— А я стучу, стучу, ты не слышишь! Или делаешь вид, что не слышишь, потому что совесть замучила?
Голос Tamары Петровны пробил утреннюю тишину, как ледоруб тонкий лёд на весенней реке. Екатерина стояла у окна с чашкой кофе, который ещё даже не успел остыть, и смотрела, как свекровь, облачённая в нелепую кожаную куртку, слишком тесную для её грузной фигуры, дёргает ручку калитки. Замок щёлкнул не сразу — Екатерина забыла его запереть на ночь, полагая, что в Тучково, где все знают всех, это безопасно. Ошибка. В России безопасность заканчивается там, где начинается родственная связь.
— Это мой дом, Тамара Петровна, — сказала Екатерина, открывая дверь. Голос её был спокойным, но внутри всё сжалось в холодный ком. — Не ваш, не Дмитрия. Мой. Купленный. В ипотеку. Моими нервами, моей печенью и моей зарплатой, которую вы всегда считали мелочью по сравнению с пенсией вашего сына.
Тамара Петровна переступила порог, не вытирая ноги, хотя на улице после вчерашнего дождя было вязко. Она оглядела прихожую, словно оценивая объём работ для генеральной уборки, и брезгливо поморщилась.
— Ой, да ладно тебе, Катюша. Ты ж в семью вошла. Всё теперь общее. Что твоё, то наше, а что наше — то тоже наше, — она прошла на кухню, привычным движением отодвигая стул, который Екатерина только вчера вымыла. — Чай есть? Или как обычно — пыль и гордость? У меня давление скачет, мне горячее надо.
Екатерина молча поставила чашку с кофе на стол. Рука дрогнула, несколько капель попали на скатерть. Она посмотрела на эти пятна, похожие на ржавчину, и подумала, что именно так выглядит её жизнь последние двадцать лет: пятна, которые невозможно отстирать.
— Чаю нет, — соврала Екатерина. — Только кофе. И тот горький.
— Ну и пей свой горький, — свекровь уже открывала холодильник, заглядывая внутрь с видом ревизора. — А где Дмитрий? Он же сказал, что будет здесь ночевать. Я ему ключ дала. Старый, от предыдущей двери, но ты же не меняла личинку, я знаю.
Екатерина почувствовала, как воздух становится густым, как кисель. Она села на табуретку с отломанной ножкой, которую всё никак не могла починить, и посмотрела на женщину, которая родила человека, разрушившего её жизнь. Тамара Петровна выглядела так, будто пришла не в чужой дом, а в свою законную вотчину. На шее — золотая цепь, подаренная Дмитрием с их совместных денег, на руках — перчатки, хотя в доме было тепло.
— Дмитрий здесь не ночевал. И ключей у него нет. Я замки меняла месяц назад.
— Врешь, — отрезала Тамара Петровна, наконец закрывая холодильник и поворачиваясь к невестке. Лицо её стало жестким, исчезла притворная слабость. — Ты не меняла. Я бы слышала шум. Перфоратор у соседей слышно, а ты тут одна, как мышь. Зачем врешь? Чтобы нас не пустить? Мы же семья. А семья — это святое.
— Только не надо про святое, — Екатерина встала. Ей вдруг стало физически тошно от запаха дешевых духов свекрови, смешанного с запахом старого пальто. — Вы с Дмитрием меня из квартиры выгнали, когда я с температурой сорок три лежала. Помнишь? Я слышала, как вы чемоданы мои в коридор выставляли. Вы говорили, что я симулянтка. Что мне нужно работу искать, а не лежать.
Тамара Петровна махнула рукой, будто отгоняла муху.
— Ну и что? Мы думали, ты психосоматику решила прокачать. Тогда время такое было, кризис. Дима нервничал. Ты же понимаешь, мужику нужно, чтобы дома всё было как в музее. А у тебя суп сгорел, дети орут, ты сама как тряпка.
— Дети орут, потому что их отец орет на них, — тихо сказала Екатерина. — А суп сгорел, потому что я работала до десяти вечера, чтобы выплатить кредит, который вы же и советовали взять.
— Всё ты помнишь, — свекровь вздохнула и села напротив, доставая из сумки пакет с пряниками. — Память у тебя хорошая, это верно. Но жизнь меняется. Дима к тебе возвращается. Временно. У него с Ольгой не срослось. Она его выгнала. Представляешь? Свою же родную сестру приютишь?
— Какой Дмитрий? Твой сын или твоя проблема? — Екатерина почувствовала, как внутри закипает та самая злость, которую она подавляла годами. — И при чём тут Ольга? Она вообще откуда взялась?
— Ольга — его сестра, ты что, забыла? У неё тоже проблемы. С Алексеем не поделили жилплощадь, у него теперь его Танька живёт. А ей негде. Мы тут с Димой посовещались, решили, что ты самый подходящий вариант. Ты же одна живешь. Дом большой. Тебе что, жалко?
Екатерина посмотрела на окно. За стеклом качалась старая яблоня, которую она посадила в первый год жизни в этом доме. Тогда ей казалось, что корни пустит не только дерево, но и она сама. Теперь она понимала, что корни пустили только проблемы.
— Я оформила дом на себя, потому что нотариус был пьян и перепутал документы, — сказала Екатерина, и в голосе её появилась сталь. — Но платёжки все мои. И хрен вам, а не квадратные метры. Я не общежитие для ваших неудачников.
— Нервная ты, Катюша. Всё у тебя через край. Мы ж как семья. А семья — это когда помогают. Ты вот помоги, а потом мы тебе поможем.
— Чем вы мне поможете? Советами? Критикой? Или тем, что будете есть мою еду и смотреть мои сериалы?
