь пошла под откос?
Лена медленно опустила квитанцию.
— То есть вы взяли мои вещи, сдали, и решили, что это «помочь»?
— Леночка, не кричи, — свекровь тут же сделала обиженный вид. — Я же не себе. Я вам. Я же как лучше.
— Как лучше — это спросить. — Лена кивнула в сторону кухни. — Выйдите.
— Да подожди ты, — Лидия Петровна поднялась. — Сейчас Кирюша придёт, вы поговорите. Я уверена, он всё объяснит. Он же мужчина, он всё решит.
— Он и так всё решает, — сказала Лена. — В этом-то и проблема.
«Это всё наше»
Кирилл пришёл через час. Усталый, раздражённый, с пакетом из магазина, как будто ничего не произошло.
Лена сидела на кухне. Перед ней лежала квитанция.
Кирилл увидел бумажку и понял сразу. Даже пакет поставил осторожнее, чем обычно.
— Лен…
— Объясняй, — сказала она.
— Это мама… — начал он, но Лена подняла руку.
— Нет. Ты.
Кирилл сел напротив. Пожевал губу.
— Лен, ну… да, мы взяли. Надо было. Ты же знаешь, у брата проблемы. Он… — Кирилл замялся, — короче, деньги нужны были срочно.
— И вы решили, что срочно — это значит «можно без спроса»?
— Лен, это же серьги. Украшения. Это не квартира.
Лена улыбнулась так, что Кирилл вздрогнул.
— То есть ты сам понимаешь, что квартира — это уже слишком?
— Я не это имел в виду…
— Ты имел в виду именно это. — Лена наклонилась вперёд. — Кирилл, ты сейчас хочешь, чтобы я приняла правило: моё — это ваше. А ваше — это ваше. И если вам надо, вы берёте. Без разговора.
— Мы семья.
— Семья — это когда не воруют.
Кирилл стукнул ладонью по столу.
— Не говори так!
— А как мне говорить? — Лена подняла квитанцию. — Вот бумага. Вот факт. Это не «накрутка».
Кирилл схватил голову руками.
— Лен, да вернём мы тебе эти деньги. Купим новые серьги.
— Ты не понимаешь. — Она сказала это тихо, почти устало. — Мне не нужны новые. Мне нужно, чтобы вы не лезли в мою жизнь как в кошелёк.
Из коридора послышался голос Лидии Петровны:
— Я же говорила, что она неблагодарная! Я к вам как к детям, а она…
Лена резко встала, вышла в коридор и сказала так громко, что Лидия Петровна замолчала:
— Вы оба сейчас собираете вещи и уходите.
Кирилл выскочил следом.
— Лена, ты что творишь?
— Я возвращаю себе дом.
— Ты не можешь выгнать меня! Я тут живу!
— Ты тут жил, — поправила она. — Пока мы были парой. А сейчас ты тут как человек, который берёт чужое и называет это «семьёй».
— Лен, ну подожди… — Кирилл пытался говорить мягко, но в голосе уже звенела злость. — Давай не будем устраивать цирк.
— Цирк устроили вы, — Лена открыла дверь. — Я просто выключаю музыку.
Лидия Петровна схватила клетчатую сумку, начала бормотать:
— Вот так и знала. Такие как ты — однажды остаются одни. Потому что всё считают. Всё меряют. Всё им «моё». Да кому ты нужна…
— Мам, хватит! — Кирилл попытался её остановить, но было поздно.
Лена посмотрела на него — и в этом взгляде было всё: и усталость, и злость, и ясность. Такая ясность, после которой назад не возвращаются.
— Уходите, — повторила она. — Сейчас.
Они ушли. С шумом, с претензиями, с фразами «ты пожалеешь», «ты сама всё рушишь». Как будто Лена не защищалась, а нападала.
Когда дверь закрылась, Лена села на пол в коридоре. Просто села. И впервые за долгое время услышала — тишину. Не уютную, нет. Пока ещё пустую. Но это была её тишина.
Замок щёлкнул — и жизнь тоже
Ночью Лена спала плохо. Ей снились коридоры, ключи, чужие руки. Утром она встала рано, сделала себе кофе, села у окна и пыталась собрать мысли в кучу.
