— Это я, Ольга Васильевна. У меня ключ, но я решила постучать.
Звук голоса за дверью был таким привычным, таким въевшимся в бетонные стены этой панельной коробки, что Ирина на секунду замерла, держа в руке мокрую тряпку. Голос не спрашивал, можно ли войти. Он констатировал факт присутствия, словно произносил приговор, который уже давно был приведен в исполнение, но просто забыли огласить официально. Ирина посмотрела на дверной глазок. Искаженное рыбьим стеклом лицо свекрови казалось огромным, ноздри расширены, будто она нюхала воздух на предмет запаха чужой жизни.
Ирина не двинулась с места. Тряпка капала на линолеум, оставляя темные пятна на дешевом покрытии, которое они клали пять лет назад, когда еще верили, что этот ремонт станет последним в их жизни.
— Ирина, ты слышишь? Я вижу свет в прихожей. Открывай, у меня руки заняты.
В голосе Ольги Васильевны сквозила та особенная, выстраданная интонация жертвы, которая на самом деле является оружием массового поражения. Ирина медленно выдохнула, положила тряпку на тумбочку и подошла к двери. Она не стала спрашивать «зачем вы пришли». Вопрос был риторическим. Ольга Васильевна приходила затем же, зачем приходит дождь в ноябре — потому что так положено по сезону, потому что климат семьи этого требует.
Дверь открылась. В квартиру ворвался запах подъезда — смесь вареной капусты, чужого табака и сырого бетона, но главным ароматом, конечно, был запах самой Ольги Васильевны. Она пахла дешевыми духами «Красная Москва», которые она покупала десятилетиями, считая их эталоном, и чем-то кислым, лекарственным, исходящим от одежды. В руках она держала тяжелую хозяйственную сумку-авоську, ту самую, синюю, капроновую, которая пережила перестройку, дефолт и кризис среднего возраста у ее сына.
— Ну что ты стоишь, как истукан? — Ольга Васильевна протиснулась внутрь, не дожидаясь приглашения, и сразу направилась на кухню, шаркая туфлями на низком каблуке. — У меня тут треска. Свежая. Вчера только привезли в «Пятерочку», я очередь заняла с шести утра. Ты же знаешь, Лёша любит, чтобы рыбка была нежная, без костей. А ты наверняка опять какую-нибудь замороженную гадость купила.
Ирина закрыла дверь и повернула замок. Щелчок прозвучал слишком громко в тишине квартиры. Ольга Васильевна обернулась, взгляд ее скользнул по руке невестки, задержался на замке, но комментариев не последовало. Пока что.
— У нас есть еда, Ольга Васильевна, — сказала Ирина. Голос ее звучал ровно, слишком ровно, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Алексей уехал на работу. Меня тоже ждут задачи.
— Какие задачи? — свекровь уже выкладывала продукты на стол, расставляя их с хозяйской уверенностью. Морковь, лук, банка огурцов, которые, безусловно, были слишком солеными, и пакет с рыбой,从которого текла мутная вода. — Ты же дома сидишь. Какая работа, если человек дома? Одно название, что работа. Сидишь, в телефон тыкаешь, пока муж деньги зарабатывает.
Ирина подошла к столу и взяла пакет с рыбой. Он был холодным и скользким.
— Я работаю удаленно. Это значит, что я зарабатываю не меньше Алексея. И я прошу вас не начинать.
— Ой, не меньше, — Ольга Васильевна фыркнула и начала мыть руки в раковине, используя хозяйственное мыло, которое Ирина терпеть не могла. — Деньги — это одно. А дом — это другое. Дом должен пахнуть домом. А у вас тут пахнет… чем тут пахнет? Пылью и одиночеством. Лёша приходит уставший, а его ждет холодный ужин и жена, которая даже волосы не успела расчесать.
Ирина посмотрела на свое отражение в темном окне кухни. Да, волосы были собраны в пучок, который распадался уже вторые сутки. На футболке было пятно от кофе. Она выглядела как человек, который забыл, как выглядит жизнь за пределами монитора. Но причина была не в лени. Причина была в том, что каждое утро, собираясь, она чувствовала на себе невидимый взгляд из соседнего дома. Будто окна квартиры Ольги Васильевны были оснащены телеобъективами.
— Вы пришли не рыбу готовить, — сказала Ирина, опуская пакет обратно в сумку. — Вы пришли проверить, справляюсь ли я. И ответ вам не нравится.
— Мне не нравится, что ты забываешь, кто здесь хозяин, — голос свекрови изменился. Мягкость исчезла, осталась сталь, закаленная в советских очередях и коммунальных кухнях. — Эта квартира… мы же ее для вас купили. Мои деньги. Мои нервы. Я тогда пенсию всю отложила, чтобы вы не снимали угол какой-нибудь. А теперь я как чужая. Ключ есть, а войти страшно. Вдруг ты там… неизвестно что делаешь.
— Ключ, — повторила Ирина. Это слово повисло в воздухе, тяжелое, как гиря. — Ключ, который вы взяли без спроса. Ключ, который дает вам право входить сюда, когда вам угодно. Рыться в моем холодильнике. Критиковать мои трусы, которые сушились на балконе.
Ольга Васильевна замерла с ножом в руке. Лицо ее покраснело, пятнами, как у человека с гипертонией, которым она и была.
— Трусы? Какие трусы? Я просто хотела показать, что белье должно быть белым. Хлопковым. А не это кружево синтетическое. Мужчине неприятно смотреть на такое.
— Алексею приятно, — отрезала Ирина. — Или вам лучше спросить у него? Позвонить ему прямо сейчас и спросить, какое белье на мне ему нравится?
— Не смей мне угрожать сыном! — Ольга Васильевна стукнула ножом по разделочной доске. — Я его вырастила. Я его выходила. Когда у него была пневмония в третьем классе, кто сидел рядом? Я. Когда он институт бросил, кто его восстановил? Я. А ты? Ты появилась пять лет назад. Пять лет, Ирина! Это срок. А ты уже командуете. Границы какие-то придумала.