Тамара Петровна ничего не ответила. Она просто взяла пряник, откусила кусок и начала жевать, глядя на Екатерину поверх очков. В этом взгляде было столько уверенности в своей правоте, что Екатерине захотелось закричать. Но она не закричала. Она просто вышла из кухни, прошла в прихожую и взяла телефон.
— Я вызываю полицию, — сказала она, набирая номер. — У меня незаконное проникновение.
— Ты с ума сошла! — Тамара Петровна вскочила, пряники посыпались на пол. — Ты что, родственников сдавать будешь? Позор какой! Весь поселок узнает!
— Пусть знают, — Екатерина смотрела на экран телефона. — Пусть знают, что Екатерина Сергеевна больше не терпила.
Дверь открылась раньше, чем приехала полиция. На пороге стоял Дмитрий. Он выглядел так, будто не спал несколько суток: глаза красные, рубашка мятая, запах перегара перебивал даже запах духов матери. В руках он держал сумку-баул, ту самую, с которой они когда-то ездили в Крым, в тот единственный отпуск, который у них был.
— Привет, Катя, — сказал он, проходя внутрь, словно ничего не происходило. — Мама сказала, ты не против. Я временно, буквально на недельку. Пока с работой разрулю. Ольга меня выставила, представляешь? Родную кровь.
Екатерина опустила телефон. Полицию вызывать уже не имело смысла. Придется разбираться своими силами.
— Ты чё здесь делаешь? — спросила она. Голос её был тихим, но в тишине прихожей он прозвучал как выстрел.
— Мамка ключ дала. Сказала, ты не против. Я же сказал, временно. — Дмитрий поставил сумку на пол, и она глухо ударилась о линолеум. — Ты чего такая злая? Мы же свои.
— А мама ещё сказала, что у меня сердце каменное, да? — Екатерина подошла ближе. Она чувствовала запах его пота, смешанный с табаком. Её когда-то тянуло к этому запаху, казалось, что это запах мужчины, силы. Теперь это пахло просто грязным бельём. — Я сейчас не ору только потому, что соседка в декрете, и мне жаль её ребёнка. Но если ты не соберёшь шмотки до вечера — я вызову участкового. Или наряд. Или наркоманов. Кого первого найду.
— Ой, ну ты как всегда! — Дмитрий всплеснул руками. — Всё через край. Мы же семья. Ты думаешь, мне легко? Я же мужчина, мне опора нужна. А ты где была? Когда мне плохо было?
— Я была на работе, Дмитрий. Я платила за твою ипотеку, пока ты искал себя. Я кормила твою мать, пока она лежала на диване с давлением. Я была везде. Кроме твоей кровати, потому что ты туда приходил пьяный.
Дмитрий отвернулся. Ему было неприятно слушать правду, особенно когда она была высказана так спокойно, без истерики. Истерика ему была понятна, на неё можно было ответить криком. А спокойствие было как стена.
— Ладно, — пробурчал он. — Я на диване полежу. Ты не против?
— Против, — сказала Екатерина. — Но ты всё равно ляжешь. Потому что я сейчас пойду и вызову слесаря. И пока он не приедет, ты будешь сидеть тихо.
Она вышла во двор. Воздух был холодным, пахло сырой землёй и прелыми листьями. Екатерина села на крыльцо, закурила. Она бросила год назад, но сейчас рука сама потянулась к пачке, забытой в кармане халата. За затяжкой она почувствовала, как дрожат колени. Не от страха. От напряжения. Всё, чего она боялась, начинало повторяться. Только теперь у неё был дом. И замки. Пока ещё старые, но это вопрос времени.
Вечером приехала Ольга. Та самая, сестра Дмитрия. Вся в обтягивающем, с ногтями как лезвия и запахом духов, от которого можно упасть в обморок даже в соседнем районе. Она влетела в дом, как ураган, сметая всё на своём пути.
— Привет-привет! — воскликнула она, как будто зашла на день рождения. — А можно я тут поживу пару дней? Мне мама сказала, ты не против. Мы тут с Алексеем не поделили жилплощадь, у него теперь его Танька живёт. А мне негде.
Екатерина смотрела на неё и думала о том, как похожи они все. Один и тот же разрез глаз, одна и та же уверенность в том, что мир им должен. Одна и та же способность занимать пространство, не спрашивая разрешения.
— Нет, нельзя, — сказала Екатерина.
— Чего это? — Ольга даже растерялась. Она ожидала всего чего угодно: слёз, криков, вопросов. Но не такого спокойного отказа.
— Это мой дом. Купленный. По ипотеке. Платёжка вот. — Екатерина достала из кармана халата смятую квитанцию. — Ключи ваши будут в тазике, если не уйдёте через десять минут.
— Ты чё, с катушек? — Ольга округлила глаза. — Димка сказал, ты нормальная. Что ты всё понимаешь.
— Димка сказал много чего. Он сказал, что любит меня, когда мы расписывались. Он сказал, что бросит пить, когда родился сын. Он сказал, что поможет с ремонтом, когда мы стены клеили. И где всё это?
Ольга посмотрела на брата. Дмитрий сидел на диване и чесал пузо, делая вид, что его это не касается.
— Ну ты даёшь, Катюх, — сказала Ольга. — Родственников выгоняешь. Люди же люди.
— Люди — да. Паразиты — нет. Всё. Выходите. И маму свою заберите.
Ольга ушла с видом, как будто у неё отобрали пенсию. Дмитрий остался сидеть на диване. Он понимал, что уходить ему некуда, но и оставаться было страшно. Екатерина смотрела на него, и в этом взгляде не было ненависти. Было только равнодушие. А равнодушие для таких, как Дмитрий, страшнее любой войны.
— Ты серьёзно? — спросил он.
— Абсолютно, — ответила она. — У тебя есть час.
Она молча пошла в комнату, закрыла дверь и впервые за долгое время заплакала. Не потому, что жалко. Потому что больно. И страшно. Потому что всё это снова повторяется. Только теперь она была одна. И эта одиночество было одновременно и бременем, и защитой.
