— А Я ТВОЯ ЖЕНА, ДИМА. НЕ БАНКОМАТ. И НЕ ФОНД ПО СПАСЕНИЮ ТВОЕЙ СЕСТРЫ.
Он вздрогнул так, будто она швырнула в него не слова, а тяжёлую чашку. Дмитрий стоял посреди кухни, держа телефон в руке, и смотрел в пол — туда, где между плиткой застряла крошка хлеба. Он всегда так смотрел, когда хотел исчезнуть: вниз, мимо людей, мимо ответственности, в точку, где можно переждать.
— Лена, не начинай… — сказал он глухо. — Ты не знаешь, что у неё там происходит.
— Прекрасно знаю, — отрезала она. — У неё там происходит ровно то же самое, что последние восемь лет. Только суммы растут. И нервы мои заканчиваются.
Она стояла у стола, не снимая пальто. Сапоги оставили на полу мокрые следы — декабрь притащил с улицы слякоть, сырость и усталость. Вся квартира пахла курицей и чем-то подгоревшим — может, соусом, а может, их терпением.
— Это моя сестра, — упрямо повторил он, как будто это было универсальным оправданием, снимающим все вопросы.
Елена усмехнулась. Улыбка вышла сухой, почти медицинской.
— Знаешь, что самое обидное? — сказала она спокойно. — Не деньги. Не то, что ты опять готов вытащить из нашей жизни кусок и отдать его человеку, который даже «спасибо» не считает нужным говорить. Самое обидное — что ты каждый раз делаешь вид, будто это не влияет на нас.
Он наконец поднял глаза.
— Влияет, — тихо сказал он. — Конечно, влияет.
— Тогда почему каждый раз одно и то же? — она подошла ближе. — Почему каждый её звонок для тебя важнее любого нашего разговора?
Он провёл рукой по лицу. Щетина кололась, глаза были красные — не от слёз, от постоянного недосыпа и внутреннего напряжения. Он в последнее время вообще жил как человек, который всё время ждёт беды. И беда, как назло, всегда звонила с одного и того же номера.
— Она попросила помочь, — сказал он. — Всего на время.
— «Всего на время» — это её любимое выражение, — Елена сняла пальто и повесила его на спинку стула. — Как «я быстро», «я потом отдам», «мне больше не к кому». Слушай, ты сам-то в это веришь?
Он молчал. Молчание было его слабым местом. В нём всегда было согласие, просто без подписи.
Телефон снова завибрировал. Коротко, настойчиво. Как зубная боль.
Елена даже не посмотрела на экран.
— Настя, — сказала она. — Даже имя уже звучит как диагноз.
— Не надо так, — попросил он.
— А как надо? — она устало опустилась на стул. — С пониманием? С сочувствием? Я восемь лет с пониманием, Дима. У меня уже профессиональная деформация.
Он сел напротив. Между ними стояла тарелка с недоеденной курицей — холодной, потерявшей всякий смысл.
— У неё дети, — сказал он, почти шёпотом.
Елена закрыла глаза. Считала до пяти. Не помогло.
— Дети — не индульгенция, — сказала она. — Это ответственность. И она у неё, извини, давно переложена на тебя. Ты не замечал?
Он заметил. Конечно, заметил. Просто каждый раз надеялся, что вот этот раз — последний. Что сейчас она правда соберётся, найдёт работу, перестанет жить в режиме вечного пожара. Он любил эту надежду — она позволяла ему чувствовать себя хорошим.
— Сколько? — спросила Елена.
— Сорок, — ответил он и сразу добавил: — Она обещала вернуть.
Елена рассмеялась. Коротко и резко.
— Обещала, — повторила она. — Тогда всё в порядке. Можно открывать шампанское.
Он поморщился.
— Ты злая сегодня.
— Я устала, — поправила она. — Это разные вещи.