Ирина отошла от стола. Ей вдруг стало физически плохо. Запах сырой рыбы смешался с запахом мыла, и в горле встал ком. Она вспомнила тот день, пять лет назад, когда они стояли здесь же, в этой кухне, и Ольга Васильевна торжественно вручала им ключи. Тогда это казалось сказкой. Своя квартира в Москве, пусть и в старом доме, пусть и в спальном районе, но своя. «Это вам подарок, — сказала тогда свекровь, и глаза ее блестели слезами. — Только живите дружно. Я рядом, я помогу».
Помощь оказалась пыткой. Помощь заключалась в том, что каждое воскресенье они обязаны были приходить к ней на обед. Помощь заключалась в советах, как варить суп, как лечить простуду, как воспитывать детей, которых у них пока не было, но которые уже были запланированы в голове Ольги Васильевны. Помощь заключалась в том, что Ирина чувствовала себя не женой, а временным персоналом, нанятым для обслуживания ее сына.
— Я не командую, — тихо сказала Ирина. — Я прошу уважения. Я прошу, чтобы вы звонили перед приходом. Я прошу, чтобы вы не трогали мои вещи. Я прошу, чтобы вы перестали вести себя так, будто я — ошибка в вашей жизненной программе, которую нужно исправить.
Ольга Васильевна медленно положила нож. Вытерла руки о передник, который достала из своей сумки — она всегда носила свой передник, потому что Ириныны были «слишком современные и неудобные».
— Ты неблагодарная, — произнесла она. В голосе не было злости, только глубокое, искреннее разочарование. Это было страшнее крика. — Мы тебе все дали. Кров, еду, семью. А ты… Ты холодная. Как лед. Лёша с тобой замерз. Я вижу. Он худеет. У него глаза грустные.
— У него глаза грустные, потому что он не может выбрать, кто для него важнее: мать или жена, — сказала Ирина. — И вы ему в этом не помогаете. Вы душите его. И меня заодно.
— Я не душю. Я люблю, — Ольга Васильевна взяла сумку. — Но я вижу, что мне здесь не рады. Ладно. Рыбу я оставлю. Заморозь, не пропадет. А я пойду. Не буду мешать вашей… Свободе.
Она произнесла слово «свобода» так, будто это было ругательство. Брезгливо, с отвращением. Затем она повернулась и пошла в прихожую. Ирина не двинулась ей на помощь. Она стояла у окна и смотрела, как свекровь надевает пальто. movements были медленными, тяжелыми. Ольга Васильевна была маленькой, сухой женщиной, но в этот момент она казалась огромной, как памятник самой себе.
Дверь хлопнула. На этот раз не сильно, но окончательно.
Ирина осталась одна. Тишина навалилась сразу, плотная, ватная. Она прошла на кухню, взяла пакет с рыбой. Треска смотрела на нее мутным глазом. Ирина открыла мусорное ведро и выбросила пакет. Потом открыла кран и долго мыла руки, словно смывая чужое прикосновение.
В этот момент в кармане халата завибрировал телефон. Сообщение от Алексея.
«Мама написала, что ты ее выгнала. Говорит, что она плакала. Что случилось?»
Ирина посмотрела на экран. Английские слова в сообщении мужа всегда раздражали. Он работал в IT, привык к этому сленгу, но сейчас это казалось насмешкой. Будто их жизнь тоже стала каким-то проектом, где есть баги, которые нужно фиксить.
Она не ответила. Положила телефон на стол экраном вниз.
День тянулся бесконечно. Ирина пыталась работать, открывала документы, читала строки, но смысл ускользал. Она думала о ключах. О том, сколько копий было сделано за эти пять лет. У мамы Алексея был ключ. У сестры Алексея, Лизы, наверняка тоже был. У какой-нибудь дальней тети, которая иногда приезжала из Твери. Они все имели доступ в ее жизнь. Они все могли войти без стука.
Это было не просто нарушение границ. Это было ощущение, что ты живешь в аквариуме, где стекла прозрачны только с одной стороны.
К вечеру вернулся Алексей. Он вошел тихо, стараясь не шуметь, но Ирина услышала скрип половицы в коридоре. Она не вышла встречать. Сидела на диване в гостиной, смотрела в выключенный телевизор.
Алексей вошел в комнату. Он выглядел уставшим. Пиджак был помят, галстук ослаблен. В руках он держал пакет из кулинарии — видимо, решил, что ужина не будет, и подстраховался.
— Ира, — он сказал это мягко, осторожно, как подходят к раненому зверю. — Мама звонила. Она в истерике. Говорит, ты ее унизила.
Ирина повернула голову.
— Она пришла без предупреждения. Принесла рыбу. Начала критиковать мое белье. Сказала, что я тебя морю голодом.
Алексей вздохнул и сел в кресло напротив. Он потер переносицу.
— Ну, мама… Она же старая. У нее характер сложный. Ты же знаешь. Она не со зла.
— Со зла или не со зла — не имеет значения, — сказала Ирина. — Имеет значение, что мне это не подходит. Я не хочу жить так. Я не хочу, чтобы твоя мама знала, что я ем на завтрак, и какого цвета у меня трусы.
— Но она же помогла нам с квартирой, — Алексей поднял глаза. В них была мольба. — Ира, ну пойми. Это ее деньги. Она чувствует себя хозяйкой.
— Квартира оформлена на тебя, — напомнила Ирина. — Мы платим коммунальные услуги. Мы живем здесь. Она живет в соседнем подъезде. Это две разные территории.
— Ты слишком резко все воспринимаешь, — Алексей встал, начал ходить по комнате. — Надо было просто промолчать. Взять рыбу, сказать спасибо. Она бы ушла довольная.
— А завтра она придет снова, — сказала Ирина. — И послезавтра. И через год она будет решать, как назвать нашего ребенка. Если он вообще появится в этой атмосфере.
Алексей остановился.