Утром она пошла и вызвала слесаря. Старый знакомый, Паша, с которым когда-то выпивали на даче. Он приехал, как супергерой, с чемоданом и улыбкой. У Паши были руки мастера и глаза человека, который видел много чужого горя и научился не пропускать его через себя.
— Кто опять лезет в твою жизнь, Катюх? — спросил он, доставая инструменты.
— Все. Кроме налоговой. Хотя, думаю, и они на подходе.
Паша рассмеялся. Смех у него был низкий, успокаивающий.
— Сейчас всё сделаем. Вон те, польские замки — броня. Даже танк не вскроет. Ты ж хочешь, чтобы никто не вошёл?
— Я хочу, чтобы вошёл только тот, кого я позову. А не все, кто считает, что «мы семья».
Когда замки были поменяны, Екатерина наконец почувствовала покой. Дмитрий пытался звонить. Тамара Петровна писала сообщения капслоком. Ольга выкладывала сторис с подписью «Когда бывшая брата — змея». Екатерина даже не стала смотреть. Она сидела на веранде, пила чай и впервые за много лет чувствовала, что дома. Стены защищали. Дверь не скрипела. Ключ поворачивался только в её руке.
Но это было только начало. Потому что на следующий день ей принесли повестку в суд. Иски о выселении, раздел имущества, признание вложений семьи мужа в ремонт… Конверт лежал на столе, белый и страшный, как саван. Екатерина провела пальцем по штампу. Почерк был знакомый. Это писала Тамара Петровна. Она всегда писала с нажимом, будто хотела продавить бумагу насквозь.
— Ну, раз война — значит война, — сказала Екатерина вслух. Голос её прозвучал странно в пустой комнате. — Только я теперь с новыми замками. И со стальными нервами.
Она взяла конверт и положила его в ящик стола. Рядом лежала фотография сына. Он улыбался, ему было семь лет. Тогда они ещё жили вместе. Тогда Дмитрий ещё не начал пить так сильно. Тогда Тамара Петровна ещё притворялась доброй бабушкой. Екатерина закрыла ящик. Сына она забрала с собой, когда уходила. Он жил с ней. И это было единственное, что она не готова была отдавать. Даже под угрозой суда.
Вечером позвонила Марина. Подруга. Та, которая пережила два развода, ипотеку, геморрой и дачу в глухомани.
— Ну чё там, рассказывай, как шоу прошло? — голос Марины был бодрым, но Екатерина слышала в нём тревогу.
— Как обычно. Тамара Петровна теперь хочет процент с моей посудомойки. Говорит, она её благословляла. Дмитрий про мусор вспомнил, как будто носил его на лбу в мешке.
— Ха! Ты им скажи, что ты дом сама перекладывала! Кирпичи таскала, как Муромец в декрете. — Марина хохотала, но смех был нервным. — Слушай, а хочешь я к тебе приеду? Будем вдвоём сидеть, хреном мазаться и проклинать патриархат.
— Приезжай. Только хрен привози сама, — устало усмехнулась Катерина. — У меня сил нет даже на то, чтобы чеснок почистить.
— Приеду. Завтра. С тортом. И с адвокатом. У меня есть знакомый, он таких дел наелся, как собака таблеток.
— Не надо адвоката пока. Пусть подавятся своей повесткой. Я сама.
— Катя, ты не одна. Помни это.
— Помню.
Она положила трубку. В доме было тихо. Слишком тихо. Екатерина прошла по комнатам, проверяя замки. Раз, два, три. Всё закрыто. Она вернулась на кухню, налила воды. Рука дрожала. Она поставила стакан на стол и посмотрела на свои руки. Они были красивыми руками. Ухоженными. Но на пальцах не было колец. Только след от обручального кольца, который так и не загорел на солнце.
— Ну ничего, Катерина Сергеевна, — проговорила она сама себе. — Ты не такая дура, как они думают. И не такая слабая, как им бы хотелось.
На следующее утро у дома снова появилась Тамара Петровна. Но уже не одна. С ней был Алексей, брат Дмитрия, и два мужика с рулеткой. Один даже в каске. Они стояли у калитки и курили, глядя на дом так, будто уже планировали, куда поставить свою мебель.
— Это чё тут? Ремонт собрались делать? — Катерина выскочила на крыльцо в халате и с телефоном наготове. Сердце колотилось, но она старалась дышать ровно.
— Мы по оценке, — сухо сказал Алексей. Он был похож на Дмитрия, но жестче. В нём не было той вялой агрессии брата, только холодный расчёт. — Суду надо предоставить техническую экспертизу. А то мало ли, вдруг тут трёхкомнатная с бассейном?
— Бассейн у вас в голове, — ответила Катерина. — Тут максимум два спальных места и одна дыра в полу, куда я вас сейчас и провалю, если не уйдёте.
— Мы имеем право! — возразила Тамара Петровна. — У нас есть временное соглашение!
— Соглашение можете засунуть обратно в ту же папку, где у вас рецепты молодости лежат. У меня нет никакого соглашения. И права у вас нет. Это частная собственность.
Катерина вызвала полицию. Она даже не стала ждать ответа. Просто набрала номер и сказала адрес. Мужики с рулетками быстро слились, как только увидели, что она не блефует. Алексей тоже. Тамара Петровна осталась. Она стояла у калитки, и лицо её было серым.
— Ты думаешь, ты победишь? — сказала она тихо. — У тебя нет семьи, нет поддержки, ты одна! Кто тебя защитит?
— А ты думаешь, мне теперь кто-то нужен? — Екатерина спустилась со ступенек и подошла к калитке вплотную. — Я с вами была в семье — и чуть не сдохла. А одна — и ипотеку выплатила, и окна поменяла. Так что иди своей дорогой, Тамара Петровна. Пока я тебя не вписала в налог на воздух.