Она понимала: Кирилл не из тех, кто принимает «нет». Он из тех, кто обижается на «нет» и идёт доказывать, что «нет» — неправильное.
В восемь утра в дверь позвонили.
Сначала один раз. Потом второй. Потом — длинно, как в подъездах звонят только те, кто уверен: им должны открыть.
Лена подошла к глазку.
Кирилл стоял с чемоданом. Рядом — Лидия Петровна. Лицо у неё было такое, будто она пришла не мириться, а заселяться.
— Открывай, — сказала она громко. — Мы вернулись.
Лена не открыла.
— Что вы хотите? — спросила она через дверь.
Кирилл ответил спокойным голосом, слишком спокойным:
— Лен, заканчивай. Это уже глупо. Открывай. Нам негде быть.
— Это ваши проблемы.
— Лен, — Кирилл постучал по двери, — ты понимаешь, что ты не одна тут решаешь? Я прописан.
Лена почувствовала, как сердце стукнуло сильнее. «Прописан». Вот оно. Главный козырь мужчины, который всегда жил «как-нибудь», но документы держал в порядке.
— Уходи, — сказала она. — Я вызову полицию.
Лидия Петровна рассмеялась.
— Ой, какая грозная! Ты думаешь, участковый будет тебя слушать? Он скажет: «Муж. Прописан». И всё. А ты тут со своими истериками.
— Это не истерика, — сказала Лена. — Это решение.
— Да какое решение? — Кирилл вдруг сорвался. — Ты вообще кто такая, чтобы меня выгонять? Ты забыла, что мы всё вместе строили? Ты без меня бы…
— Без тебя я купила эту квартиру, — сказала Лена. — И без тебя я её сохраню.
С лестничной клетки послышались шаги. Кто-то поднимался наверх, шаркая пакетом.
— Извините, — сказал мужской голос. — Вы к кому?
Лена замерла.
Кирилл обернулся. Лидия Петровна тоже.
На площадке стоял молодой мужчина лет двадцати семи, с коробкой и рулоном пакетов, рядом — девушка, держащая связку ключей.
— Это… — мужчина посмотрел на дверь, — квартира… мы сюда. Нам вчера ключи выдали. Мы снимаем.
Лена медленно открыла дверь на цепочку.
— Что значит «снимаете»?
— Ну… аренда, — мужчина растерялся. — Мы подписали договор. С вашим… — он взглянул в бумагу, — с Кириллом Сергеевичем.
Тишина на площадке стала густой. Даже лифт где-то внизу замолчал.
Лена посмотрела на Кирилла. На его лицо, которое за секунду стало чужим. Он не успел спрятать выражение — короткий миг паники, как у школьника, которого поймали на списывании.
— Покажите договор, — сказала Лена.
Мужчина протянул бумаги. Там было: адрес, сумма, сроки. И подпись — Кирилла.
Лена почувствовала, как у неё холодеют ладони.
— Кирилл… — сказала она тихо. — Ты сдал мою квартиру?
Кирилл попытался улыбнуться, но вышло криво.
— Лен, давай не при людях.
— При людях, — сказала Лена. — Очень даже при людях. Потому что это теперь не «семейное». Это мошенничество.
Лидия Петровна встряла мгновенно:
— Леночка, ты не понимаешь! Это временно! Мы хотели… ну… — она запнулась, — ну чтобы деньги были! Ты же всё равно одна тут! Зачем тебе столько… воздуха?
Лена посмотрела на неё и вдруг ясно увидела: Лидия Петровна искренне считала, что раз Лена без их разрешения «выгнала», значит теперь можно без её разрешения «сдать». Логика простая: кто сильнее, тот и прав.
Лена сняла цепочку и открыла дверь полностью.
— Ребята, — сказала она молодой паре, — вы попали. Я тут живу. И я никаких договоров не подписывала.
— Мы заплатили за два месяца вперёд, — девушка побледнела. — Нам сказали, что всё законно.
— Вам соврали, — сказала Лена и повернулась к Кириллу. — Как и мне.
Кирилл сделал шаг к ней.
— Лен, давай договоримся. Мы сейчас всё решим.
— Ты уже всё «решил», — сказала она. — Серьги «решили», машину «решили», маму «решили», квартиру тоже «решили». Теперь я решаю.