— При чем тут ребенок? Мы же не планировали пока…
— Пока ты не решишь, кто здесь главный, детей не будет, — отрезала Ирина. — Я не хочу, чтобы мой ребенок рос с мыслью, что бабушка важнее мамы. Что мнение бабушки закон, а мнение мамы — просто шум.
Алексей молчал. Он подошел к окну, посмотрел на улицу. Там темнело, зажигались фонари, горели окна соседних домов. В одном из них, через пятьдесят метров, сидела Ольга Васильевна и, наверняка, пила чай, прокручивая в голове сценарий завтрашнего визита.
— Что ты предлагаешь? — спросил он наконец.
— Я предлагаю вернуть ключи, — сказала Ирина. — Все ключи. И сказать ей, что вход только по звонку.
— Она обидится, — Алексей повернулся. — Она может вообще перестать с нами общаться.
— И что? — Ирина встала. — Мир рухнет? Мы умрем с голоду? Алексей, нам тридцать пять лет. Мы взрослые люди. Почему мы боимся обидеть женщину, которая нас не уважает?
— Она не уважает? — Алексей усмехнулся, горько. — Она тебя любит по-своему.
— Это не любовь, — сказала Ирина. — Это собственничество. Ты для нее не сын, ты для нее проект. А я — персонал, который плохо справляется с обязанностями.
Алексей подошел к ней, попытался взять за руку. Ирина отдернула ладонь.
— Не надо, — сказала она. — Мне нужно время. Подумай. Завтра я хочу услышать твое решение. Или ты со мной, или ты с ней. Третьего не дано.
Она ушла в спальню и закрыла дверь. Не на ключ, но символически. Легла на кровать, поджала ноги. В темноте мысли роились, как мухи. Она вспоминала свою мать. Та жила в другом городе, звонила раз в неделю, спрашивала о здоровье и никогда не давала советов, если их не просили. Ирина выросла с ощущением, что ее жизнь принадлежит ей. А здесь, в этом браке, она почувствовала себя арендатором собственного существования.
Ночь прошла беспокойно. Алексей спал на краю кровати, отвернувшись. Ирина слышала его дыхание, ровное, но прерывистое. Он не спал. Он думал. И Ирина знала, о чем он думает. Он думал о том, как сложно жить между двух огней. Но правда была в том, что один из этих огней он раздувал сам, не позволяя ему потухнуть.
Утром Ирина проснулась первой. За окном было серое, мокрое небо. Шел дождь. Она встала, прошла на кухню, включила чайник. В квартире было тихо. Алексей еще спал.
Ирина села за стол, открыла ноутбук. Но вместо работы она открыла браузер и вбила в поисковую строку: «Замена замков входной двери цена».
Список мастерских выпал сразу. Много предложений, разные цены, гарантии. Она смотрела на цифры, и сердце билось чаще. Это было похоже на подготовку к побегу. Или к войне.
Она выбрала фирму с хорошими отзывами. Позвонила.
— Здравствуйте, мне нужно заменить личинку замка. Сегодня.
— Мастер может быть через два часа, — ответил голос в трубке. — Адрес назовете?
Ирина назвала адрес. Голос дрогнул, но она справилась.
— Оплату наличными или картой?
— Картой.
Когда она положила трубку, руки тряслись. Она нашла в ящике стола старую коробку из-под обуви, положила туда оба комплекта ключей — свой и Алексея. Старые ключи. Те, что открывали дверь для Ольги Васильевны.
Алексей вышел на кухню через полчаса. Он увидел коробку на столе.
— Что это? — спросил он.
— Это прошлое, — сказала Ирина, не поднимая глаз от экрана. — Сегодня придет мастер. Поменяет замок.
Алексей побледнел.
— Ты с ума сошла? Ира, это же… Это же война.
— Нет, — сказала Ирина. — Это защита границ. Если ты хочешь жить со мной, ты примешь это. Если нет…
Она не закончила фразу. Не было нужды.
Алексей молча налил себе кофе. Выпил залпом, обжегшись.
— Ты не думаешь о последствиях, — сказал он тихо.
— Я думаю о последствиях каждый день уже пять лет, — ответила Ирина. — Просто раньше я думала, что смогу терпеть. А теперь понимаю, что терпение — это не добродетель. Это соучастие.
В дверь позвонили. Это был мастер. Высокий мужчина в синей роба, с инструментом в руках. Он посмотрел на Ирину, на Алексея, на коробку с ключами.
— Меняем? — спросил он коротко.
— Меняем, — сказала Ирина.
Процесс занял двадцать минут. Сверление, лязг металла, скрип отвертки. Звук старого замка, выпадающего в руку мастера, был самым приятным звуком за последние годы. Мастер установил новую личинку, проверил ключом.
— Готово. Вот новые ключи. Три штуки.
Ирина взяла ключи. Они были тяжелыми, блестящими, новыми.
— Спасибо, — сказала она.
Мастер ушел. Дверь закрылась. Теперь она закрывалась иначе. Плотнее. Надежнее.
Алексей стоял в прихожей и смотрел на дверь.
— И что теперь? — спросил он. — Мама придет, не сможет войти. Будет звонить. Стоять под дверью. Соседи вызовут полицию.
— Пусть звонит, — сказала Ирина. — Пусть стоит. Пусть вызывает полицию. Я скажу, что это бывший член семьи, который нарушает неприкосновенность жилища. У меня есть право.
— Ты жестокая, — сказал Алексей.
— Я справедливая, — поправила Ирина. — Жестоко — это ломать человека годами и называть это заботой.
Она прошла в спальню, собрала сумку. Небольшую, дорожную. Положила ноутбук, зарядку, смену белья, косметику.
— Ты куда? — Алексей появился в дверях.
— Я поеду к Людмиле. На пару дней. Мне нужно пространство. Чтобы подумать. И тебе тоже.
— Ира, не уходи, — в голосе Алексея впервые прозвучала паника. Настоящая, детская паника. — Давай поговорим. Давай я позвоню маме. Скажу ей…
— Скажи ей сам, — Ирина застегнула молнию на сумке. — Без меня. Это твой разговор. Не перекладывай его на меня.