Свекровь отвернулась. Она шла по дороге медленно, сутулая. Екатерина смотрела ей вслед и не чувствовала triumph. Только усталость. Война только начиналась. И в этой войне не будет победителей. Будут только выжившие.
Поздно вечером к Катерине приехал Паша. Тот самый, со слесарным чемоданом. Привёз сыр, вино и сигареты. Они сели на веранде, как подростки. Было темно, светила только луна и экран телефона, который Екатерина наконец-то выключила.
— У тебя тут красиво, Катюх. Тихо, — сказал Паша, откупоривая бутылку.
— Угу. До следующей повестки.
— Знаешь, ты сильная. Ты выстояла там, где у любого мужика тряпка бы из носа полезла. А хочешь — я рядом побуду. Просто, чтоб был кто-то. Молча. Без требований и претензий.
Она молча налила в два пластиковых стаканчика. Выпили. Вино было кислым, дешёвым, но сейчас оно казалось нектаром.
— А хочешь, — добавила она, — я буду рядом с тобой. Только ты тогда тоже без глупостей. Не предай, Паш.
Он посмотрел на неё серьёзно, по-человечески. Как никто не смотрел уже лет двадцать. В его взгляде не было похоти, не было желания воспользоваться её слабостью. Было понимание.
— Договорились.
Утром Екатерина открыла почтовый ящик. Внутри лежал ещё один иск. Но рядом — записка.
«Катя. Если надо будет драться за тебя — скажи. Я принесу кувалду. И паспорт, если вдруг замуж соберёмся. П.»
Екатерина усмехнулась. Повертела бумажку в руках. Бумага была плотная, от блокнота. Почерк крупный, уверенный.
— А может, и правда… Ну а что, дом у меня есть. Осталось только людей вокруг правильно выбрать.
Она положила записку в карман халата. Рядом с квитанцией за свет. Теперь эти две бумаги весили одинаково. И деньги, и чувства. Всё должно быть учтено. Всё должно быть под контролем.
Утро выдалось безмятежным. Впервые за несколько месяцев. Тишина, запах кофе и никакой Тамары Петровны под окнами. Катерина сидела на веранде в старом трикотажном халате, некрашеная, с прицепом мысли о том, что сегодня она может ничего не делать. Даже не ругаться. Уже достижение.
Суд был завтра. Последнее заседание. Финал. Либо дом — её. Либо она — обратно к Марине на кухню, с плачем и кровавыми мозолями от справедливости. Она знала, что Марина примет её. Но она не хотела быть принятой. Она хотела быть хозяйкой.
— Ну что, Катюха, — сказала она себе вслух. — Сейчас бы, как в кино, чтобы внезапно кто-то встал и закричал: «Прекратите! Она права! Расходитесь по домам!». Ага, сейчас. Только если консьержка перепутает суд с рынком.
Стук в калитку был громкий, как в дверь судебного пристава. Но это был Паша. Без кувалды, зато с огромным букетом ромашек и пакетиком с чебуреками.
— На нервную систему, — сказал он, улыбаясь. — Первый — от меня. Второй — от Марины. Третий… ну, ты сама догадайся.
— Серьёзно? С утра чебуреки? — Катя приподняла бровь, но взяла пакет. Запах жареного теста ударил в нос, вызывая голод, о котором она забыла.
— Я человек простой. Если женщина на грани суда — надо кормить. А если ещё и красивая — вообще спасать.
— Красивую я давно отдала в аренду, — усмехнулась она. — Осталась выжженная земля и права на жилплощадь.
Они ели молча. Солнечно. По-летнему как-то. И только когда Катя отложила чай и вытерла руки о штаны, заговорила:
— Паш, а ты сам-то где живёшь? Есть у тебя кто?
Он посмотрел на неё, щурясь от солнца. В глазах его пробежала тень.
— Было. Всё было. И жена, и квартира, и ипотека. И, как у тебя, после развода — ноль. Только у тебя хоть веранда осталась, а у меня — телевизор и термос. Но вот сейчас, Катя, я живу тем, что могу тебе утром чебуреки привезти. Не знаю, что дальше, но мне хочется быть рядом. Даже если ты в суде, даже если ты в халате, даже если ты будешь на меня орать.
Катя не ответила. Просто накрыла его руку своей. Рука у Паши была шершавая, тёплая. Живая.
— Не ори на меня никогда, ладно?
— Ну ты-то меня знаешь… — он усмехнулся. — Я только руками могу. И то, если инструмент подходящий.
Она рассмеялась. Впервые за неделю искренне. Звук её смеха испугал ворону, сидевшую на яблоне.
— Суд был как всегда. Мрачный, холодный, и с ощущением, что тебя вот-вот отправят в изгнание.
Она сказала это уже потом, когда они допили вино и солнце начало садиться. Но сейчас, сидя на веранде, она думала о завтрашнем дне. О том, что придётся снова видеть их всех. Дмитрия с его виноватыми глазами. Тамару Петровну с её вечной обидой. Ольгу с её претензиями.
— Паш, а если я проиграю? — спросила она тихо.
— Не проиграешь, — сказал он уверенно. — Потому что правда на твоей стороне. А если судья дурак, то мы найдём другого. Или кувалду.
— Кувалду не надо. Мне нужен дом. Чистый. Без их запаха.
— Будет дом. Будет чистый.
Он встал, собирая мусор.
— Я завтра приеду. К суду. Посижу в коридоре. Для массы.
— Не надо, — сказала она. — Мне нужно быть одной. Там.
— Как скажешь. Но телефон включи.
Он ушёл, оставив её одну с остатками чебуреков и букетом ромашек. Екатерина смотрела ему вслед. Он шёл легко, несмотря на чемодан с инструментами, который он всё-таки прихватил с собой, будто боялся, что замок снова сломается.
