— Ты что, опять орёшь с утра? — строго произнесла Татьяна Ивановна, вваливаясь в коридор с двумя увесистыми пакетами, от которых пахло дешёвым стиральным порошком и сырой картошкой. — Это ты так мужа ждёшь, да? Как шалавка? Музыку включила, круассаны эти свои жрёшь, мать твою!
Звук захлопнувшейся двери еще вибрировал в воздухе, смешиваясь с последними аккордами Стинга, которые Ольга не успела выключить. «Золотые поля» оборвался на полуноте, словно птицу на лету подбили из ружья. Ольга стояла у кухонного подоконника, сжимая в руках остывающую кружку. Майское солнце, еще минуту назад казавшееся благословенным даром, вдруг стало слишком ярким, безжалостным, высвечивающим каждую пылинку на полу и каждую морщинку на лице вошедшей женщины.
Ольга выдохнула. Воздух вышел из легких со свистом, будто она нырнула на глубину и резко всплыла. Нет, ну почему, почему она не купила железную дверь с двойным замком сразу после получения свидетельства о собственности? Почему не поменяла личинку замка в ту же секунду, как поняла, что ключи у свекрови есть? Почему не сбежала в Индию, не уехала в волонтеры на Камчатку, не сделала хоть что-то радикальное, когда возможность еще была, когда брак казался ремонтопригодным, а не окончательно списанным в утиль?
— Здравствуйте, Татьяна Ивановна, — произнесла Ольга. Голос вышел на удивление ровным, холодным, как лезвие ножа, которое только что достали из морозилки. — Алексей, если вы забыли, на даче. Помогает друзьям баню строить. Вас никто не звал.
Татьяна Ивановна тем временем уже обосновалась в прихожей. Она снимала пальто цвета «второе замужество» — выцветший бордо с синтетическим отливом — с такой уверенностью, будто находилась в собственной спальне. Под пальто оказалась кофта с вытянутыми локтями и юбка, которая всегда казалась Ольге слишком узкой для бедер такого размера.
— А я и не к нему. Я к тебе, Олечка. У нас с тобой дело, — свекровь прошла в кухню, ступая тяжело, всем корпусом, как будто пол под ней должен был прогнуться в знак уважения. Она поставила пакеты на стол, сдвинула в сторону Ольгину кружку и начала выкладывать содержимое. Рулетка, карандаш, блокнот в клетку.
— Это что, шуточный визит? — спросила Ольга, сужая глаза. Она чувствовала, как внутри живота сворачивается холодный ком. Это было знакомое ощущение, то самое, что возникало каждый раз перед семейным застольем, когда Татьяна Ивановна начинала критиковать способ нарезки колбасы.
— Нет, я вот что думаю, — начала свекровь, оглядывая кухню придирчивым взглядом оценщика недвижимости. Ее глаза, мелкие и блестящие, бегали по стенам, выхватывая детали: трещину на плитке, потертость на линолеуме, цвет штор. — Надо бы тут всё переделать. Вот эта стена — под снос. Несущая, конечно, но можно согласовать. Здесь сделаем арку, проходную, чтобы свет был. А тут — кабинет Лёшеньке. Ты же сама говорила, что тебе не нужен рабочий стол на кухне, верно? Готовить мешает.
Ольга оперлась спиной о подоконник. Бабушкин подоконник, широкий, деревянный, покрытый слоем краски, который никто не решался обновить двадцать лет. Здесь, на этом самом месте, она впервые поцеловала Алексея. Ему было двадцать два, он пах табаком, дешевым одеколоном и надеждой. Он был стройным, зубастым, смеялся так, что глаза превращались в щелочки. Сейчас ему было тридцать пять, у него была плешь, которую он маскировал зачесом, и мама за спиной, которая была тяжелее любого груза.
— Я говорила, что мне не нужен стол на кухне, если у меня будет собственная жизнь, — спокойно, но с опаской произнесла Ольга. — А не если у меня будет кабинет для мужа в моей квартире.
