— Это моя квартира, и я не собираюсь ею делиться с твоими родителями, — твёрдо сказала Екатерина, и голос её прозвучал не как вспышка гнева, а как констатация факта, подобная тому, как сообщают о прогнозе погоды: ясно, без облаков, ветра не ожидается.
Татьяна Петровна замерла с салфеткой в руке, будто её застали за каким-то неприличным занятием, хотя всего лишь вытирала стол. Она медленно, с достоинством, которое обычно приберегала для очереддей в поликлинику или разговоров с участковым, поправила воротник своей кофты. Кофта была синтетической, блестящей, цвета увядшей сливы, и сидела на ней так, будто была снята с манекена, который давно не видел человеческого тепла.
— Ты просто эгоистка, Катя, — строго сказала свекровь, и в этом слове было столько накопленной за годы обиды, что оно повисло в воздухе, как тяжёлая портьера. — Мама одна, старая, ей трудно передвигаться. Ты же у нас из дома работаешь. Кто, если не ты? У тебя время свободное, а у нас люди занятые, на производстве, на службе.
Катя сидела напротив, над чашкой остывшего кофе, в котором давно уже растворилась пенка, и чувствовала, как медленно, но уверенно в ней закипает что-то весьма недоброе, похожее на тихую вулканическую лаву, которая не рвётся наружу огнём, а просто плавит всё внутри. В последний раз она видела свою свекровь в хорошем настроении где-то в марте прошлого года — и то, кажется, когда та получала налоговый вычет за квартиру и чувствовала себя победительницей системы, хоть и на копейки.
— Из дома — не значит бездельничаю, — сдержанно ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я работаю. У меня клиенты. Дедлайны. Проекты. Редактура, переводы, верстка. Это не хобби, это хлеб.
— Вот именно, «проекты», — усмехнулась Татьяна Петровна, пересыпая сахар в чай ложкой с надбитым краем, как будто собиралась пить сироп, а не напиток. — У вас у всех сейчас проекты. Слова какие-то модные придумали. А у мамы давление скачет. И ноги не слушаются. Ей за девяносто, между прочим. Это не шутки. Человек в возрасте, ему внимание нужно, тепло человеческое. А не эти ваши компьютеры.
На кухню вполз Артём — муж Екатерины, в серой футболке, в которой он и спал, и, похоже, уже позавтракал чем-то быстрым и невкусным прямо у холодильника. Волосы стояли дыбом, взгляд был пустой, как рекламный баннер на сайте с погрешностями верстки, где картинки не грузятся, а текст набегает на текст. Он потянулся, хрустнул суставами и посмотрел на женщин с выражением человека, который попал на поле боя без оружия и доспехов.
— Вы что тут, опять? — пробормотал он, почесывая живот. — Утро же. День только начался. Зачем вы друг друга заводите с самого утра? Нервы же не железные.
— Конечно, начался, сынок, — тут же оживилась Татьяна Петровна, и тон её сменился на заискивающе-мягкий, каким говорят с маленькими детьми или начальством. — А у некоторых он начнётся в доме престарелых, если мы не возьмём себя в руки. Я же не себе прошу. Я для бабушки твоей. Для крови своей.
Катя медленно подняла взгляд. В глазах её не было слёз, только усталость, глубокая, как колодец, куда кидали камни годами.
— Вы всерьёз считаете, что можно вот так просто переложить всё на меня? Что я — автомат по уходу за стариками? Что я должна бросить свою жизнь, свою работу, свой уют и переехать в чужой дом, чтобы там мыть полы и кормить с ложки человека, которого я вижу раз в месяц?
— Ой, да брось ты. Это же не чужой человек. Это наша мама. Ну, точнее, моя. Но ты же теперь в семье. В семье все помогают. Так было, так есть и так будет.
Слово «в семье» прозвучало как приговор. В этой семье, видимо, действовало неписаное правило: тот, у кого самая тихая работа — тот и нянька. Тот, у кого меньше всего громких скандалов — тот и виноват. И только Катя, одна из всех, пока ещё не подписывала присягу в рабство, хотя её постепенно подводили к этому столу, как подводят к алтарю, только вместо колец здесь были ключи от чужой квартиры и график дежурств.
