— Ты вообще понимаешь, что это за цирк был вчера? — Катя не снимала пальто, стояла посреди кухни и смотрела на Валеру так, будто решала, кидать ли в него кружкой или всё-таки оставить посуду целой.
— Опять начинаешь… — он даже не повернулся от холодильника. Достал контейнер с салатом, понюхал, поморщился. — Нормально всё прошло.
— Нормально? — она коротко хмыкнула. — В какой вселенной «нормально» — это когда твоя мать объявляет на весь зал, что банкет на восемьдесят с лишним человек оплатили мы? Не предупредив. Не обсудив. Просто поставила перед фактом, как будто я — банкомат с ногами.
Он закрыл холодильник. Медленно. С таким видом, будто именно он жертва в этом спектакле.
— Это был её день.
— Прекрасно. Тогда пусть в следующий раз её день оплачивает её банковская карта. Или её благодарная аудитория.
Валера устало провёл рукой по лицу. Он делал это каждый раз, когда разговор касался матери. Жест человека, который хочет, чтобы всё само рассосалось. Как насморк. Или жена.
— Катя, ты всё воспринимаешь слишком остро.
— Я воспринимаю ровно настолько, насколько это бьёт по нашему счёту. Сто пятьдесят тысяч, Валера. Сто. Пятьдесят. Ты мне хоть раз за последние полгода цветы без повода покупал? Нет. А банкет — пожалуйста.
Он молчал. И это молчание было громче любых слов. В этом молчании жила вся их семейная арифметика: мама — на первом месте, жена — где-то внизу списка, рядом с коммуналкой.
Юбилей проходил в каком-то пафосном зале на окраине города. Снаружи — вывеска с облупившейся позолотой, внутри — люстры, которые старались выглядеть как в Эрмитаже, но получалось скорее как в ДК после ремонта.
Маргарита Аркадьевна сияла. В синем платье, которое явно выбирала не один месяц. Она ходила между столами, как хозяйка бала, раздавая поцелуи, советы и намёки.
— Катюша, улыбайся, — прошептала она, проходя мимо. — У тебя лицо такое, будто ты на похоронах. Люди подумают, что ты несчастлива.
«А что, есть варианты?» — подумала Катя, но вслух сказала:
— Всё прекрасно, Маргарита Аркадьевна.
— Вот и умница. Я всегда говорила Валерочке: жена должна поддерживать атмосферу.
Поддерживать атмосферу. Интересно, а кто поддержит её, когда атмосфера превращается в удушливый газ?
Ведущий — парень в костюме, который явно пережил лучшие времена, — громко объявил:
— А теперь слово для самых близких!
И тут Маргарита Аркадьевна взяла микрофон.
— Дорогие мои! — голос дрожал от переигранной сентиментальности. — Я хочу поблагодарить моего сына и его жену. Они сделали мне главный подарок — оплатили этот вечер!
Тишина. Потом аплодисменты. Громкие. Одобрительные.
Катя почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. Не разбилось — именно щёлкнуло. Как выключатель.
Она повернулась к Валере:
— Это шутка?
— Ну… мама хотела сюрприз, — он избегал её взгляда. — Я не хотел тебя расстраивать заранее.
— Поэтому решил расстроить потом? Логично.
— Не устраивай сцену.
— Сцену? — она тихо рассмеялась. — Сцену устроили без меня.
Маргарита Аркадьевна подошла, сияя:
— Ну что вы тут шепчетесь? Валерочка, горжусь тобой. Настоящий мужчина. Не жалеет денег для матери.
Катя посмотрела на неё внимательно. Вблизи было видно каждую морщину, каждую складку. И за всем этим — железная уверенность, что она всегда права.
— А вы не подумали, что у нас могут быть свои планы на эти деньги? — спокойно спросила Катя.
— Какие планы могут быть важнее семьи? — мягко, но с нажимом ответила свекровь. — Деньги приходят и уходят. А уважение остаётся.
«Уважение», — мысленно повторила Катя. Интересно, а её кто-нибудь уважает в этой конструкции?
После юбилея всё стало только хуже.
Маргарита Аркадьевна объявила, что у неё «ремонт» и она временно поживёт у них. «Пара недель», как она выразилась.
Пара недель растянулась, как дешёвая жвачка. Сначала чемодан. Потом коробки. Потом кастрюли. Потом советы.