— Ну так вот, — продолжила свекровь, будто не слышала или считала эти слова шелухой, не стоящей внимания. Она взяла в руки рулетку, щелкнула фиксатором, и металлическая лента со звоном вытянулась προς стене. — Я уже обсудила это с Алексеем. Он полностью согласен. Говорит, тебе будет удобнее. Нам просто нужно согласовать перепланировку. Я уже звонила одному мастеру, он сказал, что за неделю управимся. Грязи, конечно, много будет, но ты же можешь пожить у меня пока. У меня диван раскладной.
— Нам? — переспросила Ольга, чувствуя, как нарастают удары в висках. Ритмично, как отбойный молоток. — Это квартира не «нам». Это квартира моя. Мне её оставила бабушка. Евгения Павловна. По завещанию. И никакой перепланировки не будет. Ни арки, ни кабинета, ни вашего мастера.
Татьяна Ивановна замерла с рулеткой в руке. Лента дрогнула и со звоном ушла обратно в корпус. Она медленно повернулась к Ольге. Лицо ее покраснело, шея покрылась пятнами.
— Да что ты говоришь! — всплеснула она руками, и пакеты на столе подпрыгнули. — А жить ты, значит, будешь тут одна, да? От мужа твоего избавишься, вещи его выкинешь, и будешь тут свои… эти… женщины-дела делать?
— А что такое «женщины-дела», уточните, пожалуйста? — прищурилась Ольга. В ней поднималась волна спокойной, кристальной ярости. Это была не та ярость, когда хочется кричать и бить посуду. Это была ярость человека, который наконец-то понял, что дальше отступать некуда, за спиной обрыв. — Это когда я мою унитаз после вашего визита? Или когда я выслушиваю лекции о том, как правильно варить борщ, в своей собственной кухне?
Свекровь на секунду сбилась. Она ожидала слез, оправданий, привычной Ольгиной усталой покорности. Она не ожидала стали в голосе. Но Татьяна Ивановна была женщиной закаленной, прошедшей через очереди за колбасой в восьмидесятые и через развод в лихие девяностые. Она быстро восстановила равновесие.
— Не нравлюсь тебе, да? Потому что я правду говорю. Потому что я, в отличие от тебя, за своим мужем ухаживала, стирала ему, гладила, борщи варила, а не в этом… в каком-то платье с порнографическим вырезом сидела на подоконнике!
Ольга посмотрела на свою пижаму. Хлопок, мягкий, серый, купленный в масс-маркете. Вырез был самым обычным.
— Это пижама, — сдержанно ответила Ольга. — Я дома. В своей квартире. И вы вломились сюда без спроса. В десять утра воскресенья.
— У меня ключ есть! — гордо воскликнула Татьяна Ивановна, похлопав себя по карману юбки. — Я мать его! Я имею право!
— У грабителя тоже бывает ключ, если он его украдет или сделает копию, — с нажимом произнесла Ольга и выпрямилась. Она была выше свекрови на полголовы, и сейчас она почувствовала этот рост. — Верните его. Сейчас. Все комплекты.
— Я тебе не девочка, чтоб ты мне приказывала! — взвизгнула та, и голос ее сорвался на фальцет. — Ты кто такая вообще? Ты ничем не лучше, чем те бабёшки, с которыми мой Алексей встречался до тебя. Только и умеешь, что крутить задом и деньги тратить! Квартиру бабушкину себе оттяпала, а теперь королевой себя возомнила?
Ольга почувствовала, как внутри что-то клацнуло. Глубоко-глубоко, под грудной клеткой, где за десять лет брака накопилось столько обид, унижений, недосказанных слов, что хватило бы на мини-сериал из восьми серий в прайм-тайм. Обиды не на то, что он изменял — этого не было. Обиды на то, что его не было. Что он был физически присутствующим отсутствием. Мебелью с голосом своей матери.