Она вышла в прихожую, обулась. Алексей не двигался. Он стоял, опустив руки, как мальчик, у которого отобрали игрушку.
— Ира, — позвал он.
Она остановилась, взялась за ручку двери.
— Если ты хочешь сохранить брак, ты решишь этот вопрос. Если нет… Ну, значит, нам не по пути.
Ирина вышла в подъезд. Дверь за ней захлопнулась. Она стояла на лестничной площадке, слушая тишину за дверью. Там, внутри, остался Алексей и его выбор. А у нее в руке был новый ключ, который открывал только ее жизнь.
Она спустилась вниз. На улице дождь усилился. Ирина подняла воротник пальто и пошла к остановке. В кармане вибрировал телефон. Наверное, Алексей. Или Ольга Васильевна, которая уже узнала о замках от кого-то из соседей. Слухи в таких домах распространяются быстрее интернета.
Ирина не достала телефон. Она села в автобус, прижалась лбом к холодному стеклу. Город плыл мимо, размытый дождем. Люди спешили по своим делам, у каждого была своя жизнь, свои проблемы, свои матери. Но сейчас, в этот момент, Ирина чувствовала себя удивительно легко. Будто она сбросила рюкзак с камнями, который тащила пять лет.
Автобус тормозил, дергался. Ирина смотрела на отражение в стекле. Женщина смотрела на нее. Усталая, но с прямым взглядом.
— Ничего, — прошептала Ирина своему отражению. — Прорвемся.
Но она знала, что самое сложное еще впереди. Алексей не сдастся так просто. Ольга Васильевна не отступит. Это была не просто смена замка. Это была declaration of war. И в этой войне не будет победителей, будут только выжившие.
Телефон в кармане замолчал. Потом снова завибрировал. Ирина вынула его. Сообщение от Лизы, сестры Алексея.
«Ира, мама в бешенстве. Говорит, ты выгнала ее на улицу. Лёша не берет трубку. Что происходит?»
Ирина посмотрела на сообщение. Пальцы зависли над клавиатурой. Что писать? Правду? Правду никто не хочет слышать. Правда всегда неудобна, как кость в горле.
«Замки сменила, — написала она наконец. — Ключей у вашей мамы больше нет. Объясни ей, пожалуйста. Я не хочу больше разговаривать на эту тему.»
Отправила. Убрала телефон.
Автобус подъехал к ее остановке. Ирина вышла. До квартиры Людмилы было десять минут пешком. Она шла быстро, не замечая луж. В голове крутилась одна мысль: «А что, если я ошибаюсь? Что, если я разрушаю семью из-за ерунды?»
Но потом она вспомнила запах «Красной Москвы» и взгляд на свои трусы. И сомнение исчезло.
Она поднялась на третий этаж старого дома, позвонила в дверь. Открыла Людмила, подруга со времен университета. Увидела сумку, увидела лицо Ирины.
— Боже, Ира, — сказала она, отступая в сторону. — Заходи. Чай уже кипит.
Ирина вошла. В этой квартире пахло лавандой и спокойствием. Здесь никто не проверял холодильники. Здесь никто не учил жить.
— Расскажешь? — спросила Людмила, когда они сидели на кухне с чашками.
— Расскажу, — сказала Ирина. — Но позже. Сейчас мне просто нужно помолчать.
Она сделала глоток чая. Горячая жидкость обожгла горло, но согрела изнутри. За окном шумел дождь, смывая грязь с города. Ирина знала, что завтра начнется новое утро. И ей придется встретиться с последствиями своего поступка. Но сегодня, сейчас, она была свободна.
А в это время, в их квартире, Алексей сидел на кухне перед коробкой с старой треской, которую принесла мать. Рыба уже начала портиться, издавая тяжелый, сладковатый запах. Он смотрел на нее и не знал, что делать. Выбросить жалко — мама старалась. Оставить нельзя — вонять будет.
Он взял пакет, подошел к мусорному ведру. Замер. И вдруг с силой швырнул пакет в ведро. Так сильно, что брызги рассола попали на его брюки.
— Черт, — выругался он.
Взял тряпку, начал вытирать. Движения были резкими, злыми. Он вытирал стол, вытирал пол, вытирал руки. Но запах оставался. Запах чужой жизни, которая пыталась прорасти в его доме.
Алексей подошел к двери, посмотрел на новый замок. Блестящая личинка холодно сияла в свете лампочки. Он достал свой старый ключ, попробовал вставить в скважину. Ключ не вошел. Он был бесполезен.
Алексей опустил руку. Ключ звякнул о металл двери.
— Ну и что дальше? — спросил он вслух, в пустоту прихожей.
Ответом ему было только тиканье часов. Дешевых, китайских, которые они повесили в день свадьбы. Они шли ровно, безжалостно отсчитывая секунды, которые уже нельзя было вернуть.
Алексей снял пиджак, бросил его на стул. Подошел к окну. Внизу, у подъезда, стояла фигура в темном пальто. Ольга Васильевна. Она не уходила. Она стояла под дождем и смотрела на окна своей квартиры. Той, которую она купила. Той, из которой ее выгнали.
Алексей отдернул штору. Сердце колотилось. Он понимал, что сейчас должен выйти. Позвать ее. Объяснить. Или не пускать.
Он стоял у окна пять минут. Фигура внизу не двигалась.
Наконец, он взял телефон. Набрал номер матери. Гудки шли долго.
— Алло, — голос матери был сухим, как осенний лист.
— Мама, — сказал Алексей. — Уходи домой. Пожалуйста.
— Ты тоже против меня? — спросила она.
— Я на твоей стороне, — соврал Алексей. — Но Ира… Она сейчас не в себе. Дай ей время.
— Времени нет, — отрезала Ольга Васильевна. — Или я, или она. Ты же мужчина. Решай.
Она отключилась.
Алексей опустил телефон. Внизу фигура повернулась и медленно пошла прочь, к соседнему подъезду. Она шла медленно, слегка сгорбившись.