Она замолчала. Потому что знала: если продолжит, то скажет что-то такое, за что потом будет извиняться. Или не будет. Это как с выгоревшим утюгом — сначала терпишь, потом обжигаешься, а потом уже всё равно: сгорит — так сгорит, купим новый. Но утюг можно купить, а жизнь свою назад не соберёшь по кусочкам.
— Я подумаю, — сказала Катя наконец, и это было не согласие, а отсрочка.
Татьяна Петровна удовлетворённо кивнула, будто получила аванс.
— Ну вот и хорошо. Подумай. Только недолго. Время не ждёт.
Артём молча взял яблоко со стола, вытер его о футболку и ушёл в комнату, включив телевизор. Голос комментатора заглушил тишину, наступившую на кухне.
Они поехали к бабушке в воскресенье. Не потому что хотелось, а потому что «надо». У Артёма, как обычно, была «голова», «поясница» и «работа», которая подозрительно совпадала с просмотром всех футбольных матчей подряд и ремонтом машины в гараже, который длился уже третий год без видимого прогресса. Поэтому ехала Катя одна, нагруженная сумками, как челнок, торгующий на рынке.
В автобусе было душно. Пахло мокрой одеждой, дешёвыми духами и старостью. Катя стояла у окна, глядя на мелькающие серые коробки домов. Город жил своей жизнью, равнодушной к её проблемам. Где-то там люди влюблялись, ссорились, рожали детей, строили карьеры. А она ехала менять памперсы и греть суп.
Район, где жила Евдокия Степановна, назывался в народе «старый центр», хотя центр давно сместился на другую сторону реки. Здесь время будто застыло в пятидесятых годах. Кирпичные дома с высокими потолками, деревянные рамы, рассохшиеся подъезды, где на каждом этаже пахло чем-то своим: на первом — кошками и жареной рыбой, на втором — капустой и сыростью, на третьем, где жила бабушка, — старыми книгами и лавандой.
Евдокия Степановна встретила её у двери, опираясь на трость и с выражением лёгкого презрения на лице. Лицо её было картой прожитых лет: глубокие морщины у глаз, тонкие губы, подбородок, который дрожал не от страха, а от внутреннего напряжения.
— О, пожаловала, невестка. Что, свекровь выгнала на подёнщину? — голос у неё был хриплый, но крепкий.
— Добрый день, бабушка, — выдохнула Катя, снимая кроссовки и заодно с них усталость. — Как самочувствие?
— Как у девочки перед экзаменом. Давление прыгает, ноги не слушаются, телевизор врёт. Но ничего, пока хожу. Пока меня в коробку не сложили.
Катя невольно усмехнулась. С бабушкой можно было хотя бы пошутить. Хоть и с налётом яда, но честно. Это было почти отдыхом после кислой благодетели Татьяны Петровны, которая улыбалась так, будто у неё во рту спрятана бомба.
— Я вот принесла продукты, аптеку вашу пополнила, сейчас полы помою, потом обед разогрею… — начала перечислять Катя, раскладывая пакеты на столе.
— Подожди-ка. А чего это ты одна? Где мой внучек? Или он только на свадьбы ездит? На поминки тоже, наверное, один придет, когда меня не станет?
Катя замешкалась. Бабушка щурилась на неё в упор, будто видела сквозь стены — и явно не стены квартиры, а те, что вырастали между людьми.
— Он… занят. Работает.
— А ты?
— А я — тоже.
— Но при этом ты здесь, а он — нет.
Катя ничего не сказала. Что можно было ответить? Что у мужа «поясница» каждый раз, как нужно куда-то ехать не за пивом, а к бабушке? Что он боится маму, как в детстве пугался пылесоса? Что он просто слабый человек, который привык, что женщины вокруг него всё решают?
— Ты мне скажи по-честному, Катя. Тебе это надо? — вдруг спросила Евдокия Степановна, и голос её стал тише. — Не притворяйся, что ты тут ради любви к старушкам. Я жизнь видела. Я знаю, что любовь — это когда хочется, а не когда надо.
— Я не знаю, — честно ответила Катя. — Иногда кажется, что я просто крайняя. Удобная. Мне несложно… ну, не всегда сложно. Но неужели никто, кроме меня, не может? У Татьяны Петровны время есть. У Артёма руки есть.
— А потому что ты не орёшь. Не хлопаешь дверьми. Вот и на тебе ездят. Ты, Катя, хорошая. Но хороших — их обычно не спрашивают. Хороших используют. Как одноразовую посуду. Выкинут, когда надоедят.
