— Без мамы в документах — никакой регистрации. Я сказал.
Голос Ильи был ровный, даже ленивый, будто он объявлял цену на картошку, а не перекраивал их жизнь пополам.
Марина замерла у окна в пустой комнате с облупленной батареей и запахом чужой кошачьей шерсти. Риелторша с папкой в руках притворилась, что внимательно изучает трещину на потолке. В тишине было слышно, как где-то в подъезде хлопнула дверь.
— Ты сейчас серьёзно? — Марина медленно повернулась. — Твоя мама — совладелица нашей будущей квартиры? Не гостья, не временно. Совладелица.
Илья пожал плечами, как школьник, пойманный на списывании.
— Ну а что такого? Она же не чужая. Мы семья.
— Мы? — Марина усмехнулась, коротко и зло. — Или ты с мамой — семья, а я так, приложение к договору?
Риелторша кашлянула, делая вид, что у неё першит в горле. Марина поймала её взгляд — жалостливый, усталый, будто эта сцена была не первой за день.
— Марин, да не начинай, — Илья потер переносицу. — Мама помогала мне всегда. Она тоже вкладывалась — советами, поддержкой…
— Советами? — Марина шагнула ближе. — Ты сейчас серьёзно? Мы шесть лет откладывали каждую копейку. Я брала подработки, ты сидел по ночам за проектами. Где в это время была твоя поддержка? В телефонных лекциях про то, как правильно жить?
— Ты утрируешь.
— Нет, я называю вещи своими именами.
Она развернулась к риелторше:
— Извините, мы смотреть дальше не будем.
Та с облегчением кивнула, будто ей разрешили сбежать с урока.
В лифте Марина прижалась спиной к холодной стене. Внутри всё звенело, как натянутая струна.
— Ты что творишь? — прошипел Илья. — Мы же почти договорились.
— Ты договорился. Со мной — нет.
— Мама просто будет рядом. Поможет.
— Поможет контролировать, — Марина скривилась. — Я не собираюсь жить под микроскопом. Мне не нужна вторая хозяйка в собственном доме.
— Ты эгоистка, — вырвалось у него. — Думаешь только о себе.
— Нет, Илья. Я думаю о том, чтобы не превратиться в мебель в чьей-то жизни.
Он отвернулся, сжав челюсти. Лифт остановился, двери разъехались.
Дома разговор продолжился уже без свидетелей. Воздух в комнате был густой, как перед грозой.
— Ты остыла? — спросил он нарочито спокойно.
— Да, — Марина села на край дивана. — И поняла, что дальше так не могу. Я ухожу.
Он замер.
— Куда?
— К подруге. А потом — разберусь.
— Из-за ерунды?
— Для тебя — ерунда. Для меня — вся жизнь.
Он пытался говорить, убеждать, обещать «поговорить с мамой», но слова проходили мимо. Внутри у Марины что-то давно треснуло, и теперь рассыпалось окончательно.
Сумка получилась тяжёлая, неловкая. Она застегнула молнию, не глядя на него.
— Ты пожалеешь, — бросил Илья ей в спину.
— Возможно. Но точно не сегодня.
На улице было сыро и пахло асфальтом. Марина стояла под фонарём и ловила такси, чувствуя странную смесь страха и облегчения.
У Лены было тесно, шумно, пахло кофе и чужими духами.
— Ты уверена? — Лена смотрела на неё с прищуром.
— Уверена настолько, что если сейчас сомневаться — потом не выберусь.
Первые дни прошли как в тумане: звонки Ильи, длинные сообщения, обвинения, уговоры. Марина читала и стирала, как будто стирала чужую грязь с рук.
Раздел денег оказался скучным и нервным. Илья говорил много, громко, жаловался, что его «не поняли». Но цифры были упрямы. Своя часть — и точка.
Когда всё закончилось, Марина вышла из здания суда и впервые за долгое время выдохнула по-настоящему.
Квартиру она нашла быстро — маленькую, уставшую, с облезлыми обоями и скрипучей сантехникой. Не мечта. Но своё.
Вечером она стояла посреди пустых комнат и слушала тишину. Никаких чужих ключей, никаких внезапных визитов. Только её дыхание и гул далёких машин.
Она достала ноутбук, открыла таблицу и написала:
«Накопления на обустройство».
Цифры были смешные, но честные.