Алексей отошел от окна. В квартире было тихо. Слишком тихо. Он понял, что сегодня он не уснет. Завтра будет разговор. Настоящий. Где придется выбирать. И он знал, что этот выбор изменит все. Навсегда.
Он подошел к холодильнику, открыл его. Пусто. Кроме банки майонеза и пары яиц. Ирины не было. Ее запаха не было. Только запах его одиночества.
Алексей закрыл холодильник. Сел на стул. Голова болела. Он понял, что война уже началась. И он оказался на линии огня, между двумя женщинами, которые любили его по-своему. Одна любила так, что душила. Другая любила так, что отпускала.
Но кто из них прав? Он не знал. Знал только, что старый ключ больше не подходит. А новый… Новый ключ нужно еще заслужить.
В дверь позвонили. Резко, требовательно.
Алексей вздрогнул. Подошел к двери, посмотрел в глазок.
На площадке стояла женщина. Не мать. Не Ирина. Незнакомка. В форме курьерской службы.
— Доставка, — сказала она, когда он открыл. — Цветы. Для Ирины.
Алексей взял букет. Розы. Красные, бархатные, с длинными шипами. На открытке было написано: «Прости. Я был не прав. Лёша».
Он посмотрел на цветы. Потом на пустую квартиру.
— Поздно, — сказал он курьеру. — Забирайте.
— Нельзя, — растерялась девушка. — Оплата уже прошла.
— Тогда оставьте, — Алексей захлопнул дверь.
Поставил цветы на стол. Они выглядели чужими. Как и все в этой квартире сейчас. Как декорация к пьесе, которую никто не хочет смотреть.
Он наливал себе водку из бутылки, которая стояла в баре с прошлого Нового года. Выпил залпом. Жжение в горле отрезвило.
— Ну что, Лёша, — сказал он своему отражению в темном окне. — Дожился.
За окном продолжался дождь. Он стучал по стеклу, как пальцы человека, который хочет войти, но не может. Алексей подошел, приложил ладонь к стеклу. Холодно.
Он понял, что этой ночью он останется один. И это было только начало. Завтра начнется настоящая жизнь. Без иллюзий. Без поддержки. Без права на ошибку.
Он лег на диван в гостиной. Закрыл глаза. Но сон не приходил. В голове крутилась мелодия, которую напевала мама, когда он был маленьким. И голос Ирины, который говорил: «Выбирай».
Выбор был сделан. Но цена еще не была названа.
А в соседнем доме Ольга Васильевна сидела на кухне, пила валерьянку и смотрела на телефон. Она не плакала. Она планировала. У нее был план Б. И план В. Она не привыкла проигрывать. Особенно своей невестке.
— Посмотрим, — прошептала она в темноту. — Посмотрим, кто кого.
Дождь смывал границы между домами, между людьми, между прошлым и будущим. Но внутри квартир стены стояли крепко. И замки были надежны.
Ночь была длинной. Утро обещало быть еще длиннее.
Утро наступило не как облегчение, а как приговор. Свет, пробивавшийся сквозь щели в жалюзи, был серым, болезненным, таким же, как самочувствие Алексея. Он проснулся на диване, затекший, с головой, которая казалась чугунной сковородой. Во рту стоял вкус вчерашней водки и безнадежности. Рядом, на столе, букет роз окончательно сдался. Лепестки осыпались, образуя вокруг вазы темное, влажное кольцо, похожее на след от преступления. Стебельки почернели, вода помутнела и пахла гнилью.
Алексей с трудом поднялся, подошел к окну. Дождь прошел, но асфальт блестел, как лакированный. Внизу, у подъезда, никого не было. Ольга Васильевна ушла. Но ощущение ее присутствия не исчезло. Оно висело в воздухе, въелось в обои, в ковер, в саму структуру этого дома. Квартира казалась вывернутой наизнанку. Вещи Ирины исчезли, но их отсутствие кричало громче, чем их наличие. Пустая полка в ванной. Отсутствие зубной щетки в стакане. Халат, который больше не висел на крючке.
Он прошел на кухню. На столе стояла коробка с треской. За ночь рыба окончательно испортилась. Запах был сладковатым, тошнотворным. Алексей взял коробку, понес к мусоропроводу. Выбрасывая, он почувствовал странное облегчение, будто выносил из дома не рыбу, а часть своего прошлого. Часть себя самого.
Вернувшись, он включил телефон. Двадцать три пропущенных. Пятнадцать сообщений. Большинство от матери. Остальные от Лизы и какой-то тети Зины, которая вообще не должна была знать об их семейных делах.
— Алло, — сказал он в трубку, набирая номер матери. Голос был хриплым.
— Ты жив, слава богу, — голос Ольги Васильевны был сухим, без привычной слащавости. — Я уж думала, сердце прихватило. Или ты с горя запил.
— Мама, хватит, — Алексей потер лоб. — Что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты пришел. Сейчас. У меня давление. Два hundred двадцать. Врач уже едет.
— Вызывай скорую, зачем мне звонить?
— Потому что ты мой сын, — в голосе прорезалась сталь. — И потому что эта женщина, твоя жена, довела меня до инфаркта. Если я умру, это будет на ее совести. И на твоей тоже.
Алексей закрыл глаза. Это был классический ход. Здоровье как оружие. Как козырная карта, которую нельзя бить.
— Я приеду, — сказал он тихо. — Но Ирину не трогай.
— Ирину? — Ольга Васильевна рассмеялась, сухо и коротко. — Ирины больше нет. Есть ты и я. И квартира, которую я тебе подарила. Или ты думаешь, дарственная — это навсегда? Юристы говорят, что можно оспорить, если одаряемый неблагодарен.
Алексей опустил трубку. Рука дрожала. Он понял, что это не просто скандал. Это угроза. Реальная, юридическая угроза потерять жилье. В Москве, где квадратный метр стоит как хороший автомобиль, это было равносильно выживанию на улицу.
Он оделся, машинально проверил карманы. Ключи. Новые, тяжелые. Они холодили пальцы. Он вышел из квартиры, закрыл дверь на два оборота. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине подъезда.