— Вы закончили? — спросила она тихо. Голос опустился на октаву ниже. — Если да, то вот вам ваше. — Она подошла к ящику с мелочами, где обычно лежали ключи, ножницы и квитанции. Достала связку, нашла нужный, маленький, латунный, и протянула свекрови. — Заберите и больше сюда не приходите. Без приглашения — никогда. Я поменяю замок сегодня же.
— Ах ты… — Татьяна Ивановна побледнела, губы ее задрожали. Она посмотрел на ключ так, словно это была дохлая мышь. Но она взяла его. — Я всё Алексею расскажу. Всё! Ты думаешь, он с тобой останется, когда узнает, как ты ко мне, к его матери? Как ты выгнала меня, как собаку?
— Пусть решает, — сказала Ольга, и ей стало удивительно легко, будто она сбросила тяжелый рюкзак, который тащила десять лет. — Только пусть не забудет, чья фамилия стоит в свидетельстве о праве собственности. И пусть вспомнит, кто платил за коммуналку, пока он играл в танки после работы.
— Ты думаешь, что выиграла?! — крикнула ей вслед свекровь, когда Ольга повернулась спиной и пошла в комнату. — А я тебе так скажу: пока мой сын — твой муж, ты никто тут! Ты временщица!
— До вторника, — отозвалась Ольга, не оборачиваясь. Она шла по коридору, и половицы не скрипели под ней.
— Что? — переспросила свекровь, не понимая смены темы.
— До вторника он ещё мой муж. Формально. А в среду у нас первая встреча с юристом. По поводу развода.
Татьяна Ивановна вылетела из квартиры, хлопнув дверью так, что со стены в коридоре слетела фотография бабушки. Рамка упала на пол, стекло не разбилось, но треснуло. Ольга подошла, подняла рамку, аккуратно протёрла стекло рукавом пижамы. Бабушка смотрела на неё с чёрно-белого снимка. Строгая женщина в платье с воротничком, с глазами, которые видели войну, голод и потерю мужа, но не потеряли достоинства. Она смотрела так, как будто говорила: «Ну вот. Молодец. Наконец-то. А я уже думала, ты так и будешь терпеть».
Ольга поставила фотографию на место. Руки не дрожали.
Офис адвоката находился в старом доме рядом с Курским вокзалом, где потолки были высокими, а лестницы помнили шаги людей в шинелях и шляпах. Ольга села напротив женщины в костюме цвета мокрого асфальта. Женщина была лет пятидесяти, с лицом, которое не предвещает сочувствия, но обещает компетентность. У нее были короткие седые волосы и очки в тонкой оправе, которые она периодически снимала и протирала.
— Развод по инициативе жены, — констатировала адвокат, не поднимая глаз от бумаг, которые Ольга заполнила еще в приемной. — Без детей. Имущественные претензии?
Ольга поправила воротник блузки. Ей вдруг стало жарко. В офисе пахло старой бумагой, кофе и чем-то лекарственным.
— Только чтобы он отстал, — сказала она. — Квартиру оставляет мне, это и так понятно — она по завещанию, получена до брака. Машину забирает он. Она на его имя, хоть и покупали в складчину, но документы его. Остальное — мне всё равно. Телевизор, микроволновка… Пусть забирает, если хочет. Я куплю новые.
— Долги, кредиты? — адвокат подняла взгляд. Глаза у нее были умные, уставшие.
— У него есть. Потребительский кредит брал год назад. На что — не знаю. Но я не подписывала, созаемщиком не была.
— Хорошо, — адвокат кивнула, делая пометку. — Это важно. Если он попытается повесить на вас половину долга, у нас будут основания оспорить. Но обычно в таких случаях мужья пытаются ухватиться за недвижимость. Вы уверены, что он не будет претендовать на долю в квартире? Ремонт, улучшения жилплощади — классическая схема.
— Пусть попробует, — Ольга усмехнулась. — У меня есть все чеки. На обои, на сантехнику, на работу мастеров. Я платила картой. Всё зафиксировано.