Бабушка встала с кряхтением, опираясь на трость. Движения её были медленными, но точными.
— Пошли, покажу тебе, что у меня с балконом. Он, зараза, начал проваливаться. Если свалюсь — ты ж потом будешь виновата. Как последняя, кто видел меня в живых.
Катя вышла на балкон. Действительно, доски пола были гнилые, перила шатались. Вид открывался на соседнюю крышу, где гуляли голуби.
— Надо менять, — сказала Катя. — Это опасно.
— Вот и я говорю. А кто менять будет? Мужики мои? — бабушка махнула рукой. — Твой Артём только гайки крутить умеет, если их ему в руки дать. А Танька моя… она же барыня. Ей пыль мешает.
Они вернулись в комнату. Катя начала готовить. На плите закипала вода для супа. Она резала картошку, морковь, лук. Запах еды постепенно заполнял квартиру, вытесняя запах старины.
— Знаешь, Катя, — сказала бабушка, сидя на стуле и наблюдая за ней. — Я ведь тоже когда-то была такой. Молодой. Думала, что всё успею. Что любовь спасёт. А потом поняла: любовь не спасает. Спасает только уважение. И честность.
— К чему вы это?
— К тому, что не обманывай себя. Если ты здесь — значит, ты чего-то ждёшь. Или чего-то боишься.
Катя остановилась с ножом в руке.
— Я ничего не жду.
— Врёшь. Все чего-то ждут. Кто пенсии, кто квартиры, кто просто чтобы их оставили в покое.
На обратной дороге Катя ехала в автобусе и глядела в окно. В голове шумело: не от дороги — от мыслей.
Она думала о том, как легко люди подменяют заботу контролем. Как «долг» превращается в повод для манипуляции. И как один человек может незаметно стать няней, уборщицей, сиделкой — просто потому что «удобно».
Дома Артём уже валялся на диване. На экране — очередной матч. Коментаор орал о голах.
— Ну как бабка? — не глядя, спросил он. — Ещё жива?
Катя замерла в дверях. В руке она держала ключи, и они звякнули в тишине.
— Да. И слава богу. Она, между прочим, единственный человек в вашей семье, кто хоть что-то говорит в лицо.
Артём пожал плечами, не отрывая глаз от экрана.
— Да ладно тебе, Катюх. Мамка моя просто переживает. У неё на шее — мы, бабка, квартира. Понимаешь? Стресс у неё. Возраст.
— Да, — сказала Катя. — Очень даже понимаю.
Но про себя подумала совсем другое: «Похоже, и я у неё на шее. Но недолго осталось».
Прошла неделя. Катя старалась избегать разговоров со свекровью. Она работала, заказывала продукты онлайн, чтобы не ходить в магазины, где можно было случайно столкнуться с Татьяной Петровной, которая любила появляться внезапно, как проверка из наркоконтроля.
Но в пятницу вечером раздался звонок в дверь. Катя открыла и увидела свекровь с пакетом апельсинов. Апельсины были дешёвые, мягкие, явно лежалые.
— Ну скажи, разве я прошу многого? — голос Татьяны Петровны звучал ласково, почти как у радиоведущей на передаче «Женский клуб», где советуют, как сохранить мужа и не потолстеть. — Просто переехать к бабушке на пару месяцев. Ну поживёте вместе. Там всё есть — и ванна, и газ, и даже старый диван. Зато ей будет спокойнее. И нам.
Катя держала в руке вилку с холодной гречкой — она только собиралась ужинать — и чувствовала, что сейчас воткнёт её не в котлету, а в ладонь. Не по злобе — так, чтобы проснуться. Потому что иначе всё это было каким-то абсурдом, театром абсурда, где актёры забыли текст, но продолжают играть.
— Вы хотите, чтобы я… оставила свою работу, свою квартиру и переехала в чужой дом, к человеку, которого я знаю всего полгода — и то через вас?
— Да кто говорит — навсегда? — пожала плечами Татьяна Петровна, но глазом не моргнула. Ложь была написана у неё на лице крупными буквами. — Бабке уже девяносто два, Катя. Тут либо — либо. Время идёт.
— Вы… серьёзно сейчас?