— Катя, ты так суп варишь? — в голосе удивление, как будто Катя призналась, что стирает бельё в луже.
— Так.
— Странно. Я по-другому.
— Замечательно.
— И вообще, Валере жирное нельзя. У него желудок слабый.
— У него тридцать пять лет, Маргарита Аркадьевна. Он может сам сказать, что ему можно.
— Он воспитанный. Не станет перечить жене.
Катя поймала себя на том, что каждое утро просыпается с напряжённой челюстью. Будто всю ночь держала зубами канат.
Валера вёл себя как мебель. Присутствует, но функции — декоративные.
— Ты видишь, что происходит? — спросила она однажды вечером, когда свекровь уже легла спать.
— Ты преувеличиваешь.
— Она перекладывает мои вещи. Комментирует, как я одеваюсь. Считает, во сколько я прихожу с работы.
— Она просто переживает.
— За что? За то, что я существую?
Он устало вздохнул:
— Катя, ты всё время в конфликте. Попробуй быть мягче.
— Мягче? — она посмотрела на него так, будто впервые видит. — Я не диван, Валера. Я человек.
Самый неприятный разговор случился за ужином.
— Вам пора подумать о детях, — сказала Маргарита Аркадьевна, аккуратно отрезая кусок курицы. — Время идёт.
Катя отложила вилку.
— Мы подумаем, когда сочтём нужным.
— В твоём возрасте я уже родила Валеру, — продолжила свекровь. — И не рассуждала. Женщина без ребёнка… ну, сама понимаешь.
— Нет, не понимаю, — спокойно ответила Катя.
— Это неполноценно. Семья должна продолжаться.
— Семья должна быть здоровой, — сказала Катя. — А не показательной.
— Ты эгоистка, — мягко констатировала Маргарита Аркадьевна. — Думаешь только о себе.
— А кто думает обо мне? — вырвалось у Кати.
Валера молчал. Как всегда.
И в этот момент Катя вдруг поняла простую вещь: она одна. В браке. В квартире. За столом.
Ночью она лежала и смотрела в потолок. Рядом сопел Валера. Из соседней комнаты доносился кашель свекрови.
Три человека. Ни одной команды.
Она взяла телефон и открыла заметки.
«День 92. Я больше не чувствую себя дома. Я чувствую себя лишней деталью в чужой конструкции. И самое страшное — Валеру это устраивает».
Писать было легче, чем говорить.
Через неделю случилось то, что окончательно расставило всё по местам.
Катя вернулась с работы раньше обычного. В прихожей стояли чужие туфли. В гостиной — тётя Люся и ещё какая-то родственница.
— Ой, Катюша! — радостно воскликнула Маргарита Аркадьевна. — Мы тут обсуждаем, как вам лучше планировать беременность.
Катя медленно сняла пальто.
— Простите?
— Ну ты же не против, если мы поможем советом? — вмешалась тётя Люся. — Сейчас столько обследований…
— Это не ваше дело, — тихо сказала Катя.
В комнате повисла пауза.
— Как ты разговариваешь со старшими? — холодно спросила Маргарита Аркадьевна.
Катя посмотрела на Валеру. Он сидел на диване и делал вид, что изучает телефон.
И вот тогда она поняла: дальше — либо она, либо это всё.
— Валера, — сказала она ровно. — Нам надо поговорить. Сейчас.
Он нехотя поднялся. Они вышли на кухню.
— Ты слышишь, что происходит? — спросила она.
— Мама просто хочет помочь.
— Мне не нужна помощь, которая выглядит как допрос.
— Ты опять всё усложняешь.
— Нет, — тихо сказала Катя. — Я наконец упрощаю.
Он не понял. И, кажется, не хотел понимать.
В тот вечер она впервые серьёзно подумала о том, что можно жить иначе. Без постоянного ощущения, что ты сдаёшь экзамен, который никогда не закончится.
Она ещё не знала, как именно это произойдёт. Не знала, хватит ли смелости. Но внутри уже что-то сдвинулось.
И когда ночью Маргарита Аркадьевна в очередной раз постучала в их дверь с вопросом, «не слишком ли громко работает телевизор», Катя вдруг поймала себя на странном спокойствии.
Как перед прыжком.
Она посмотрела на Валеру — и поняла, что если прыгать, то одной.