Они замолчали. За окном кто-то запускал петарду — глухой хлопок прокатился по двору. Соседский балкон мигал дешёвой гирляндой. Город готовился к празднику, делая вид, что впереди что-то новое, а не продолжение старого.
— Я не могу ей отказать, — наконец сказал он. — Просто не могу.
Елена посмотрела на него внимательно, будто впервые.
— Тогда скажи честно, — медленно произнесла она. — Ты выбираешь её. Не потому что обязан. А потому что тебе так проще. Быть спасателем, чем мужем. Там ты герой, а здесь — надо договариваться.
Он открыл рот, чтобы возразить, но телефон снова завибрировал. Теперь уже дольше, настойчивее. Экран загорелся.
Настя.
Дмитрий смотрел на имя, как на приговор. Потом — на Елену. В её взгляде не было ни угрозы, ни истерики. Только усталое ожидание.
— Ответь, — сказала она. — Всё равно ведь ответишь. Только давай честно. Без спектакля.
Он нажал на кнопку.
— Да, Настя…
Елена встала и подошла к окну. Снег падал неровно, мокро, без всякой праздничной красоты. Она смотрела на тёмный двор и вдруг ясно поняла: сейчас решается не вопрос денег. Сейчас решается, есть ли у этой семьи вообще будущее.
За её спиной Дмитрий говорил в трубку — сначала тихо, потом всё напряжённее. Слова «не могу», «хватит», «у меня семья» резали воздух непривычно остро. Елена обернулась.
В этот момент в дверь ударили.
Раз. Глухо. Требовательно.
Они переглянулись.
— Ты кого-то ждёшь? — спросила она.
Он медленно покачал головой.
Удар повторился. Уже без сомнений.
— Дима, открывай! — донёсся знакомый голос из подъезда.
Елена выдохнула.
— Вот теперь, — сказала она тихо, — начинается по-настоящему.
Дверь дрогнула ещё раз — сильнее, с надрывом, будто Настя вкладывала в удар не руку, а все накопленные за жизнь обиды.
— Дима, я знаю, что ты дома! — крикнула она. — Не делай вид, что вас нет!
Елена стояла у окна и вдруг поймала себя на странной, почти постыдной мысли: ей хочется, чтобы он не открыл. Не из принципа. Просто чтобы проверить — способен ли он выдержать чужое давление, не перекладывая его на неё.
Дмитрий медлил. Это длилось секунды три, не больше, но за эти секунды в Елене прокрутилась вся их жизнь — от первой съёмной квартиры с тараканами и протекающим краном до сегодняшнего вечера, когда всё снова свелось к одному и тому же выбору.
— Не открывай, — сказала она негромко, но очень отчётливо. — Если откроешь, дальше будет хуже.
— Это моя сестра… — начал он автоматически.
— Это взрослый человек, — перебила она. — И если ты сейчас откроешь, ты снова покажешь ей, что можно вламываться в твою жизнь ногами. И в нашу — тоже.
Очередной удар. Уже по-настоящему злой.
— Я не уйду! — завизжала Настя. — Вы что, совсем охренели?!
Слово повисло в воздухе. Дмитрий дёрнулся, как от пощёчины.
— Я открою, — сказал он глухо. — Просто чтобы она ушла.
Елена кивнула. В этом было что-то окончательное.
— Открывай, — сказала она. — Только помни: всё, что будет дальше, — это уже твой выбор. Не мой.
Он повернул замок.
Настя ввалилась в квартиру так, будто имела на это полное право. Пуховик расстёгнут, волосы растрёпаны, глаза блестят — не то от холода, не то от заранее заготовленных слёз. От неё тянуло сигаретами и уличной сыростью.
— Ну наконец-то, — сказала она и сразу посмотрела на Елену. — Ты довольна?
— Пока нет, — спокойно ответила Елена. — Но ты стараешься.
— Это ты всё устроила! — выкрикнула Настя. — Ты его против меня настроила! Ты вообще кто такая, чтобы лезть между братом и сестрой?!