— Серьёзно. Нам с Артёмом тяжело. У нас ипотека, у тебя, между прочим, своей квартиры нет, если что. Ты же снимаешь. А бабкина — она на вес золота. Трёшка, центр. Да ты бы сама потом там жила. Не дура же, Катя.
Катя поставила вилку. Всё, хватит. Чаша переполнилась.
— Постойте. Вы хотите сказать, что если я за ней ухаживаю, то потом — возможно — получу её квартиру?
— Ну конечно, — Татьяна Петровна даже удивилась, будто Катя спросила, почему вода мокрая. — А ты что, думаешь, мы ей памперсы меняем ради любви к искусству? Благотворительностью не занимаемся.
Из спальни вышел Артём, в носках и с телефоном в руке. На лице — выражение человека, которого нечаянно позвали в драму, пока он хотел просто пожевать.
— Вы что, опять? — буркнул он. — Мам, ты чего? Опять начинаешь?
— Я ничего! Я ей объясняю! А она, видите ли, гордая. Работать ей надо! Да у неё работа — сайты какие-то! Это не работа, это хобби! А вот у бабушки — жизнь. И она заканчивается.
— Ты, главное, не драматизируй, — вставил Артём, но без огонька. Он смотрел в пол. — Ну, поживёте. Что такого. Бабушка добрая.
— Да поживите вы! — взорвалась Катя. Голос её сорвался, но ей было всё равно. — Почему я-то должна? Вы трое в этой семье, и только один человек реально ходит к бабушке — это я! Я там полы мою, я там еду готовлю, я там слушаю её истории про войну, которых не было! А вы где? Вы в телевизоре!
Татьяна Петровна прикрыла глаза и сцепила пальцы. Жест был театральный, выученный.
— Потому что ты — невестка. А значит, женщина. А женщины у нас в семье всегда были опорой. Мужики они… они слабые. Им нужна направляющая рука.
Катя встала. Медленно, по-змеиному. Без резких движений — только глаза полыхнули.
— Опора, говорите? Ну, может, тогда вы и станете ей опорой? А я стану тем, кем была — человеком с жизнью. Со своей.
— Да ты же ничего не понимаешь! — голос свекрови взвился, как чайник на плите, когда вода уже выкипела. — Бабка на тебя глаз положила. Она тебя слушает. Если ты рядом — всё идёт по маслу. А если нет — у неё давление, скорые, истерики. Ты ей как внучка. Она тебя чуть ли не любит. Хочет, чтобы ты была рядом.
Катя остановилась. Вот тут-то и щёлкнуло. Как замок, который наконец-то повернулся.
— Что значит — «глаз положила»?
— Ну… — Татьяна Петровна замялась, и в её глазах мелькнула жадность, обнаженная и необузданная. — Она намекала. Типа если бы кто-то за ней ухаживал… по-настоящему, искренне, без нытья, — то и завещание, может, переписала бы. Вот мы и подумали… ты ж заботишься. Почему не ты?
Катя молчала. Тишина в комнате стала густой, как кисель.
Теперь всё встало на свои места. Пазл сложился.
Не забота. Не долг. Не сострадание.
Квартира.
Трёшка в центре города. Старая, но с балконом. И не на ипотеке, а в собственности — редкость в наше время. Это был капитал. Это было будущее. Это было то, за что можно убить, не беря в руки нож.
В тот вечер она долго сидела на кухне, смотрела в окно и чесала кошке за ухом. Кошка мурлыкала — первая, кто сегодня отреагировал на неё по-человечески. За окном моросил дождь, размывая огни фонарей.
— Ну что, Мурка, — сказала Катя тихо. — Выходит, я у них как инвестиция. Вложили немного внимания, ждут дивидендов в виде недвижимости.
Она вспомнила бабушку — сухонькую, но цепкую. Ту, что не жаловалась, а шутила. Что не давила, а спрашивала. И — самое главное — не врала. В этой семье ложь была основным строительным материалом, из которого возводили отношения.
Ей было стыдно. И одновременно — злило. Потому что вся семья мужа использовала её. Татьяна Петровна манипулировала, играя на чувстве вины. Артём молчал, прячась за её спиной. А Катя — просто была под рукой. Удобная, тихая, исполнительная.
На следующий день Катя пришла к бабушке без предупреждения. В руках — продукты, лекарства, и что-то ещё — важное. Решимость.