Адвокат кивнула. Всё шло по схеме. Печально-банальной. Таких историй она видела сотни. Женщины, которые наконец-то решались выдохнуть после нескольких лет удушья. Но у Ольги внутри всё дрожало, как будто впервые. Адреналин, смешанный с чувством вины. Вине учили всю жизнь: будь хорошей, терпи, сглаживай углы, семья — это святое.
— Хотите, чтобы мы сразу подали на запрет посещения жилья? — уточнила адвокат. — Если есть угроза конфликта.
— Он и не приходит, — Ольга посмотрела в окно. Там, на улице, шел дождь, люди бежали с зонтами, похожие на мокрых ворон. — Мама его теперь адвокат по всем вопросам. Думаю, она ему и зубы чистит, и мысли в голову вкладывает.
Адвокат хмыкнула. Это было почти как комплимент. Для этой женщины юмор — проявление жизни, знак того, что клиент еще не сломлен.
— Тогда готовим иск. Подпись здесь, здесь и здесь. Госпошлину оплатите в банке. Через месяц, если он не будет возражать, всё закончится. Если будет — затянем, но результат будет тот же.
Ольга вышла на улицу и на секунду задержалась у стеклянной двери. Ее отражение смотрело устало, но спокойно. Под глазами тени, но взгляд прямой. Наконец-то. Спокойно. Не тошнит по утрам от ожидания скандала. Не просыпаешься с мыслью, что опять суббота и он сейчас притащит маму «помочь по дому», которая на самом деле означает «проинспектировать и покритиковать».
Она шла медленно. Дождь кончился, асфальт блестел, отражая небо. У подъезда стоял Алексей, сутулясь. Он курил, хотя бросил три года назад. В руках пакет из «Ашана», в нём — судя по очертаниям — что-то из личного. То, что она ему по-человечески собрала. Не хотела, чтобы как бомж потом выковыривал из шкафа трусы или искал вторую пару носков.
— Привет, — сказал он тихо, когда она подошла ближе. Он бросил окурок под ноги и тут же попытался затереть его подошвой, как будто это было уликой.
— Привет. — Она даже не остановилась. Просто кивнула и пошла к двери. Ключ уже был в руке.
— Оль, подожди, — бросился за ней. Он был в той самой куртке, которую она ему дарила на день рождения два года назад. Она ему уже была мала в плечах. — Ну что ты, как чужая… Мы же десять лет вместе.
Она остановилась. Вздохнула. Воздух был влажным, пахло мокрой пылью и тополями.
— А как мне себя вести, Лёш? — она повернулась к нему. — Как человек, у которого муж — мебель с голосом своей матери? Как тень, которая живет в квартире, но не имеет права голоса?
— Ну началось… — он поднял глаза к небу, словно ища поддержки у облаков. — Я же сказал, что с ней поговорю. Что это перебор.
— Когда, Лёш? — Ольга усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Алексей отвел взгляд. — После похорон? Или после того, как она наконец перестроит кухню под её стандарт: серый кафель, православный календарь и икона над плитой, чтобы я не забывала, где мое место?
— Ты перегибаешь, — буркнул он, засовывая руки в карманы. — Она просто хотела как лучше. Она беспокоится.
— Для нас? Серьёзно? — Ольга сделала шаг к нему. — Всё, что ты делал последние пять лет, ты делал, чтобы не услышать визг Татьяны Ивановны в трубке. Ты выбирал не меня. Ты выбирал покой. Без конфликта. Без нервов. Без разговоров. Ты выбирал её, потому что с ней проще. Она знакомая. Она предсказуемая. А я — живая. Я требую. Я хочу, чтобы меня слышали.
Он молчал. Смотрел куда-то в сторону, как будто там, в окне соседнего дома, можно было найти ответ, инструкцию, как выйти из этой ситуации без потерь. Но инструкции не было.
— Оль, ну это же… это же можно починить. Ну что ты сразу в юристов? Развод? Это же штамп. Мы же любим друг друга… разве нет?