Ирина проснулась в семь утра. Не от будильника, а от внутреннего напряжения. Организм привык вставать рано, даже когда душа требовала остаться под одеялом и не видеть этого мира. Она лежала на диване в гостиной Людмилы, накрытая клетчатым пледом, который пах стиральным порошком и кошкой. Людмила спала в спальне, тихо посапывая.
Ирина села, свесила ноги. Пол был холодным. Она нашла тапочки, прошла на кухню. Там было уютно. Чайник, чашки с отбитыми краями, магниты на холодильнике из разных городов. Здесь никто не оценивал порядок. Здесь жили люди, а не функционеры от быта.
Она включила ноутбук. Почта была завалена. Проекты горели, клиенты требовали отчетов. Работа была единственным якорем, который держал ее в реальности. Если бы не дедлайны, она бы, возможно, просто легла и не встала.
Кофе был крепким, горьким. Ирина пила его маленькими глотками, глядя в окно. Двор был обычным, детским. Качались пустые качели. Бегала собака. Жизнь продолжалась, несмотря на то, что ее личный мир рухнул.
Телефон завибрировал. Алексей.
Она не взяла трубку сразу. Посмотрела на экран, где высветилось его имя. Еще неделю назад это имя вызывало тепло. Теперь — только сжатие в груди.
— Да, — сказала она наконец.
— Ира, привет, — голос Алексея был уставшим, виноватым. — Ты как?
— Нормально. Работаю.
— Мама… у нее давление. Скорая была.
— И что я должна сделать? — Ирина отставила чашку. Звук керамики о стекло стола прозвучал резко. — Приехать и извиниться за то, что я хочу жить в своем доме без посторонних?
— Она угрожает забрать квартиру, — Алексей выдохнул это быстро, будто боялся, что не хватит духу. — Говорит, оформит дарственную обратно. Или через суд оспорит.
Ирина замерла. Вот оно. Самое грязное. То, что скрыто за фасадом заботы о супах и трусах.
— Пусть пробует, — сказала она спокойно, хотя внутри все похолодело. — Квартира оформлена на тебя. Дарственная есть. Если она начнет судиться, мы подадим встречный иск о моральном ущербе и harassment. У меня есть записи наших разговоров. И показания соседей.
— Ира, ты не понимаешь, — Алексей заговорил быстрее. — Это же Москва. Суды могут тянуться годами. Мы останемся без жилья. На улице. Ты готова к этому?
— Я готова к тому, чтобы не жить под диктовку, — ответила Ирина. — А жилье… Найдем. Снимем. Заработаем. Я не хочу быть должницей всю жизнь.
— Ты эгоистка, — сказал Алексей. В его голосе впервые прозвучала злость. Настоящая, мужская злость. — Ты думаешь только о себе. О своих принципах. А о семье? О будущем?
— Какой семье, Леша? — Ирина встала, начала ходить по кухне. — Семьи нет. Есть ты, твоя мама и я, как лишнее приложение. Я устала быть приложением.
— Давай встретимся, — предложил он. — В нейтральном месте. Кафе. Обсудим. Без эмоций.
— Зачем? — спросила Ирина. — Чтобы ты снова попросил меня потерпеть?
— Чтобы я сказал тебе решение, — ответил Алексей.
В его голосе было что-то новое. Твердость? Или окончательность?
— Хорошо, — сказала Ирина. — Через час. Кофейня на углу, у метро.
— Я буду.
Она положила трубку. Руки тряслись. Она подошла к зеркалу в прихожей. Лицо было бледным, под глазами тени. Но взгляд… В взгляде была сталь. Та самая, которую она искала в себе пять лет.
Людмила вышла на кухню, заспанная, в халате.
— Кто звонил? — спросила она, наливая себе воду.
— Алексей. Wants to talk.
— И ты пойдешь? — Людмила посмотрела на подругу с сочувствием. — Ира, ты же знаешь, чем это кончится. Он выберет маму. Они же срослись. Пуповина, которую не перерезали.
— Я знаю, — сказала Ирина. — Но мне нужно услышать это от него. Чтобы не осталось иллюзий.
— И что потом?
— Потом… Потом я буду жить дальше, — Ирина улыбнулась, криво, болезненно. — Знаешь, Люда, я поняла одну вещь. Страшно не остаться одной. Страшно остаться с тем, кто тебя не видит. Кто видит только функцию.
Людмила подошла, обняла ее.
— Ты сильная, Ирка. Ты справишься.
— Я не хочу быть сильной, — прошептала Ирина ей в плечо. — Я хочу быть просто счастливой. Но, видимо, за это нужно платить.
Кофейня была полна. Официанты бегали с подносами, звенели чашки, кто-то смеялся за соседним столиком. Обычная жизнь, которая раздражала своей нормальностью. Ирина сидела у окна, крутила в руках салфетку. Алексей опаздывал на десять минут.
Когда он вошел, она едва узнала его. Постаревший, ссутулившийся, в мятом пальто. Он выглядел не как муж, с которым прожили пять лет, а как чужой человек, который попал в беду.
Он сел напротив, не сняв пальто.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
Они молчали минуту. Официант подошел, Алексей заказал черный кофе. Без сахара. Как всегда.
— Я поговорил с мамой, — начал Алексей, глядя в стол. — Она согласна не подавать в суд. При условии.
— Какое условие? — спросила Ирина.
— Что мы продадим эту квартиру.
Ирина подняла брови.
— Продадим? И куда вы денетесь?
— Она купит нам другую. В другом районе. Подальше от нее. Но оформит на себя. Мы будем жить там, пока… пока она не решит иначе.
Ирина рассмеялась. Коротко, без веселья.
— То есть, мы просто сменим декорации? Я буду жить в квартире твоей матери, просто в другом месте? И ключи будут у нее? И она будет приходить когда захочет?
— Нет, — Алексей поднял глаза. — Она обещала не вмешиваться.
— Она обещала это пять лет назад, — сказала Ирина. — Люди не меняются, Леша. Особенно в пятьдесят пять лет. Она не изменится. И ты не изменишься.