Катя не стала устраивать сцен. Не стала хлопать дверями, бить посуду и кричать о несправедливости мира. Самое страшное решение в её жизни оказалось удивительно тихим.
Утром она встала раньше всех. На кухне пахло вчерашней едой и чужим присутствием. Чашки стояли не на своих местах — Маргарита Аркадьевна любила «наводить порядок», который больше напоминал захват территории.
Катя сварила себе кофе. Горький. Настоящий. Без комментариев о крепости, жирности молока и «вреде для женских гормонов».
Села за стол. Открыла ноутбук. И начала смотреть объявления о съёме квартир.
— Ты чего так рано? — раздался за спиной голос свекрови.
Катя даже не вздрогнула.
— Работа.
— В выходной? Вот поэтому у вас и детей нет. Всё карьера, карьера… Женщина должна в дом вкладываться.
Катя медленно повернулась.
— Я и вкладываюсь. В свой.
— В свой? — переспросила Маргарита Аркадьевна. — Ты вообще понимаешь, что твой дом — это там, где муж?
— Дом — это там, где тебя не пытаются перевоспитать каждое утро.
Свекровь прищурилась. В этом взгляде было всё: раздражение, тревога и страх потерять контроль.
— Ты настраиваешь Валеру против меня.
— Нет, — спокойно ответила Катя. — Это вы настраиваете его против меня. Просто он делает вид, что ничего не происходит.
В этот момент на кухне появился Валера. Волосы растрёпаны, лицо сонное.
— Что опять?
Катя посмотрела на него долго. Так, как смотрят на человека, которого когда-то любили, а теперь не узнают.
— Валера, — сказала она тихо, — я съезжаю.
Пауза.
— В смысле? — он даже проснулся.
— В прямом. Я сняла квартиру. Сегодня посмотрю. Если всё нормально — через пару дней перееду.
Маргарита Аркадьевна театрально схватилась за стул.
— Ты разрушаешь семью!
Катя усмехнулась.
— Семью? Это когда трое взрослых людей живут в одной квартире, но двое принимают решения, а третий оплачивает? Интересная модель.
— Ты просто истеришь, — сказал Валера. — Надо остыть.
— Я остыла, Валера. Давно. Просто ты не заметил.
Квартиру она нашла в пригороде. Маленькая однушка в панельном доме, шестой этаж, лифт с характером — то работает, то «подумал и не поеду».
Хозяйка — женщина лет сорока, усталая, но без лишних вопросов.
— Муж? — спросила она, подписывая договор.
— Есть, — ответила Катя. — Но временно в режиме паузы.
— Главное, чтобы без скандалов. Мне соседи важнее.
— Скандалы я оставила по другому адресу.
Когда Катя вернулась домой за вещами, атмосфера была как перед грозой.
Валера сидел на кухне.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Из-за мамы?
— Не только. Из-за тебя.
Он поднял глаза.
— Я что сделал?
Вот это «я что сделал» стало последней каплей.
— Ты ничего не сделал, Валера. В этом и проблема. Ты не защитил меня. Ни разу. Ни на юбилее, ни когда обсуждали мою «неполноценность», ни когда в нашу спальню заходили без стука. Ты просто стоял и ждал, когда я сама справлюсь.
— Я между двух огней.
— Нет. Ты всегда выбирал один. Просто делал вид, что горишь за всех.
Он сжал губы.
— Ты драматизируешь.
— А ты упрощаешь. До удобства.
Маргарита Аркадьевна стояла в дверях, как надзиратель.
— Я знала, что ты нестабильная, — сказала она холодно. — С самого начала чувствовала.
Катя посмотрела на неё почти с сочувствием.
— Вы чувствовали, что я не буду вам подчиняться. И это вас бесило.
— Я хотела вам добра!
— Нет. Вы хотели контроля.
Слова повисли в воздухе.
Катя взяла чемодан. Тот самый, с которым когда-то приехала к Валере — полный планов, надежд и глупой веры, что любовь способна заменить уважение.
— Если выйдешь за эту дверь, — сказал Валера тихо, — назад пути не будет.
Катя остановилась.
— А он был? Назад — это куда? В жизнь, где я всегда виновата?
Он не ответил.
Она вышла.
Дверь закрылась без хлопка. Просто щёлкнул замок.