В его голосе прозвучала надежда, такая жалкая и неуверенная, что Ольге стало больно. Не за себя. За него. За этого большого мальчика, который так и не вырос, потому что мама не разрешала.
— Знаешь, что я сделала в пятницу? — перебила его она. — Села и вспомнила, когда мы последний раз смеялись вместе. Не просто «хихикнули» над сериалом, а по-настоящему. Вот так, чтобы живот болел. Чтобы слезы на глазах. Вспомнила? Нет. Забыла. Всё. Ушло. Испарилось. Остались только дежурные фразы: «Ты купила хлеб?», «Мама звонила», «Передай соль».
— Это не повод… — начал он, но осекся.
— Ага. Двадцать пять поводов у тебя дома в шкатулке, где кольца обручальные лежат. И ещё один повод — в том, как ты отдал ей ключи от моей квартиры. Без моего спроса. Ты предал меня, Лёш. Не тогда, когда изменил бы. А тогда, когда пустил чужого человека в мое пространство и встал на его сторону.
— Она хотела помочь, — выдавил он. — Мы просто хотели сделать тебе подарок, сюрприз… Ремонт. Чтобы тебе легче было.
— А ты не подумал, что я не люблю сюрпризы, особенно когда они с перфоратором и разводом по итогу? — Ольга покачала головой. — Ты не подумал. Потому что ты не привык думать обо мне. Ты привык думать о том, как бы маму не расстроить.
— Я не хотел… — он пожал плечами, потер лицо. Ладонь была шершавой, ногти обгрызены. — Я просто… Оль, ну мы ведь… Мы же были…
— Были. Ключевое слово. Прошедшее время. — Она протянула руку. — Отдашь второй комплект ключей? Тот, что у тебя.
Он полез в карман, достал ключи, помедлил. Держал в ладони, как будто они весили килограмм сорок. Как будто отдавал не металл, а часть своей жизни, своей безопасности. С мамой было надежно. С Ольгой было сложно.
— Знаешь, а я ведь не хотел всё вот так… — тихо сказал он. — Просто не знал, как по-другому. Она давит, я понимаю. Но она же мать. Она одна.
— А я кто? — спросила Ольга. — Приходящая обслуживающий персонал?
— Нет, ты жена.
— Жена — это партнер. А я была приложением к твоей маме.
Ключи легли ей в ладонь. Холодный металл. Он остался стоять, как забытый чемодан на перроне. Без адреса, без маршрута. Ветер трепал его волосы, открывая лысину.
— Я могу приехать за вещами? Завтра?
— Я тебе их собрала. Они у Серёги. моего друга. Забери, когда удобно. Я там ничего не трогала. Даже твою старую футболку с дыркой под мышкой, которую ты любил.
Он хотел что-то сказать. Протянул руку, будто хотел коснуться ее плеча, но остановился в воздухе.
— Оль…
Но она уже шла к подъезду. Точно, легко, уверенно. Наконец-то. С ощущением, что спасла себя. Что вынырнула из глубокой воды, где легкие уже горели от недостатка воздуха.
— Оль… — позвал он.
Она обернулась. Один раз. Без злости. Без страха. Просто с усталостью, которая копилась годами.
— Пока, Лёш.
— Я всё равно… жалею.
— Ну, с этим и живи, — сказала она и вошла в подъезд. Дверь захлопнулась, отрезая его, прошлое, запах его табака и нерешительности.
В воскресенье было тихо. Даже слишком. Тишина звенела в ушах, как после концерта. Ольга готовила себе омлет — наконец-то с тем количеством соли, которое нравится ей, а не с «нормально, как у мамы». В квартире пахло кофе, жареным луком и свободой. Радио мурлыкало что-то французское, шансон, который бабушка любила слушать по вечерам, когда за окном гудел город.
И вот тут — как в дешёвом триллере, который смотрят по телевизору поздней ночью — в дверной замок начала лезть чужая рука.
Ключ. Скрежет металла. Попытка повернуть.
Её замок.