— А что ты предлагаешь? — в голосе Алексея прорвалось отчаяние. — Развод? Ира, мы же любим друг друга.
— Любим? — Ирина посмотрела на него внимательно. — Ты любишь меня или ты любишь комфорт, который я создаю? Когда я перестаю быть удобной, любовь исчезает?
— Это не так, — он потянулся к ее руке, но она отдернула ладонь.
— Так, — сказала она. — Ты не защитил меня ни разу. Ни когда она критиковала мою еду. Ни когда она рылась в моих вещах. Ни когда она стояла под дверью. Ты просил меня терпеть. Потому что тебе так удобнее.
— Я хотел мира, — пробормотал он.
— Мира за мой счет, — поправила Ирина. — Это не мир. Это оккупация.
Алексей откинулся на спинку стула. Он выглядел раздавленным.
— Что будет с квартирой? — спросил он наконец.
— Квартира твоя, — сказала Ирина. — Ты ее получишь в браке. Значит, половина моя. Если ты хочешь развода — выкупай мою долю. Или продавай, дели деньги.
— У меня нет денег, — сказал он тихо. — Все в ипотеке… то есть, в расходах.
— Тогда оставляй мне половину стоимости. Или живи там с мамой.
Алексей молчал. Он считал в уме. Цифры не сходились. Он понимал, что финансово он зависит от матери больше, чем хотел бы признать.
— Ира, — сказал он. — Давай попробуем еще раз. Съездим куда-нибудь. В отпуск. Без мамы.
— Отпуск не лечит рак, — сказала Ирина. — А наша семья больна. Хронически.
Она встала.
— Я даю тебе неделю, чтобы решить вопрос с квартирой. Юридически. Я не хочу жить в подвешенном состоянии. И Алексей… Не звони мне, пока не будет решения.
— Ира, подожди, — он тоже встал. — Ты куда?
— На работу, — сказала она. — У меня дедлайн. Жизнь продолжается, даже когда рушится мир.
Она вышла из кофейни. На улице было холодно. Ветер бил в лицо, сбивал дыхание. Ирина шла быстро, не оборачиваясь. Она знала, что он смотрит ей в спину. Но она не могла обернуться. Если она обернется, она может пожалеть его. А жалость сейчас была опаснее злости.
Неделя прошла как в тумане. Ирина работала по двенадцать часов, чтобы не думать. Людмила старалась не задавать лишних вопросов, просто кормила ужином и оставляла в покое.
Алексей не звонил. Тишина была громче любых скандалов.
На восьмой день позвонила Лиза.
— Ира, привет, — голос сестры был неуверенным. — Можно встретиться? Есть разговор.
— Приезжай ко мне, — сказала Ирина. — Я у подруги.
Лиза приехала через час. Она выглядела взволнованной, в руках держала большую сумку.
— Мама знает, что ты требуешь долю, — сказала она сразу, едва переступив порог. — Она в ярости. Говорит, ты их разорила.
— Я требую свое по закону, — сказала Ирина, наливая чай. — Это не разорение. Это справедливость.
— Ира, — Лиза села на край стула. — Я пришла не ссориться. Я пришла предупредить. Мама… она нашла документы. Старые. Оказывается, когда они покупали квартиру, они оформили договор займа. Не дарственную.
Ирина замерла с чайником в руке.
— Что?
— Договор займа, — повторила Лиза. — Типа, они дали деньги Алексею в долг. Без процентов. Но с условием возврата по требованию. Юридически квартира не полностью его. Он должен им деньги. А так как это было в браке, долг общий.
Ирина поставила чайник. Руки дрожали.
— Это подло, — сказала она.
— Это предусмотрительно, — поправила Лиза. — Мама всегда боялась, что вы разведетесь. Она себя страховала.
— И что теперь? — спросила Ирина. — Они хотят забрать квартиру и оставить нас с долгами?
— Они хотят, чтобы ты отказалась от доли. Бесплатно. Тогда они простят долг. Иначе — суд, и вы останетесь должны половину стоимости квартиры.
Ирина села напротив. Голова гудела. Это был шах и мат. Ольга Васильевна играла не в эмоции, она играла в долгую. Она готовила эту ловушку годами.
— Почему ты мне это говоришь? — спросила Ирина. — Ты же на их стороне.
— Я на стороне брата, — сказала Лиза. — Но я вижу, что он погибает. Он не спит, похудел на пять килограмм. Работа горит. Мама его душит, ты его бросаешь. Он между молотом и наковальней.
— А я? — спросила Ирина. — Кто меня пожалеет?
— Тебя пожалеет жизнь, — Лиза вздохнула. — Ты молодая, умная. Ты выкрутишься. А Лёша… он слабый. Он без мамы пропадет. Он не умеет сам решения принимать.
Ирина смотрела на сестру мужа. Впервые она увидела в ней не врага, а такого же заложника этой системы. Лиза тоже жила по указке. Тоже боялась сделать шаг в сторону.
— Я не могу отказаться от доли, — сказала Ирина. — Это принцип. Если я сейчас сдамся, я себя не уважу.
— Тогда будет суд, — сказала Лиза. — И вы будете должны. И квартира уйдет с молотка.
Ирина закрыла глаза. Она представила суд. Зал, люди, вопросы, грязное белье на виду. Ольга Васильевна будет сидеть в первом ряду, сухая, победная. Алексей будет смотреть в пол.
— Дай мне время подумать, — сказала Ирина.
— У тебя два дня, — сказала Лиза. — Потом мама подает иск.
Лиза ушла, оставив после себя запах дешевых духов и ощущение безысходности.
Ирина сидела на кухне до вечера. Она пила чай, который давно остыл. За окном темнело. Город зажигал огни, миллионы окон, миллионы жизней. В каждом окне своя драма.
Она поняла, что попала в капкан. Но капкан можно захлопнуть на пальце, а можно отрезать палец, чтобы выжить.
В дверь позвонили. Это был курьер. Конверт. Судебная повестка. Ольга Васильевна не стала ждать два дня. Она ударила первой.