Она собрала крошки со стола. Вымыла стаканы. Проверила замки. Раз, два, три. Всё закрыто. Она легла спать, но не спала. Слушала тишину дома. Каждый скрип половицы казался ей шагом врага. Но это был просто дом. Он оседал. Он привыкал к новой хозяйке.
Утром она встала затемно. Приняла душ. Долго стояла под водой, смывая с себя усталость последних недель. Надела светлую блузку. Ту самую, в которой когда-то шла на первое свидание с Дмитрием. Иронично, но красиво. Символично. Подошло бы для поста в «разводных историях с элементами драмы».
В зеркале она увидела женщину. Усталую. Но стоящую на ногах. Без грима. Без улыбки. Но с прямым взглядом.
— Ну всё, Катерина Сергеевна, — сказала она отражению. — Пошли.
Она взяла сумку с документами. Тяжёлую. В ней была вся её жизнь за последние пять лет. Квитанции, договоры, справки, выписки. Бумаги, которые весили больше, чем её совесть перед этой семьёй.
Выходя из дома, она оглянулась. Дом стоял тихий. Окна темные. Яблоня шелестела листьями.
— Береги себя, — шепнула она.
И пошла к машине. Дорога до суда занимала сорок минут. Сорок минут, чтобы подготовиться. Сорок минут, чтобы вспомнить всё. И всё забыть.
В машине играло радио. Голос диктора сообщал о пробках на МКАДе. О погоде. О курсе доллара. Обычная жизнь. Обычный день. Только для Екатерины сегодня решалось всё.
Она свернула на трассу. Машина шла ровно. Руки не дрожали. Она включила кондиционер. Холодный воздух обдул лицо.
— Я выживу, — сказала она вслух.
И машина, будто соглашаясь, прибавила ходу.
Здание суда встретило её запахом старой пыли, мокрой шерсти и безнадежности. Екатерина припарковала машину криво, заняв полтора места, но ей было всё равно. Пусть царапают. Пусть вызывают эвакуатор. Сегодня ей нужно было сохранить силы для главного сражения, а не для маневров на тесной стоянке. Она вышла из машины, поправила воротник блузки и посмотрела на серые бетонные ступени. Казалось, что это не суд, а вход в какое-то подземелье, где люди теряют не свободу, а остатки человеческого достоинства.
На входе её остановил охранник. Мужчина лет пятидесяти, с лицом, похожим на помятый картофель, и глазами, в которых давно погас интерес к чему-либо, кроме обеда и конца смены.
— Сумку через рамку. Телефон в лоток. Жвачку выплюньте, — пробурчал он, даже не взглянув на неё.
— У меня нет жвачки, — ответила Екатерина, выкладывая ключи. — И сумка пустая. Только документы.
— Документы у всех пустые, пока судья не начнёт читать, — охранник хмыкнул, и в этом хмыкании было столько профессионального цинизма, что Екатерина впервые за утро улыбнулась. — Третий этаж, кабинет триста пять. Не опаздывайте, там Петрова волнуется.
Она поднялась по лестнице. Лифт не работал, табличка «Неисправен» висела криво, словно её приклеили в спешке. На втором этаже её догнала Тамара Петровна. Свекровь выглядела так, будто готовилась не к суду, а к похоронам любимой подруги: чёрное пальто, чёрный платок, в руках — тяжёлая сумка, из которой торчал угол какой-то папки.
— А вот и ты, — сказала Тамара Петровна, тяжело дыша после лестницы. — Я уж думала, сбежишь. Трусиха.
— Я не сбегаю, Тамара Петровна. Я собираю доказательства. — Екатерина остановилась и повернулась к ней. — А вы что, молитву прочитали перед выходом? Выглядите как вдова генерала, которому не выплатили пенсию.
— Не язви. Я за правду пришла. За справедливость. Дима мой, кровь моя. Ты думаешь, тебе судья поверит? Ты же женщина одинокая, нервная. Тебе же надо лечиться, а не домами владеть.
— Мне надо жить, Тамара Петровна. А вы мне мешаете. Вы все мешаете. Вы как плесень в ванной — вроде и не видишь сразу, а потом всё чёрное и отскрести невозможно.
— Плесень? — свекровь даже остановилась, прижав сумку к животу. — Я тебе жизнь спасала! Я вам еду носила, когда вы голодали! Я внука нянчила, пока ты на своей работе пропадала!
— Вы внука травили конфетами перед сном, чтобы он орал меньше. Вы еду носили солёную, чтобы Дима пиво больше пил. А работу мою вы ненавидели, потому что там я была кто-то, а дома — прислуга.
Они стояли на лестничной площадке, между вторым и третьим этажом. Мимо прошла женщина с кипой дел, посмотрела на них с любопытством, но прошла мимо. В суде никого не удивишь скандалом.
— Ты неблагодарная, — прошипела Тамара Петровна, и лицо её покраснело, покрываясь пятнами. — Бог тебя накажет. Останешься одна, с котами своими.
— Лучше с котами, чем с вами. У кошек хотя бы инстинкт самосохранения есть, а у вас — только инстинкт потребления.
Екатерина повернулась и пошла дальше, оставляя свекровь на площадке. Она слышала, как Тамара Петровна что-то бормочет ей вслед, вероятно, проклятия, но слова терялись в эхе коридора. На третьем этаже было тихо. Двери кабинетов закрыты, таблички с фамилиями судей потускнели от времени. Екатерина нашла кабинет триста пять и села на деревянную скамейку у стены. Дерево было холодным, лак облупился.
Через пять минут подтянулись остальные. Дмитрий пришёл с новой Ольгой. Та самая, с леопардовыми лосинами, только сегодня они были зелёными. В руках у неё был стакан с кофе, и она громко чавкала соломинкой. Дмитрий выглядел ещё хуже, чем вчера. Пиджак был ему велик, вероятно, взят у кого-то из друзей. Под глазами — мешки, словно он там ночевал.