Кто?!
Ольга замерла с кастрюлей в руке. Сердце ёкнуло, но не от страха, а от возмущения. Она распахнула дверь резко, широко.
— Ольга Николаевна, — стояла на пороге Татьяна Ивановна. На ней было то же пальто, но теперь поверх него был накинут платок, завязанный по-старушечьи. Ярко-красная губная помада была размазана по уголкам губ. В руках — пакет, тот самый, с продуктами. — Нам нужно поговорить. Вы слишком себя повели. Неприлично.
— Я себя не повела. Я себя унесла. От вас. Вон, — сказала Ольга, не повышая голоса. Она чувствовала себя хозяйкой положения. Дом был её крепостью.
— А это что? — Татьяна Ивановна потрясла связкой ключей. Металл звякнул. — Алексей сказал, что вы не против, если я зайду. Ему плохо, он переживает. Мне нужно взять его документы. И вообще — у меня осталась тут часть вещей. Зубная щетка, тапочки…
— Какая часть? Платье с семейного корпоратива или ваши судорожно вытертые тапки у батареи? — Ольга сделала шаг вперед, загораживая проход. — Щетку я выкинула. Тапочки тоже. Они были грязные.
— Не язвите, Олечка, — свекровь уже входила в квартиру. Без разрешения. Как у себя дома. Она прошла мимо Ольги, будто той не существовало, и направилась в комнату. — Я здесь не для ссор. Я пришла… как женщина к женщине. По-родственному.
— Интересный жанр. Комедия, мелодрама или психологический триллер? — Ольга закрыла дверь и последовала за ней. — Потому что выглядит это как вторжение на суверенную территорию.
— Мне не нравится ваш тон, — Татьяна Ивановна остановилась посреди комнаты. Она огляделась. Комната была светлой, книги стояли в порядке, на столе — ваза с пионами, которые Ольга купила себе сама. — И квартира… Запущена. Пыль везде. Кто тут убирает?
— Я сама. Или клининг. Как хочу.
— Ну, во-первых, — Татьяна Ивановна аккуратно сняла пальто, хотя её не приглашали садиться, и повесила его на спинку стула, как будто приехала на неделю. — Квартира-то как бы… не совсем ваша. Алексей в ней жил. Десять лет. Его вещи были тут. Он тут прописан был до свадьбы. Значит, она общее имущество. Фактически.
— По завещанию — моя. Читайте закон. Или мне адвоката позвать? У меня как раз визитка в телефоне есть, — Ольга достала телефон, демонстративно полистала контакты. — Хотите, наберу? Она сейчас свободна.
— Девочка моя… — в голосе Татьяны Ивановны сквозила жалость и сарказм, смесь, от которой становилось не по себе. — Вы не думайте, что так просто сможете всё забрать. Мы не с таких дворов. Мы люди простые, но законы знаем. Сын мой говорит, что он вкладывался. Ремонт делал. Деньги свои тратил.
— Ремонт был три года назад. И платила я. Карта банка свидетельствует. — Ольга подошла к столу. — А деньги его тратились на что? На рыбалку? На подарки маме? На кредит, который вы вместе скрывали?
— Какой кредит? — свекровь дернулась.
— А, значит, вы не знаете? — Ольга улыбнулась. Улыбка вышла хищной. — Вот и я говорю. Вы не в курсе жизни своего сына. А претензии предъявляете.
Свекровь прошла к стенке, провела рукой по лакированной поверхности.
— Вот ты зачем эту стенку убрала? Была же нормальная! «Орех». В неё всё вмещалось. И солонки, и книги… Сервиз стоял.
— И ваша претензия, видимо, тоже. Вам её туда засунуть некуда? — Ольга села на диван. Ноги вдруг стали ватными. Адреналин отступал, оставляя после себя усталость. — Татьяна Ивановна, давайте честно. Вы пришли не за документами. Вы пришли запугать. Вернуть контроль.