— О, опять ты? — отозвалась Евдокия Степановна с кухни. — Не устаёшь? Или тебя туда магнитом тянет?
— А вы? — усмехнулась Катя, проходя в комнату. — Не устаёте всех терпеть?
Они сели за стол. Катя налила бабушке чай, достала пряники, которые купила в старой кондитерской у вокзала.
— Скажите честно. Вас тоже ставят перед выбором? Что-то типа — завещай квартиру тому, кто чаще приходит?
Бабушка молчала. Долго. Она смотрела в окно, где качалась ветка старого клёна.
— А ты что думаешь?
— Думаю, что это грязно. Низко. И отвратительно. Но, кажется, они всерьёз. Они готовы меня продать оптом и в розницу.
— А ты?
Катя кивнула. Медленно, но твёрдо.
— Я не хочу быть той, кто ждёт, когда вы… уйдёте. Я могу помогать. Но не из-за квартиры. А потому что вы — человек. И вы одна из немногих, кто в этой семье вообще что-то видит и понимает. Мне с вами интересно. А с ними — тошно.
Евдокия Степановна вскинула брови. Потом кивнула. В глазах её блеснула искра уважения.
— Ну что ж. Пожалуй, ты — единственный честный человек из всей нашей оравы. Танька моя… она в меня пошла, только хуже. Я хоть работала, а она только командует.
Она встала и пошла в спальню. Вернулась с папкой. Папка была потрёпанная, синяя, советского образца.
— Тут бумаги. Завещание, копии, ерунда всякая. Я давно хотела кое-что поменять. Но теперь — решила. Если уж быть честной — так до конца.
Катя открыла рот.
— Нет. Я не за этим…
— Знаю. Поэтому и решила. Потому что ты — не за этим. Ты единственная, кто пришёл не с калькулятором в голове.
Бабушка села обратно и налила себе ещё чаю. Руки её слегка дрожали, но чай она налила точно в чашку.
— А теперь давай, милая, поговорим о ремонте в ванной. Там труба протекает. И запах, как в общежитии. Всё-таки я женщина хоть и старая, но чистоту люблю. Не могу жить в сарае.
Катя улыбнулась впервые за несколько дней. Улыбка получилась настоящей, не дежурной.
— Ну что ж, Евдокия Степановна. Будем делать по-человечески. А не как обычно в этой семье.
Прошло ещё две недели. Катя фактически переехала к бабушке. Она взяла ноутбук, одежду и коробку с любимыми книгами. Артём сначала не понял, думал, что это временная акция, как в отпуске. Но когда увидел, что она забирает даже любимую кружку, начал нервничать.
— Катя, ты совсем с ума сошла?! — Артём зашёл в комнату, хлопнув дверью так, что стекло в серванте звякнуло. Он выглядел взъерошенным, будто его только что вытащили из улья. — Мама в слезах! Ты чего творишь вообще?! Она говорит, ты её из дома выгнала!
— А ты чего творишь, Артём? — спокойно ответила Катя, не отрываясь от ноутбука. Она работала над статьёй про архитектуру девятнадцатого века, и ритм текста успокаивал. — Или, как обычно, не в курсе, но поддерживаешь мать на автомате?
— Мне мама сказала, ты настроила бабушку! Переписала завещание на себя! Ты что, аферистка?! Ты воспользовалась её старостью!
— Серьёзно? — Катя медленно закрыла ноутбук. Щелчок крышки прозвучал как выстрел. — А ты не подумал, почему бабушка сама вызвала нотариуса? Или ты правда веришь, что я ей подсовывала бумажки под валидол? Что я её гипнотизировала?
Артём завис. Видимо, не подумал. Логика не была его сильной стороной. Он привык верить тому, кто громче кричит.
— Катя, ну… Это перебор. Это же квартира. Это наше наследство. Моё.
— «Наше»? — Катя усмехнулась. — Артём, ты там последний раз был три месяца назад. Твоя мама вообще приходила только когда нужно было расписку написать, чтобы бабушка деньги кому-то заняла. А ухаживала за ней я. Без выходных. Без претензий. Просто — потому что человек рядом.
— Так ты из-за квартиры всё это делала?! — в голосе его была надежда. Если из-за квартиры, значит, всё понятно, значит, можно договориться, значит, она такая же, как все.