И впервые за долгое время она почувствовала не страх, а злость. Чистую, ясную, полезную.
Разговоры, которые больше не сглаживаются
В тот же день Лена поехала к юристу. Не потому что «так надо», а потому что иначе её жизнь окончательно превратится в фарс, где все берут, а она только «не против».
Юрист был мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом и манерой говорить коротко, как будто он режет хлеб.
— Так, — сказал он, пролистывая бумаги. — Подпись не ваша. Договор — левый. Деньги получили они?
— Я не знаю, — честно сказала Лена. — Но уверена, что да.
— Хорошо. Сейчас важное: поменять замки. Срочно. Потом — заявление. И отдельно — развод, если вы созрели.
Лена усмехнулась.
— Созрела. Переспела.
Юрист поднял глаза.
— Тогда не тяните. Потому что такие люди, — он кивнул на договор, — не отступают из чувства вины. Они отступают, когда понимают, что дальше будет плохо им.
Лена вышла на улицу и вдохнула холодный воздух. Город жил своей жизнью: кто-то ругался у киоска, кто-то тащил пакеты, у остановки подростки громко смеялись. Обычная Россия. И в этой обычной России её обокрали в собственной квартире — не бандиты, не «страшные люди», а муж и его мама, со словами «семья» и «временно».
Вечером Кирилл звонил десять раз.
Лена не брала. Потом всё-таки ответила — потому что внутри уже было не «а вдруг», а «пусть скажет».
— Лен, — Кирилл начал голосом, который он считал убедительным, — ты всё неправильно поняла.
— Кирилл, — сказала Лена, — есть вещи, которые нельзя «неправильно понять». Ты подписал договор на мою квартиру.
— Это временно! Я хотел закрыть дыру. Ты же выгнала нас, нам нужны были деньги. Мама… мама сказала, что ты всё равно…
— Что я всё равно что? — перебила Лена. — Всё равно потерплю? Всё равно промолчу? Всё равно уступлю? Кирилл, вы перепутали меня с ковриком у двери. По нему ходят — и не думают.
— Лен, ну хватит, — раздражение у него вылезло наружу. — Ты тоже не ангел. Ты постоянно давишь, ты постоянно всё контролируешь.
Лена рассмеялась.
— Контролирую? Я? — она даже остановилась посреди тротуара. — Кирилл, ты продал мои вещи, взял мою машину, привёл в мой дом свою мать и попытался сдать мою квартиру. И ты мне говоришь про контроль?
— Это всё потому, что ты упрямая.
— Нет. Это всё потому, что вы наглые.
Кирилл замолчал, потом резко:
— Лена, не делай из меня монстра. Я мужик, я решал проблему.
— Ты не решал проблему, — сказала Лена. — Ты решал за счёт меня.
И положила трубку.
Мамин диван и новая ясность
Лена уехала к маме. Не потому что «победили», а потому что так было проще — перевести дыхание, не слышать звонков в дверь, не ловить на площадке чужие взгляды.
Мама встретила без вопросов. Она была из тех женщин, которые не устраивают допрос в коридоре. Они ставят чайник и говорят:
— Раздевайся. Руки помой. Потом расскажешь, если захочешь.
На мамином диване было неудобно спать: пружины жили своей жизнью. В комнате пахло стиральным порошком и старой мебелью, которую мама называла «ещё крепкая». Но там, по крайней мере, никто не шуршал по шкафам со словами «порядок».
Вечером мама всё-таки спросила:
— Он что, совсем с ума сошёл?
Лена фыркнула.
— Мам, не говори так. Он просто… — она подбирала слово, — он слишком привык, что можно.
— Можно что?
— Можно брать. Можно решать. Можно улыбаться, когда врёшь. Можно делать вид, что я «сама накручиваю».
Мама сидела молча, потом сказала:
— Лен, я тебя знаю. Ты терпела до последнего. Значит, там уже был не «последний», а «за последним».
Лена посмотрела в чашку.
— Самое мерзкое, мам, — сказала она, — я ведь в какой-то момент думала, что это нормально. Что так и живут. Что надо уступать. Что «семья — это компромисс».