— Алексей — мягкий человек, его надо было понимать, — сказала свекровь, и в голосе её вдруг прозвучала нотка настоящей боли. Не театральной, а человеческой. — Его все всегда обижали. В школе, в институте. Я его защищала. А ты… ты должна была беречь.
— А я не гувернантка. И не сиделка. И не вынос мозга по субботам. Я его жена была. Не ваша. — Ольга посмотрела ей прямо в глаза. — Вы его задушили, Татьяна Ивановна. Любостью своей. Заботой. Вы не отпустили его никогда. И меня заодно прихватили.
Обе замолчали. В комнате было слышно, как тикают часы. Старые, настенные, бабушкины.
Ольга смотрела на Татьяну Ивановну, и перед ней — на секунду — промелькнул Алексей. Уставший, растерянный. Как будто он всю жизнь смотрел два сериала одновременно: один про маму, другой про жену, и не понимал, где реклама, а где финал. И жалко его стало. И себя жалко.
— Я пришла предложить вам сделку, — сказала свекровь, оправляя юбку. Она села на стул напротив, выпрямила спину. Бой еще не был окончен.
— Это будет интересно. Давайте. — Ольга скрестила руки на груди.
— Вы сохраняете фамилию. Не позорите Алексея. Не подаете на алименты, хотя могли бы. Возвращаете часть мебели. Ту, что мы покупали. И передаёте нам ключи от кладовки в подвале.
— Не поняла. Кладовку? — Ольга удивленно приподняла бровь.
— Да. Там у нас был сервиз и старые книги его отца. Это семейное. Наследственное. Там еще инструменты его лежат.
— У нас развод, Татьяна Ивановна. Не археологическая экспедиция. Заберете книги, когда вещи вывезете. Серёга поможет.
— Не надо ерничать. У вас ведь никого нет, кроме квартиры. Подруги, работа… А семья — это опора.
— А у вас, кроме контроля и липкого голоса, есть что-то? — спросила Ольга тихо. — Друзья? Хобби? Жизнь? Или только сын и его жена, как проект?
— А вы знаете, что Алексей уже подал на раздел имущества? — выпалила свекровь. Это был её козырь. Она ждала эффекта разорвавшейся бомбы.
Молчание повисло в комнате, плотное, как вата.
Ольга прищурилась.
— Серьёзно?
— А почему бы и нет? — свекровь выдержала паузу, наблюдая за реакцией. — Он хочет получить компенсацию за всё, что вложил в ремонт. За диван. За стиральную машину. За…
— …за терпение? — тихо спросила Ольга.
— За годы. — Её голос был твёрдым. — Он много отдал. А вы… вы не оценили. Вы сухая. Холодная.
Ольга встала. Пошла в спальню. Вернулась с папкой. Толстой, синей.
— Тут квитанции. Всё покупала я. И диван, и машинку. И, кстати, он платил ипотеку за свою машину. Не за мой потолок. — Она положила папку на стол перед свекровью. — Вот копии. Вот выписки. Хотите — забирайте, покажете юристу. Только заранее скажу: вы проиграли. Потому что он — уже не муж. А вы — не хозяйка. И вот это, Татьяна Ивановна, больше не ваше.
Она достала из кармана черный фломастер и с наслаждением написала на коробке с документами, которая стояла на тумбе: ЛИЧНОЕ. ТОЛЬКО МОЁ. Буквы получились крупными, жирными.
Татьяна Ивановна покраснела. Лицо её пошло пятнами. Она встала, резко, так, что стул отъехал назад.
— Вам бы всё в спектакль… — прошипела она. — Актриса нашлась.
— А вы бы — домой. К себе. Или на суд. Но без ключей. Отдайте, пожалуйста. Те, что остались. От входной.
— Вы же всё равно одна останетесь! — крикнула она напоследок, уже в дверях, хватая свое пальто. — Не будет у вас ни семьи, ни детей, ни поддержки! Состаритесь одна, с кошками!
Ольга молча протянула руку. Ладонь была открыта. Ключи легли в неё. Тяжелые, холодные.