— Да ты глухой или просто тупой? — Катя впервые повысила голос. — Как бы тебе это объяснить… Я делала это потому что она человек. Потому что с ней было проще, чем с вами. И потому что она — единственная в этой семейке, у кого сердце есть. А вы… вы как роботы. Запрограммированные на потребление.
Он сел на стул, сникший, как сорванный цветок. Несчастный. Обиженный. В его глазах читался вопрос: «Как же так? Мы же семья».
— Но это же нечестно… — пробормотал он.
— А знаешь, что нечестно? — Катя наклонилась к нему. — Нечестно — это когда ты каждый день тянешь на себе чужую старость, в то время как твоя свекровь устраивает шопинг в «Меге» и подсылает тебе фотки с дачи, где она жарит шашлыки. Нечестно — это когда ты одна идёшь с бабушкой по врачам, а потом ещё готовишь, стираешь, убираешь — и всё потому, что ты «невестка, а значит должна». Нечестно — это когда любовь измеряют квадратными метрами.
Он молчал. Она видела, как у него дрожит подбородок. Но жалости не было. Ни капли. Только удивление: как же она столько терпела? Как могла жить с человеком, который даже в собственном доме чувствует себя гостем, которого вот-вот попросят выйти?
Через два дня Татьяна Петровна явилась сама. Без предупреждения. Как всегда. Она позвонила в дверь так, будто хотела её выломать.
— Где она?! — завизжала у порога, едва Катя открыла. — Где эта змея подколодная?! Я тебя на себе в ЗАГС тащила, Катерина! Обстирывала, обкармливала! А ты?! Ты меня за порог! Да я тебя…
— Вот только не надо театра, — из спальни вышла Евдокия Степановна. В халате, с тростью, но в глазах — сталь. Она выглядела старше, чем обычно, но сильнее. — Я здесь. И я всё слышу.
— Мама, ты что! — ахнула Татьяна Петровна, увидев мать. Она сразу сбавила тон, но злость никуда не делась. — Ты же ничего не понимаешь, ты старая! Тебя обманывают!
— Да? — бабушка улыбнулась. Улыбка была холодной. — А ты — молодая и тупая. Завещание я переписала. Катя будет здесь жить. А ты — иди. И ключи оставь.
— Как ты могла… Я ж твоя дочь! Кровь твоя!
— Вот именно. Дочь. А дочь должна заботиться. А не строить из себя принцессу. Ты за мной даже пол не мыла. Всё перекладывала на Катю. Ты приходила только проверять, всё ли на месте. Как ревизор.
— Она… она тебя околдовала! — Татьяна Петровна указала пальцем на Катю. — Она ведьма!
— Да, конечно. Наверное, чаем с ромашкой. Или тем, что я ей не хамила, когда она мне воду подавала.
Татьяна Петровна взвизгнула и выскочила за дверь, хлопнув ею так, что штукатурка осыпалась. Было слышно, как она ругается в подъезде, спускаясь по лестнице. Эхо разносило её слова по всему дому.
Катя стояла в коридоре и чувствовала, как с плеч сваливается груз. Тяжёлый, липкий груз чужих ожиданий.
Позже, вечером, Катя мыла посуду, напевая под нос. На плите булькало что-то вкусное — тушёная капуста с грибами. Запах был уютный, домашний. В коридоре сидела кошка, обидевшись на то, что её не пустили на подоконник, где стояли цветы.
Бабушка сидела за столом и смотрела на неё с прищуром.
— Ты, Катя, молодец. Выстояла. А я — всё думала: вот умру, и они меня на органы разберут. Квартиру поделят, вещи распродадут. А теперь хоть поживу. По-человечески. С человеком.
Катя вытерла руки о полотенце и подошла к ней.
— Не переживайте, Евдокия Степановна. Мы с вами теперь вдвоём. А вдвоём — не страшно. Я тут порядок наведу. Ремонт сделаем. Будет как в музее, только жить можно.
— Только без этих ваших современных штучек. Без пластика. Дерево люблю.
— Будет дерево. Обещаю.
Они смотрели друг на друга — две женщины из разных эпох. Разных судеб. Но теперь — одной семьи. Не по крови, а по выбору. И это было важнее.
И вдруг стало так легко, как давно не было. Воздух в квартире стал другим. Исчезло напряжение, которое висело годами.
Через месяц Катя официально развелась с Артёмом.