Ремонт начался с хаоса: пыль, списки покупок, рабочие с вечными перекурами. Иногда казалось, что стены издеваются над ней. Но каждый вечер Марина обходила комнаты и ловила себя на мысли: это моё.
Подруга смеялась, приносила еду, обсуждала цвета, планы, жизнь.
— Ты изменилась, — сказала Лена однажды. — Стала жёстче.
— Я стала честнее, — ответила Марина.
Зима подкралась незаметно. Работы стало больше, вечера — короче. Город жил своей суетой, и Марина училась жить в ней по-новому.
Однажды у остановки она услышала знакомый голос.
— Марин?
Она обернулась и увидела Илью. Уставшего, потускневшего, будто из него вынули привычную опору.
— Привет, — сказал он неловко. — Как ты?
— Нормально.
Он помолчал, потом выдавил:
— Я многое понял.
Она кивнула, не споря и не соглашаясь.
— Береги себя, Илья.
Автобус подошёл, двери захлопнулись, и прошлое осталось за стеклом.
Вечером Марина долго сидела у окна, смотрела на огни соседних домов и думала, что впереди — пустота и возможность одновременно. И в этой тишине вдруг появилось чувство тревоги: свобода оказалась не только лёгкой, но и требовательной.
Тревога не имела формы и имени. Она просто жила где-то под рёбрами, тихо скреблась, когда Марина вечером выключала свет и ложилась на матрас, который пока заменял ей кровать. Квартира пахла свежей краской, пылью и ещё чем-то чужим, старым, как память стен. Иногда казалось, что дом слушает её шаги и пока не решил — принимать или терпеть.
Работы на объекте почти закончились. Остались мелочи: плинтусы, розетки, шкаф в прихожей. Именно на этом этапе всё вдруг пошло наперекосяк.
— Марин, ты уверена, что ты им всё оплатила? — Лена стояла посреди комнаты, уткнув руки в бока и разглядывая криво закреплённый наличник. — Потому что это выглядит как «мы торопились и нам было всё равно».
— Я оплатила по договору, — Марина раздражённо выдохнула. — Всё, что они выставляли.
— Тогда почему они трубку не берут?
Марина достала телефон, пролистала вызовы. Три пропущенных, ни одного ответа.
— Сейчас перезвонят, — сказала она не слишком уверенно.
Но не перезвонили. Ни через час, ни к вечеру, ни на следующий день. Телефон прораба молчал. Сообщения висели непрочитанными.
Марина начала чувствовать то самое неприятное стягивание внутри — как перед плохими новостями.
На третий день она поехала по адресу, который был указан в договоре. Обычный офисный центр на окраине, серый, с облупленными вывесками и охранником, который смотрел так, будто его лично достали этим вопросом.
— Такой фирмы у нас нет, — равнодушно сказал он. — Съехали месяца два назад.
— Как съехали? — Марина почувствовала, как холодеют пальцы. — А куда?
— Откуда мне знать? Тут каждый второй съезжает.
Она вышла на улицу, встала у стены и несколько секунд просто дышала. Деньги — почти весь остаток накоплений. И недоделанный ремонт. И никакой ответственности.
Вечером Лена сидела напротив, крутя в руках чашку.
— Это, конечно, неприятно… но не конец света.
— Для тебя — не конец, — резко ответила Марина. — А для меня — это полгода жизни. И долги.
— Ну не ори на меня.
— Я не ору. Я просто называю вещи.
Лена поджала губы.
— Знаешь, ты стала какая-то… колючая.
— Потому что теперь за всё отвечаю сама.
Ночь прошла без сна. В голове крутились цифры, списки, недоделки, разговоры. Марина понимала: придётся брать кредит. Другого выхода нет.
В банке девушка с идеальным маникюром улыбалась слишком широко.
— Процент стандартный. Платёж комфортный.
Комфортный — это когда ты живёшь без страха. А тут был просто выбор между плохим и очень плохим.
Марина подписала.
Через неделю позвонил Илья.
— Ты как? — спросил он неожиданно мягко.
— Нормально.
— Я слышал, ты ремонт делаешь.
— Откуда ты слышал?
Пауза.
— Лена сказала.
Марина почувствовала укол раздражения.
— Вы общаетесь?
— Иногда. Она переживает за тебя.
— Не надо за меня переживать через третьих лиц.
Он вздохнул.
— Марин, я хотел предложить помощь.
— Какую ещё помощь?
— Деньгами. В долг.
Марина рассмеялась коротко и зло.
— Теперь ты решил быть благодетелем?