— Я лучше одна, чем в вашем театре абсурда. Там, где я играю роль плохой невестки, а вы — роль страдающей матери.
Дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
Тишина.
Настоящая. Не та, что бывает перед грозой, а та, что бывает после бури. Когда воздух промыт, и дышится легко.
И тогда, впервые за долгое время, Ольга засмеялась.
По настоящему. Громко. До слёз. Она смеялась над ситуацией, над собой, над этой нелепой борьбой за территорию, которая всегда была её. Смех переходил в рыдания, но это были слезы облегчения. Она села на пол, прямо у двери, и смеялась, держась за живот.
На кухне, рядом с сковородкой, стоял чайник. Закипал. Свистел.
Теперь только её чайник. И её квартира. И её жизнь.
И пусть будет омлет, кофе и одиночество.
Зато без гастролей Татьяны Ивановны. Без компромиссов, которые убивают душу по кусочкам.
Ольга встала, вытерла глаза ладонями. Подошла к окну. Внизу, у подъезда, стояла фигура в пальто. Татьяна Ивановна курила, нервно затягиваясь. Она выглядела маленькой, сгорбленной. Не страшной. Просто старой женщиной, которая не умеет жить иначе.
Ольга не стала прятаться. Она смотрела. Потом отвернулась.
Финал.
Но не конец. Начало.
Она пошла на кухню. Выключила газ под чайником. Налила кипяток в кружку. Бросила туда пакетик чая. Села на подоконник. Тот самый.
За окном майская зелень лениво переливалась под солнцем. Мир не изменился. Солнце светило так же. Птицы пели. Но внутри всё было иначе.
Ольга сделала глоток. Чай был горячим, обжигающим.
— Ну что, бабуль, — сказала она вслух, глядя на фотографию. — Отвоевала.
Фотография молчала. Но казалось, что в комнате стало светлее.
Ольга допила чай, поставила кружку в раковину. Включила воду. Поток шумел, смывая остатки напряжения.
Потом она достала телефон. Набрала номер.
— Серёг? Привет. Это я. Да, всё нормально. Да, можно забирать вещи. Сегодня. Да, я дома.
Она положила телефон. Посмотрела на часы. Двенадцать дня. Воскресенье.
Впереди был целый день. И целая жизнь.
Ольга улыбнулась. Впервые за десять лет эта улыбка принадлежала только ей. Никому больше. Не мужу, не свекрови, не обществу. Ей.
Она включила музыку. Снова Стинг. «Золотые поля». Но теперь это была не песня о потерянном рае, а гимн тому, что рай можно создать отправленный. Своими руками. В своей квартире. Со своими правилами.
Она начала танцевать. Неумело, смешно, размахивая руками. Но ей было всё равно.
За окном шумел город. Где-то плакали дети, ругались соседи, гудели машины. Но здесь, в этой комнате, была тишина. И свобода.
И это было самое главное.
Вечером, когда солнце уже село и комната погрузилась в сумерки, Ольга сидела с блокнотом. Она писала планы. Не глобальные. Простые. Купить новые шторы. Покрасить стену в синий. Поехать в отпуск. Одной.
Телефон вибрировал. Сообщение от Алексея: «Мама сказала, ты её выгнала. Это правда?»
Ольга посмотрела на экран. Палец завис над клавиатурой.
Потом она заблокировала телефон. Положила его экраном вниз.
Завтра будет новый день. И она встретит его без страха.
Она встала, подошла к окну. В городе зажигались огни. Тысячи окон, тысячи жизней. В каком-то из них сидела Татьяна Ивановна и пила валерьянку. В каком-то — Алексей разбирал коробки у друга.
А здесь, в этом окне, была Ольга.
Она положила ладонь на стекло. Оно было холодным.
— Всё будет хорошо, — сказала она себе.
И в этот раз она себе поверила.
Мой никому не нужный дом оценили в миллионы, и свекровь тут же решила распорядиться МОИМ наследством