Он пытался тянуть резину, уговаривал, плакал в СМС, присылал голосовые сообщения, где сопел и говорил, что «всё можно исправить». Но потом сдался. Уехал к маме. В ту самую квартиру, где теперь было тесно от двух эгоистов.
А Катя осталась с бабушкой.
Они делали ремонт в ванной. Вместе покупали обои, выбирали смеситель. Ссорились из-за цвета линолеума и мирились над ватрушками (которые пекла бабушка, а не Катины — принципы!). Бабушка пекла великолепно, тесто у неё было живое, дышащее.
Катя снова вернулась к работе, с удовольствием и новыми силами. Она взяла большой проект, связанный с восстановлением старых усадеб. Это было интересно, это было нужно.
А вечерами они с Евдокией Степановной смотрели фильмы. Не старые, а новые — и бабушка злилась, что актёры теперь как будто все из силикона, что говорят быстро и непонятно, но смотрела всё равно.
— Вот этот, — говорила она, тыкая тростью в экран. — Этот ничего. Глаза умные.
— Да, — соглашалась Катя. — Глаза умные.
А однажды Катя сказала, разливая чай:
— Знаете, бабушка, мне с вами спокойнее, чем было с Артёмом.
— Так он был как кефир: безвкусный и быстро портится. — Бабушка хмыкнула. — А ты думала, за него замуж вышла? За человека или за маму его?
— За человека. Но человек оказался пустым.
— А вы — как хорошая настойка: крепкая и честная.
Они смеялись. Без боли. Без страхов.
Как родные.
Время шло. Город менялся. На месте старого парка построили торговый центр. Цены на продукты росли. Но в квартире на третьем этаже старого дома время будто остановилось.
Катя научилась понимать бабушку без слов. По тому, как та ставила чашку, по тому, как смотрела в окно. Они говорили о политике, о литературе, о соседях. Обсуждали, кто куда поехал летом, кто кого бросил.
Однажды пришла Татьяна Петровна. Не одна, с юристом. Юрист был молодой, в очках, с портфелем.
— Мы хотим оспорить завещание, — сказала Татьяна Петровна, не здороваясь. — Мама не в себе. Она не понимала, что подписывает.
Евдокия Степановна сидела в кресле. Она выглядела уставшей, но спокойной.
— Таня, — сказала она тихо. — Уходи.
— Мама, это серьёзно. Мы подадим в суд.
— Подавайте. — Бабушка пожала плечами. — Только учтите: у меня есть справка от врача. И видеозапись. И свидетели. Соседи. Катя.
— Соседи? — Татьяна Петровна усмехнулась. — Они что подтвердят?
— Что я в здравом уме. И что ты мне звонила каждый день с требованием денег.
Юрист посмотрел на Татьяну Петровну. В его глазах читалось сомнение. Дело было пахучее, но бесперспективное.
— Мы подумаем, — сказал юрист и потянул клиентку за рукав.
Они ушли. Дверь закрылась.
— Надолго их хватит? — спросила Катя.
— Недели на две. Потом придут снова. С другим юристом. Или с цветами.
— Цветы я выкину.
— Правильно.
Вечером они сидели на балконе. Пили вино. Город шумел внизу. Огни машин текли рекой.
— Знаешь, Катя, — сказала бабушка. — Я ведь тоже когда-то хотела всё бросить. Уехать. Но некуда было. А теперь… теперь у меня есть ты.
— И у меня есть вы.
— Мы друг другу нужны. Это главное. Не квартира. Не деньги. А чтобы был кто-то, кто позвонит и спросит: «Ты как?».
Катя кивнула. Она понимала. В этом мире, где все бегут, где все заняты, где все продают и покупают, самое ценное — это просто быть рядом. Без условий. Без контрактов.
— Давайте я вам ещё вина налью?
— Налей. Только немного. Завтра рано вставать. Надо в поликлинику за справками.
— Я схожу.
— Нет. Я сама. Мне нужно движение. Чтобы ноги не забыли, как ходить.
Они чокнулись бокалами. Звон стекла был чистым и звонким.
Прошёл год. Ремонт закончили. Ванная сияла плиткой цвета морской волны. На кухне стоял новый стол, деревянный, массивный.
Катя получила повышение. Её проект заметили в Москве. Предложили переезд.
— Поедешь? — спросила бабушка.
— Не знаю. А вы?
— Я никуда не поеду. Мне здесь хорошо.