— Привет, — сказал он, не глядя на Екатерину. Сел на другой конец скамейки, подальше.
— Привет, — ответила она. — Ты трезвый хоть?
— А тебе какое дело? — огрызнулся он, но тут же сник. — Выпил немного. Для храбрости.
— Для храбрости надо было работать, а не пить. Но это ты уже проходил.
Ольга фыркнула, выпуская воздух через нос.
— Ты чего такая злая, Катюх? Мы же миром хотим. Мама сказала, вы подпишете соглашение, и все будут довольны. Дом продадим, деньги поделим. Чё тебе жалко?
— Мне жалко времени, которое я на вас потратила, — Екатерина достала из сумки бутылку воды. — И мне не жалко дома. Я его не продам.
— Тогда суд затянется на годы, — сказал Дмитрий, наконец посмотрев на неё. В его взгляде была мольба, скрытая за агрессией. — Ты понимаешь, что у меня тоже есть права? Я же прописан был там раньше.
— Ты был прописан, потому что я разрешила. Я могу выписать. Я могу выселить. Я могу сделать так, что ты здесь даже почту получать не сможешь.
— Ты не сможешь, — вмешалась Тамара Петровна, которая наконец добралась до этажа. — Мы подадим встречный иск. Мы докажем, что ты его психологически давила. Что ты его из дома выгнала.
— Я его не выгоняла. Он ушёл к другой. Потом его другая выгнала. Теперь он хочет обратно ко мне. Это не психологическое давление, это цирк. И я не хочу быть клоуном.
Дверь кабинета открылась. Вышла секретарша, девушка с усталым лицом и пучком на затылке.
— Панкратова Екатерина Сергеевна? Проходите. Остальные подождут вызова.
Екатерина вошла. Кабинет был маленьким, заваленным бумагами. Судья, женщина лет шестидесяти, сидела за столом, заваленным папками. Лицо у неё было отёкшим, как и писали в сообщениях, но глаза были живые, цепкие. Она сняла очки и потерла переносицу.
— Садитесь, гражданка Панкратова. Будем ждать остальных. У нас сегодня много дел, так что давайте без лирики.
— Я за лирику не плачу, уважаемый суд. Я за факты.
Судья усмехнулась.
— Это хорошо. Факты я люблю. А эмоции оставьте для психоаналитика. У меня их своих хватает.
Через десять минут зашли остальные. Рассаживались шумно, шуршали пакетами, кашляли. Тамара Петровна демонстративно положила на стол свою папку, будто это был главный документ процесса. Адвокат семьи, тот самый сухонький мужчина, похожий на долговую расписку, начал раскладывать бумаги с видом фокусника, готовящегося к трюку.
— Уважаемый суд, — начал он, вставая. — Мы ходатайствуем о признании права собственности на долю в жилом доме за нашим доверителем, Дмитрием Панкратовым. Дом был приобретён в период брака. Средства были общими.
— Какие средства? — перебила Екатерина. — У Дмитрия не было средств. У него была зарплата двадцать тысяч рублей, из которых половина уходила на алкоголь. Ипотеку платила я. Вот выписки со счета. Вот квитанции. Вот переводы.
Она начала выкладывать бумаги на стол. Лист за листом. Шуршание бумаги в тишине кабинета звучало как выстрелы.
— Это не доказывает, что он не помогал, — возразил адвокат. — Помощь могла быть в натуральной форме. Ремонт, строительство, ведение хозяйства.
— Какой ремонт? — Екатерина рассмеялась, и смех её был горьким. — Он гвоздь забить не мог. Я сама красила стены. Я сама клала ламинат. У меня до сих пор спина болит. А ведение хозяйства заключалось в том, что он ел то, что я готовила, и пил то, что я покупала.
— Ты преувеличиваешь, — тихо сказал Дмитрий. — Я же машину чинил.
— Машину ты чинил ту, которую мы купили в кредит и которую ты же и разбил через полгода. И ремонт машины я тоже оплачивала.
Судья смотрела на них, постукивая ручкой по столу.
— Граждане, давайте по порядку. Есть ли у истца доказательства внесения денежных средств на счёт ипотеки?
Адвокат замялся.
— Прямых переводов нет. Но были наличные.
— Наличные без расписки — это подарок, — отрезала судья. — Или слова. А слова к делу не пришьёшь.
Тамара Петровна не выдержала.
— Как это не пришьёшь? Я же говорила! Я же давала им деньги! На продукты! На ремонт!
— У вас есть чеки? — спросила судья.
— Какие чеки на продукты двадцать лет назад? Вы что, издеваетесь?
— Я не издеваюсь. Я работаю. Если нет чеков, нет доказательств. Есть свидетельские показания?
— Я свидетель! — воскликнула Ольга. — Я видела, как мама давала деньги!
— Вы заинтересованное лицо. Сестра ответчика. Ваши показания не имеют веса без документального подтверждения, — судья вздохнула и посмотрела на Екатерину. — Гражданка Панкратова, вы готовы к мировому соглашению?
Екатерина молчала. Она смотрела на Дмитрия. Он сидел, опустив голову, и ковырял ногтем край стола. Ему было стыдно. Впервые за много лет ему было по-настоящему стыдно. И это было важнее любого решения суда.
— Я готова, — сказала наконец Екатерина. — Но на своих условиях.
— Какие условия? — спросил адвокат, настораживаясь.
— Дом остаётся мне. Полностью. Я выплачиваю Дмитрию компенсацию за его гипотетическую долю. Сто пятьдесят тысяч рублей. Единовременно.
— Сто пятьдесят?! — взвизгнула Тамара Петровна. — Да ты что, с ума сошла? Там миллионы!