— Не начинай.
— Илья, ты сам выбрал свою жизнь. Не лезь в мою.
Она сбросила вызов и вдруг поняла, что руки дрожат.
Через пару дней Лена зашла без звонка. Лицо у неё было напряжённое, будто она готовилась к неприятному разговору.
— Нам надо поговорить.
— Слушаю.
— Марин… я, может, сделала глупость.
— Это уже настораживает.
Лена села, сцепила пальцы.
— Помнишь, ты весной давала мне деньги? На запуск проекта.
Марина напряглась.
— Помню. Мы договорились, что ты вернёшь к осени.
— Я… не смогу сейчас вернуть.
— В смысле?
— Проект не выстрелил. Деньги ушли.
В комнате стало очень тихо.
— Лена, ты издеваешься? — голос Марины стал низким, жёстким. — Мне эти деньги сейчас нужны как воздух.
— Я понимаю, но…
— Нет, ты не понимаешь. Я влезла в кредит. Меня кинули рабочие. У меня каждая тысяча на счету.
Лена вспыхнула.
— Ты сама виновата, что полезла в этот ремонт!
— А ты сама виновата, что взяла чужие деньги и профукала!
— Не ори!
— Я не ору. Я требую своё.
Лена вскочила.
— У меня нет сейчас! Что ты хочешь, чтобы я сделала?
— Найди. Продай что-нибудь. Возьми займ. Это твоя проблема.
— Ты стала жестокой.
— Я стала взрослой.
Они смотрели друг на друга, как чужие.
Лена ушла, хлопнув дверью.
Марина осталась в тишине, чувствуя, как внутри поднимается усталость, густая и липкая.
Через месяц Лена так и не вернула ни рубля. Сообщения стали короткими, уклончивыми. Потом — вовсе исчезли.
Марина платила кредит, доделывала квартиру по вечерам сама, ругалась с розетками, таскала доски, экономила на всём. Иногда ловила себя на мысли, что злость стала её топливом.
В один из вечеров в дверь снова позвонили. На пороге стоял Илья.
— Ты что тут делаешь? — Марина не скрывала раздражения.
— Лена не отвечает. Я волнуюсь.
— Теперь ты за всех волнуешься?
Он прошёл в коридор, огляделся.
— У тебя красиво.
— Это не экскурсия.
Он замялся.
— Я хотел сказать… Лена просила меня помочь ей с деньгами. Теми, что она тебе должна.
Марина замерла.
— В смысле?
— Она сказала, что ты её давишь. Я дал ей часть суммы.
Марина медленно опустилась на табурет.
— Ты дал ей деньги… вместо того, чтобы отдать мне?
— Я думал, так проще.
— Проще кому? Тебе? Ей?
— Марин, не усложняй.
— Ты ничего не понял за эти месяцы, — тихо сказала она. — Ты снова решил за всех.
Он вспыхнул.
— Я хотел как лучше!
— Как всегда.
Она встала и открыла дверь.
— Уходи.
— Ты правда такая теперь?
— Да. И мне это нравится.
Дверь закрылась.
Через пару дней Марина случайно увидела Лену в торговом центре — с новой сумкой, смеющуюся по телефону. Лена увидела её, побледнела и отвернулась.
Марина ничего не сказала. Просто смотрела, пока та не скрылась в толпе.
В этот момент что-то внутри окончательно оборвалось. Не боль — холодная ясность.
Вечером она сидела на полу среди коробок и понимала: старые связи сгорели. Осталась только она и её жизнь — без иллюзий, без обещаний, без удобных оправданий.
Она доплатила последний платёж по ремонту, закрыла ноутбук и выключила свет.
Квартира была тихая, уже почти обжитая, но какая-то пустая. Не физически — внутри.
Марина подошла к окну. Во дворе горел жёлтый фонарь, кто-то курил, кто-то смеялся. Обычная жизнь.
Она подумала: свобода — это не только радость. Это ещё и одиночество, и ответственность, и умение больше никому не верить на слово.
Телефон завибрировал. Сообщение от Лены:
«Прости. Я потом всё объясню».
Марина удалила, не открывая.
Потом долго стояла у окна, пока не почувствовала, как поднимается странная смесь горечи и спокойствия. Она потеряла не только отношения и деньги — она потеряла доверие к людям, которых считала близкими.
Но приобрела жёсткую, холодную опору внутри себя.
Пошла отсюда, квартира мамино наследство — орал мой муж