— Я его жена, — сказала Елена. — И я здесь живу. Этого достаточно.
Настя фыркнула.
— Жена… Сегодня жена, завтра — кто? А я ему навсегда!
— Настя, хватит, — Дмитрий встал между ними. — Ты не должна была приходить.
— А что мне оставалось?! — она всплеснула руками. — Ты трубку бросил! Деньги нужны сейчас! Ты понимаешь, что у меня дети?!
— Я понимаю, — устало сказал он. — Но я не могу больше решать твои проблемы.
Она замерла. На секунду в её лице мелькнуло что-то настоящее — не злость, не истерика, а растерянность. Потом маска вернулась на место.
— Это она тебя заставила, да? — Настя ткнула пальцем в сторону Елены. — Ты всегда был тряпкой, но не до такой же степени!
Елена почувствовала, как внутри поднимается холодная, тяжёлая злость. Та самая, которая не кричит, а режет.
— Слушай меня внимательно, — сказала она, делая шаг вперёд. — Ты пришла в мой дом. Ты орёшь, требуешь деньги, которыми не распоряжаешься. И при этом ещё обвиняешь меня в том, что кто-то наконец сказал тебе «нет». Тебе не кажется, что проблема не во мне?
— Да пошла ты! — взвизгнула Настя. — Ты просто боишься, что он всё отдаст мне!
— Нет, — спокойно ответила Елена. — Я боюсь, что он однажды останется ни с чем. С пустыми руками и с чувством вины, которое ты ему годами вдалбливаешь.
Дмитрий закрыл глаза.
— Настя, — сказал он тихо. — Уходи.
— Что?! — она рассмеялась. — Ты меня выгоняешь?
— Я прошу тебя уйти, — повторил он. — Сегодня. Сейчас.
Она смотрела на него долго, внимательно, будто пыталась найти в нём знакомого мальчика, который всегда сдавался. Не нашла.
— Запомни этот момент, — прошипела она. — Когда вам будет плохо — не звони. Когда тебе понадобится помощь — не приходи ко мне.
— Ты никогда не помогала, — вдруг сказал он. — Ты только брала.
Слова упали между ними тяжело, без пафоса. Как диагноз.
Настя побледнела.
— Значит, вот как… — сказала она медленно. — Ну хорошо. Живите. Только не думай, что это тебе сойдёт с рук.
Она развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла.
В квартире стало тихо. Не уютно — именно тихо. Как после грозы, когда ещё пахнет озоном и страхом.
Дмитрий прислонился к стене и сполз на стул.
— Я всё сделал неправильно, да? — спросил он, не поднимая головы.
Елена посмотрела на него долго. Внутри было пусто и тяжело одновременно.
— Ты много лет делал неправильно, — сказала она. — Сегодня ты просто это заметил.
— Она моя сестра…
— А я твоя семья, — тихо ответила она. — И если ты этого не поймёшь сейчас, дальше будет поздно.
Он поднял глаза. В них было что-то детское, почти беспомощное.
— Я не хочу тебя потерять.
Елена вздохнула.
— Тогда давай договоримся об одном, — сказала она. — Больше никакого вранья. Ни «я потом верну», ни «это последний раз». Мы либо живём честно, либо не живём вместе.
Он кивнул. Медленно, тяжело.
— Хорошо.
За окном снова хлопнула петарда. Город репетировал праздник, делая вид, что всё можно начать сначала.
Елена подошла к столу, убрала холодную еду в холодильник, поставила чайник.
— Пойдём спать, — сказала она. — Завтра будет обычный день. И в нём, Дима, нам придётся жить с тем, что сегодня произошло.
Он встал и пошёл за ней, как человек, который только что понял: спасать нужно не всех подряд, а тех, с кем ты делишь утро.
На кухне загорелся мягкий свет. Тихо закипал чайник.
И именно в этой будничной тишине стало ясно — их настоящая проверка только начинается.
Бессовестная дочь