— Там моя жизнь, Тамара Петровна. И она стоит ровно столько, сколько я готова заплатить, чтобы вы исчезли. Если не согласны — будем судиться дальше. Будем оценивать каждый гвоздь. Будем вызывать экспертов. Будем проверять, кто платил за свет, за воду, за охрану. У меня есть все чеки. За пять лет. Хотите?
В кабинете повисла тишина. Адвокат посмотрел на Дмитрия. Дмитрий посмотрел на мать. Тамара Петровна поняла, что блеф не проходит. У Екатерины были чеки. У них были только слова.
— Дима, — сказала Тамара Петровна тихо. — Соглашайся. Хоть что-то получим.
— Сто пятьдесят — это мало, — пробормотал Дмитрий.
— Это больше, чем ты заработал за последний год, — сказала Екатерина. — И это больше, чем ты стоишь для меня сейчас.
Судья посмотрела на часы.
— Я даю вам пять минут на совещание. Выйдите в коридор.
Они вышли. В коридоре было душно. Ольга сразу достала телефон и начала кому-то звонить, жалуясь на несправедливость. Тамара Петровна села на скамейку и закрыла лицо руками. Дмитрий подошел к окну, смотрел на улицу.
— Катя, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты правда думаешь, что я ничего не стоил?
— Я думаю, что ты был хорошим отцом иногда. И хорошим мужем неделю в году. Остальное время ты был проблемой, которую мне приходилось решать.
— Я любил тебя.
— Любил удобство. Меня было удобно любить. Я была рядом, я терпела, я платила. Это не любовь, Дима. Это паразитизм.
Он обернулся. В глазах его стояли слёзы. Не крокодиловы, а настоящие. Мужские, стыдные.
— Прости, — сказал он. — Я не хотел, чтобы так вышло.
— Я знаю. Ты вообще ничего не хотел. Ты просто плыл по течению. А я гребла. И теперь я хочу грести в свою сторону.
Он кивнул. Медленно, тяжело.
— Ладно. Сто пятьдесят. Пусть будет сто пятьдесят. Только отдай наличными. Чтобы мама не видела цифр на карте.
— Отдам. Через пристава. Чтобы всё было чисто.
Они вернулись в кабинет. Соглашение подписали быстро. Судья ударила молотком. Звук был коротким и окончательным. Как приговор. Как освобождение.
— Производство по делу прекращено. Решение вступает в силу немедленно, — сказала судья, собирая бумаги. — Можете идти.
Екатерина вышла из кабинета последней. Она чувствовала себя так, будто с неё сняли тяжёлый рюкзак, который она несла через всю жизнь. Ноги были ватными, но лёгкими. В коридоре её ждал Паша. Он стоял у окна, курил, несмотря на табличку «Не курить». Охранник сделал ему замечание, но Паша просто показал ему какую-то бумагу, и охранник отстал.
— Ну что? — спросил он, увидев её.
— Всё, — сказала она. — Закончилось.
— Победа?
— Перемирие. Но на моих условиях.
— Это тоже победа.
Они пошли вниз по лестнице. Тамара Петровна и Дмитрий ушли раньше, они не хотели прощаться. Ольга осталась, чтобы выяснить отношения с адвокатом. Екатерина не оглядывалась. Ей было всё равно.
На улице было серо, моросил дождь. Паша открыл зонтик, большой, чёрный, под которым поместились они оба.
— Куда теперь? — спросил он.
— Домой. Надо замок проверить. Вдруг они решили вернуться, пока я в суде была.
— Не вернутся. У них страха теперь больше, чем наглости.
Они сели в машину. Екатерина завела мотор, но не трогалась с места. Она смотрела на здание суда, серое, мрачное, как тюрьма.
— Знаешь, Паш, — сказала она. — Я думала, что буду чувствовать радость. А я ничего не чувствую. Пустота.
— Это нормально. Адреналин упал. Сейчас придёт усталость. А потом придёт жизнь.
— А ты куда?
— Я? — он посмотрел на неё. — Я пока никуда. У меня машина стоит рядом. Если хочешь, я могу доехать до тебя. Чай попить. Замок проверить.
— Проверь замок. Чай я сама заварю.
— Договорились.
Они поехали в Тучково. Дорога казалась короче, чем утром. Будто пространство сжалось, подстроилось под её новое состояние. Екатерина включила дворники. Они ритмично водили по стеклу, стирая дождь.
— Паш, а почему ты со мной? — спросила она вдруг. — Тебе же тоже достанется. Если они решат мстить, то и тебе влетит.
— Мне уже влетало, Катюх. Жизнь — такая штука, она всегда влетает. Вопрос в том, ради чего терпеть. Ради чужой тётки, которая орёт на тебя за то, что ты не так поставил тапки? Или ради женщины, которая стоит под дождём и не знает, куда идти?
— Я знаю, куда идти. Домой.
— Вот и я туда же.
Он замолчал. В машине играла тихая музыка, какая-то старая песня, которую Екатерина любила в юности. Про любовь, которая проходит, и про дорогу, которая остаётся.
До дома доехали быстро. Калитка была закрыта. Замок на месте. Никто не пытался его вскрыть. Екатерина открыла дверь, вошла внутрь. Дом встретил её тишиной. Той самой, дорогой тишиной, за которую она fought.
Паша остался на крыльце.
— Я тогда пойду. Завтра зайду. Если надо.
— Зайди, — сказала она. — Только не с чебуреками. Надоело уже.
— Ладно. С борщом. Я умею варить.
— Умеешь?
— В армии научился. Там главное — не переварить картошку.
Он улыбнулся и пошёл к своей машине. Екатерина смотрела ему вслед. Он был не идеален. У него была седина, животик, и машина требовала ремонта. Но он был настоящий. И он был рядом.