Ирина взяла конверт. Бумага была плотной, официальной. Штемпель суда краснел, как печать вины.
В этот момент позвонил Алексей.
— Ира, ты получила? — спросил он.
— Получила, — сказала Ирина.
— Мама не хотела… Она просто испугалась.
— Она не испугалась, она напала, — сказала Ирина. — Леша, ты понимаешь, что она делает? Она уничтожает нас, чтобы сохранить контроль.
— Я знаю, — голос Алексея был тихим, сломанным. — Ира… прости меня.
— Прощать не за что, — сказала Ирина. — Ты не виноват, что ты такой. Это твоя природа.
— Что ты будешь делать?
— Я буду бороться, — сказала Ирина. — Но не за квартиру. За себя.
— Как?
— Я подам на развод. И на раздел имущества. Пусть суд решает. Пусть будет долг. Я рассчитаюсь. Я буду работать больше. Но я не отдам ей победу.
— Ира, это безумие, — сказал Алексей. — Ты закопаешь себя в долгах на десять лет.
— Лучше долги, чем кабала, — ответила Ирина. — Я не хочу жить с ощущением, что я ворвала чужое добро. Я хочу знать, что все, что у меня есть, заработано мной.
— Ты гордая, — сказал Алексей с какой-то странной ноткой. То ли восхищения, то ли сожаления.
— Я свободная, — поправила Ирина. — Это дороже.
— Мы увидимся? — спросил он.
— В суде, — сказала она. — До свидания, Леша.
Она положила трубку. Разговор был окончен. Точка поставлена.
Ирина взяла повестку, положила ее в ящик стола. Рядом с паспортом.
Потом она подошла к окну. Внизу, у подъезда, стояла машина. Из нее выходила Ольга Васильевна. Она шла медленно, опираясь на трость, которой раньше не пользовалась. Театр одного актера. Она шла к подъезду, чтобы, наверное, снова позвонить в дверь, которой больше не существовало для нее.
Ирина смотрела на нее сверху. Маленькая, сухая женщина, которая всю жизнь посвятила борьбе за своего сына. И проиграла. Потому что сына нельзя удержать силой. Его можно только отпустить.
Ольга Васильевна подняла голову. Она посмотрела на окно Ирины. Расстояние было слишком большим, чтобы разглядеть глаза, но Ирина почувствовала этот взгляд. Тяжелый, ненавидящий.
Ирина не отдернула штору. Она стояла и смотрела в ответ.
— Прощайте, Ольга Васильевна, — прошептала она.
Свекровь постояла немного, поняла, что никто не откроет, и повернула обратно к машине. Она шла медленно, будто каждый шаг давался ей с трудом. Но Ирина знала, что это игра. Завтра она будет бегать по инстанциям, звонить юристам, искать лазейки. Она не сдастся.
Но Ирина тоже не сдастся.
Вечером пришла Людмила.
— Ну что? — спросила она, увидев лицо подруги.
— Все, — сказала Ирина. — Война.
— Ты готова?
— Я готова, — Ирина улыбнулась. Впервые за эту неделю улыбка была настоящей. — Знаешь, я чувствую себя так, будто мне удалили опухоль. Больно, кровь идет, но зато я живая.
— Выпьем? — предложила Людмила.
— Выпьем, — согласилась Ирина. — За свободу.
Они чокнулись бокалами с вином. Звон стекла был чистым, высоким.
За окном город жил своей жизнью. Машины шумели, люди спешили домой. Где-то плакали дети, где-то ссорились супруги, где-то мирились. Жизнь была сложной, грязной, несправедливой. Но она была их собственной.
Ирина легла спать рано. Ей снилась квартира. Та, первая, где они жили с Алексеем. Но стены были прозрачными. Сквозь них было видно улицу, небо, звезды. И никто не мог войти внутрь без стука.
Утром она проснулась с ощущением, что начинается новая глава. Старая книга закрыта. Страницы пожелтели, текст стерся. Нужно писать новую. Чернилами, которые не смоются дождем.
Она встала, приняла душ. Вода была горячей, обжигающей. Она смыла с себя усталость, страх, сомнения.
Оделась строго. Костюм, туфли на каблуке. Не для красоты. Для брони.
Вышла из квартиры Людмилы. На улице было солнечно. Асфальт высох. Воздух был свежим, пахло весной, хотя календарь говорил об осени.
Ирина шла на работу. У нее был план. Найти юриста. Подготовить документы. Начать искать новую квартиру. Маленькую, свою. Где ключи будут только у нее.
Телефон пикнул. Сообщение от неизвестного номера.
«Ты пожалеешь. О.В.»
Ирина прочитала. Усмехнулась. Удалила сообщение.
Она не жалела. Она знала цену. И она была готова платить.
В метро было тесно. Люди толкались, читали новости в телефонах. Ирина стояла, держась за поручень. Она смотрела на отражение в стекле двери вагона. Женщина смотрела на нее. Уверенная. Спокойная.
Поезд дернулся и понесся в темноту туннеля. Свет ламп мелькал ритмично, как удары сердца.
Ирина закрыла глаза. Она представляла себе свой будущий дом. Там будет пахнуть кофе, а не валерьянкой. Там будут висеть ее картины, а не ковры свекрови. Там будет тишина, которую никто не нарушит без спроса.
Это стоило того. Стоило судов, долгов, одиночества.
Поезд остановился. Двери открылись. Ирина вышла на перрон. Поток людей подхватил ее и понес вверх, к выходу.
На улице она глубоко вдохнула. Город шумел, гудел, жил. Он был огромным, равнодушным и свободным.
Ирина поправила сумку на плече и шагнула в толпу. Она больше не была невесткой. Не была жертвой. Она была просто Ирина. И этого было достаточно.
Впереди был суд. Впереди были трудности. Но впереди была жизнь. Настоящая. Своя.
Она ускорила шаг. Ей нельзя было опаздывать. У нее было много дел. И первое из них — купить новые замки. Для новой двери. Для новой жизни.
Дождалась