Мама усмехнулась:
— Компромисс — это когда вы вместе выбираете, какой диван купить. А не когда один выбирает тебе судьбу.
Лена впервые за много дней улыбнулась по-настоящему.
— Ты умеешь говорить простыми словами то, что юристы говорят платно.
Финал — без красивых роз
Развод шёл быстро: Кирилл сначала пытался «поговорить», потом угрожал, потом устал. Лидия Петровна названивала с разных номеров, оставляла голосовые, где рассказывала, какая Лена «не женщина» и «одна останется». Лена слушала один раз из пяти — просто чтобы не забывать, почему нельзя сдавать назад.
Квартиру Лена отстояла. Замки поменяла. С молодой парой, которая попалась на их договор, она договорилась по-человечески: помогла вернуть часть денег через заявление и долгие разговоры, а остальное… остальное город проглотил, как проглатывает все наши чужие ошибки. Те ребята не были врагами. Они были такими же, как она: хотели просто жить.
Про серьги Лена думала редко, но метко. Не потому что забыла — потому что не хотела, чтобы её жизнь вращалась вокруг того, что у неё украли. Она решила, что заберёт назад не серьги. Заберёт назад себя.
Прошло два месяца.
Однажды вечером Лена вернулась в свою квартиру — уже не мамину, не «временную», а свою, пусть маленькую и с дешёвыми обоями. Свою — по-настоящему. Она сама выбирала эту квартиру, сама подписывала документы, сама несла коробки. И это было удивительно: ты несёшь коробку, устаёшь, ругаешься на лифт, но при этом внутри легко, потому что всё честно.
В дверь позвонили.
Лена посмотрела в глазок.
Кирилл.
Без мамы. Без чемодана. В руках — букет. Банальный, магазинный. Как будто букетом можно закрыть дыру в доверии.
Лена открыла дверь, не приглашая.
— Привет, — сказал Кирилл, глядя ей в лицо так, как смотрят на человека, который ушёл, а потом внезапно стал недосягаем.
— Привет, — ответила Лена.
Кирилл протянул букет.
— Я… хотел поговорить.
— Говори, — сказала Лена и не взяла цветы.
Кирилл замялся. Он явно репетировал речь.
— Я многое понял. Я перегнул. Я… — он вдохнул, — я был не прав.
Лена ждала. Не перебивала. Пусть выговаривается. Это, в конце концов, тоже опыт: слушать и не спасать.
— Мама… — начал Кирилл и тут же поймал её взгляд. — Ладно. Не важно. Короче, я хочу всё исправить.
— Что «всё»? — спросила Лена. — Вернуть серьги? Машину? Время?
— Я хочу вернуть нас.
Лена тихо рассмеялась.
— Кирилл, «нас» не было уже давно. Был ты, твоя мама и твои «решения». А я была мебелью, которую иногда гладят по спинке, чтобы не скрипела.
Кирилл нахмурился.
— Зачем ты так?
— Затем, что это правда. — Лена посмотрела на цветы. — Ты пришёл сюда не потому что любишь. Ты пришёл, потому что стало неудобно без моей квартиры, без моей машины, без моего «потерпи».
Кирилл побледнел.
— Ты несправедлива.
— Я впервые справедлива, — сказала Лена. — Просто ты к этому не привык.
Он шагнул ближе.
— Лен, ну дай шанс. Я же человек. Я ошибся.
Лена кивнула.
— Ошибка — это когда перепутал дату в календаре. А ты перепутал человека с ресурсом.
Кирилл сжал букет так, что хрустнули стебли.
— Значит, всё? — спросил он глухо.
— Да, — сказала Лена. — Всё.
Он ещё секунду стоял, потом резко развернулся и ушёл, оставив в подъезде запах цветов и обиды.
Лена закрыла дверь. Не хлопнула. Просто закрыла — спокойно, уверенно, как закрывают книгу, которую дочитали до конца и больше не собираются перечитывать.
Она прошла на кухню, включила чайник, посмотрела на маленький стол, на свет из окна, на свой стул — обычный, дешевый, но свой.
Снаружи шумел город: машины, голоса, обычная жизнь.
А внутри было тихо.
И эта тишина не пугала.
Она наконец-то была нормальной.
– А почему ты решила пожертвовать моими интересами? – возмутился муж