— Тогда и я останусь.
— Не глупи. Карьера — это важно.
— Карьера подождёт. Вы — нет.
Бабушка помолчала.
— Ладно. Как знаешь. Только учти: если уедешь — назад дороги не будет. Я тут одна не останусь. Продам квартиру и уеду в дом престарелых. Хороший, частный.
— Вы не продадите.
— Продам. Чтобы ты не чувствовала себя виноватой.
Катя посмотрела на неё.
— Вы шантажируете меня?
— Я учу тебя жить. Нельзя жертвовать собой полностью. Иначе станешь такой же, как Танька. Злой и одинокой.
Катя задумалась. Она поняла, что бабушка права. Нельзя замыкаться в четырёх стенах, даже таких уютных.
— Я найду баланс, — сказала она. — Буду ездить в командировки. Но возвращаться сюда.
— Вот и хорошо.
Они сидели на кухне. За окном шёл снег. Первый снег в году. Он ложился на подоконник мягким одеялом.
— Будем делать выпечку? — спросила Катя.
— Будем. Только без дрожжей. На закваске.
— Договорились.
Они начали месить тесто. Руки были в муке. На столе лежали яблоки, корица, сахар. Запах был праздничный.
— Знаешь, — сказала бабушка. — Я рада, что ты пришла в нашу семью. Хоть и поздно.
— Я тоже рада.
— Артём звонил.
— И что?
— Просит прощения. Говорит, понял всё.
— Поздно.
— Я ему так и сказала.
Катя улыбнулась. Ей не было больно. Прошлое осталось в прошлом. Как старый снимок, который выцвел.
Они поставили противень в духовку.
— Теперь ждать.
— Любимое дело.
Они сидели и ждали. Тишина была не тягостной, а наполненной. В ней было место для мыслей, для воспоминаний, для планов.
В дверь позвонили.
— Кто это? — спросила Катя.
— Не знаю. Открой.
Катя открыла дверь. На пороге стояла соседка, баба Валя.
— Катюш, у вас сахар есть? А то у меня закончился, а магазин закрыт.
— Есть, конечно. Сейчас принесу.
Катя вернулась с пакетом сахара.
— Спасибо, милая. — Баба Валя посмотрела на бабушку. — Евдокия Степановна, вы как?
— Жива. И слава богу.
— Ну и хорошо. — Баба Валя ушла.
Дверь закрылась.
— Вот и жизнь, — сказала бабушка. — Сахар, соседи, духовка.
— И это счастье?
— Это и есть счастье. Всё остальное — суета.
Духовка пикнула. Выпечка была готова.
Они достали противень. Горячий воздух обдал лица.
— Осторожно, горячо.
— Ничего, остынет.
Они сели пить чай. За окном темнело. Включили торшер. Свет был мягкий, жёлтый.
— Завтра пойдём в парк? — спросила Катя.
— Пойдём. Если погода позволит.
— Позволит.
Они допили чай. Помыли чашки. Вытерли стол.
День закончился. Завтра начнётся новый. И он будет таким же. Обычным. Настоящим.
Катя легла спать. Ей снилось море. Она шла по берегу, и песок был тёплым. Впереди шла бабушка, без трости, прямая и высокая.
— Догоняй, — говорила она.
— Догоню, — отвечала Катя.
И они шли вместе.
Утро началось с запаха кофе. Катя встала рано. Она любила утреннюю тишину, когда город ещё спит.
Она вышла на кухню. Бабушка уже сидела за столом. Читала газету.
— Доброе утро.
— Доброе. Кофе сварился?
— Сейчас налью.
Они позавтракали молча. Это было хорошее молчание.
— Сегодня придёт мастер. Смеситель менять.
— Хорошо. Пусть меняет.
Катя собрала сумку.
— Я на работу. Вечером буду.
— Иди. Не задерживайся.
— Не задержусь.
Она вышла из дома. Воздух был свежий, морозный. Солнце светило ярко.
Катя шла по улице и чувствовала себя свободной. Она сделала свой выбор. И он был правильным.
Она села в автобус. Место у окна было свободно. Она села и посмотрела на город.
Он был большим, шумным, разным. Но у неё был свой уголок. Свой дом. Свои люди.
И этого было достаточно.
Автобус тронулся. Катя улыбнулась.
День начался.
Он меня из дома выгоняет