Она закрыла дверь, повернула ключ. Два оборота. Цепочка. Щеколда. Она прошла на кухню, налила воды. Выпила залпом. Потом подошла к окну. Тамара Петровна не стояла под забором. Дмитрия не было видно. Только яблоня качалась под ветром.
Екатерина села на табуретку. Ту самую, с отломанной ножкой.
— Надо починить, — сказала она вслух.
Встала, пошла в кладовку, нашла инструменты. Молоток, гвоздь, клей. Она села на пол, подложила брусок под ножку, забила гвоздь. Стук молотка эхом разнёсся по дому. Звук был громким, уверенным.
Когда ножка была прибита, она села на табуретку. Покачалась. Держала.
— Держит, — констатировала она.
Вечером позвонила Марина.
— Ну что, героиня? Как прошло?
— Нормально. Дом мой. Они отстали.
— Я же говорила! А ты сомневалась. Ну что, обмываем?
— Не сегодня. Я устала.
— Тогда завтра. Я приеду. С тортом. И без адвокатов.
— Приезжай. Только торт лёгкий. Без крема.
— Без крема так без крема. Ты главное — выдохни. Всё кончилось.
— Всё кончилось, — повторила Екатерина.
Но она знала, что это не совсем так. Суд кончился. Ипотека ещё была. Работа была. Сын рос, и у него были свои проблемы. Но главное — она была хозяйкой. В своём доме. В своей жизни.
Ночью ей снился сон. Будто она стоит в поле. Вокруг никого. Только ветер. И она идёт вперёд. Ноги увязают в грязи, но она идёт. И в конце пути стоит дом. Светлый, с открытыми окнами. И на пороге стоит кто-то. Не Дмитрий. Не Паша. Просто человек. Который ждёт.
Утром она проснулась рано. Голова не болела. Спина не ныла. Она встала, подошла к зеркалу. Лицо было бледным, но глаза ясными.
— Доброе утро, Катерина Сергеевна, — сказала она отражению.
На кухне её ждал сюрприз. На столе лежал пакет. Внутри — банка варенья и записка.
«Сварил на даче. Из своей вишни. Ешь на здоровье. П.»
Екатерина улыбнулась. Взяла ложку, открыла банку. Варенье пахло летом, солнцем и свободой. Она намазала на хлеб, откусила. Сладко. Кисло. Настояще.
За окном заворчала машина. Это был не Паша. Это была соседка, уезжала на работу. Обычный звук обычной жизни.
Екатерина допила кофе. Взяла ключи. Проверила замки. Раз, два, три. Всё закрыто.
Она вышла на крыльцо. Воздух был свежим, пахло мокрой землёй. Яблоня сбросила несколько листьев. Осень приближалась. Но ей было всё равно. У неё был дом. У неё было варенье. У неё был план на день.
И никто не мог ей этого запретить.
Она села в машину. Завела мотор. Поехала на работу. Дорога была знакомой. Повороты, ямы, знаки. Она знала этот путь. Она прошла его сама.
На светофоре она остановилась. Рядом стояла такая же машина, такая же женщина за рулём. Они посмотрели друг на друга. Женщина улыбнулась. Екатерина кивнула.
Светофор зажёгся зелёным. Они поехали. Каждая — в свою сторону. Но теперь Екатерина знала, что её сторона — правильная.
В офисе её ждала куча дел. Отчёты, встречи, звонки. Она села за стол, включила компьютер. Экран загорелся.
— Работаем, — сказала она секретарше, которая заглянула в кабинет.
— Екатерина Сергеевна, вам цветы принесли, — сказала девушка, ставя вазу на стол.
В вазе стояли ромашки. Те самые. От Паши.
— Спасибо, — сказала Екатерина. — Поставьте сюда.
Она смотрела на цветы. Они были простыми, полевыми. Не розы, не орхидеи. Ромашки.
— Красиво, — подумала она.
И начала работать. День был обычным. Но она знала, что вечером её ждёт дом. И человек, который умеет варить борщ. И тишина, которую никто не нарушит.
Это было не счастье. Счастье — понятие слишком громкое, слишком хрупкое. Это было спокойствие. Уверенность. Право на ошибку. Право на выбор.
И этого было достаточно.
Вечером, когда она вернулась, Паша уже был там. Он чинил калитку. Та самая, которая скрипела.
— Привет, — сказал он, не оборачиваясь. — Я тут немного подкрутил. Теперь не будет скрипеть.
— Спасибо, — сказала она. — Я купила хлеб. И сыр.
— Отлично. У меня суп остывает.
Они ужинали на веранде. Было тихо. Сверчки стрекотали в траве. Звёзды зажигались одна за другой.
— Знаешь, — сказал Паша. — Я тут подумал. А давай ты меня научишь цветы поливать? А то я всё время их забываю.
— Научу, — сказала Екатерина. — Главное — не перелить. Корни сгниют.
— Я запомню.
Он посмотрел на неё. В темноте его глаза блестели.
— Ты красивая сегодня, — сказал он просто.
— Я всегда красивая. Просто вы не замечали.
— Теперь замечаю.
Она не ответила. Просто положила руку на его руку. Тепло. Живо.
Ночь опустилась на поселок. Окна гасли. Только в одном доме горел свет. На веранде. Где сидели двое. И пили чай. Без слов. Без претензий. Без прошлого.
Только настоящее. Только сейчас.
И это было главное.
Утром Екатерина проснулась от звука дрели. Сосед строил забор. Она поморщилась, но не встала. Повернулась на другой бок. Паша спал рядом. Дышал ровно.
Она лежала и слушала звуки дома. Скрип дерева. Шум ветра. Дыхание человека.
— Живём, — прошептала она.
И закрыла глаза. Ещё пять минут. Только пять минут тишины. Перед началом нового дня. Перед новой битвой. Но на этот раз она была готова.
А тебе не кажется, что ты слишком часто у нас бываешь? — с намёком спросила невестка Вику