Первые дни в новой квартире были странными. Тишина не давила — она звенела. Никто не комментировал, во сколько она пришла. Никто не спрашивал, почему она купила «не тот» хлеб.
Катя сидела на полу среди коробок и чувствовала… пустоту.
Свобода — это не фейерверк. Это сначала ломка. Потому что ты привык жить в напряжении, а тут его нет. И мозг не знает, куда девать тревогу.
Валера звонил. Писал.
«Давай поговорим».
«Мама переживает».
«Ты всё разрушила».
Последнее сообщение она перечитала несколько раз.
«Ты всё разрушила».
Интересно. Когда рушится дом, виноват тот, кто выходит, или тот, кто годами выбивает из него стены?
Она не отвечала.
Через неделю пришло сообщение от Маргариты Аркадьевны.
«Ты думаешь, что победила? Женщина без семьи никому не нужна».
Катя улыбнулась. Горько, но уже спокойно.
«Лучше быть никому не нужной, чем всем удобной», — написала она в ответ. И заблокировала номер.
Работа спасала. Бумаги, отчёты, клиенты. В юридической фирме никто не спрашивал о её репродуктивных планах.
Однажды начальник задержал её после совещания.
— Екатерина, вы хорошо справляетесь. Есть проект, сложный. Потянете?
Раньше она бы испугалась. Подумала: «А вдруг не смогу».
Сейчас она просто кивнула.
— Потяну.
Потому что если она смогла выйти из брака, где её медленно стирали, то проект — это вообще ерунда.
Валера приехал без предупреждения.
Поздний вечер. Звонок в дверь.
Катя открыла. Он стоял с букетом цветов. Неловкий, растерянный.
— Можно?
— Зачем?
— Поговорить.
Она впустила его. Не из слабости. Из любопытства.
Он сел на стул, огляделся.
— Скромно.
— Зато моё.
Он помолчал.
— Мама уехала.
— Куда?
— К себе. Ремонт закончился.
Катя хмыкнула.
— Как удобно.
— Катя… Я понял, что был неправ.
— Правда? В какой именно части?
— Во многом. Я привык, что мама всегда рядом. Она… она давила, да. Но я не хотел конфликтов.
— И поэтому позволял конфликтовать со мной.
Он опустил глаза.
— Я боюсь её потерять.
— А меня не боялся?
Тишина.
— Я думал, ты никуда не денешься.
Вот оно. Честно. Без красивых слов.
Катя кивнула.
— Вот в этом и вся проблема, Валера. Ты был уверен, что я выдержу всё. А я не обязана.
Он встал.
— Есть шанс всё вернуть?
Она долго смотрела на него. В этом взгляде не было злости. Только усталость.
— Вернуть — нет. Построить заново — теоретически можно. Но без твоей мамы в нашей квартире. Без обсуждений моих «недостатков». Без твоего молчания.
— Это сложно.
— Жить так, как было, — тоже сложно. Просто ты привык.
Он молчал. И в этом молчании впервые было что-то другое. Не удобство. А страх.
— Я подумаю, — сказал он.
Катя улыбнулась.
— Подумай. Только на этот раз — сам.
Он ушёл.
Прошёл месяц.
Валера больше не звонил. Ни сообщений. Ни попыток.
Катя сначала ждала. Потом перестала.
Однажды она встретила тётю Люсю в магазине.
— Ой, Катюша! — та заговорщически понизила голос. — Слышала? Валера с матерью теперь вдвоём живут. Она опять к нему перебралась. Говорят, ты его бросила.
Катя спокойно положила в корзину пачку макарон.
— Пусть говорят.
— А ты не жалеешь?
Катя задумалась.
Жалеет ли она о том, что перестала терпеть?
— Нет, — сказала она. — Я жалею только о том, что не сделала этого раньше.
Тётя Люся поджала губы.
— В наше время так не поступали.
— В ваше время много чего терпели. Я — не обязана.
Она вышла из магазина и вдруг поняла: ей легко дышится.
Не потому, что всё идеально. А потому, что теперь её жизнь — это её выбор.
Вечером она сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно на огни города.
Телефон молчал.
И в этом молчании не было одиночества. Было пространство.
Она не стала жертвой. Не стала героиней.
Она просто перестала быть удобной.
И именно с этого момента началась её настоящая жизнь.
Сына в нашу семью забрать хочешь