— Ты совсем обалдел, Ваня? Ты серьёзно решил отжать мою квартиру, пока я тебе чай завариваю?
На кухне звенел чайник, а Екатерина смотрела на мужа так, будто впервые увидела его без маски «хорошего мальчика». Московский март тлел за окном — серый, вязкий, как плохо сваренный кисель. Иван стоял у стола с телефоном в руке, растерянный, как школьник, пойманный с чужой тетрадкой.
— Катя, ну что ты начинаешь… Это просто разговор был. Я ничего не решал.
— Разговор? — она усмехнулась. — Разговор — это когда ты спрашиваешь: Катя, а как ты смотришь на будущее? А не когда твой дядя ходит по агентствам и представляется владельцем моей квартиры.
Из комнаты грохнуло — кто-то опять задел пакет с картошкой. Или судьбу.
Дверь хлопнула без звонка.
— Катя! Ты дома? — влетела Анастасия, сестра Ивана, с лицом женщины, у которой всегда «временные трудности», но постоянные аппетиты. — Мне буквально на минутку!
— У тебя вся жизнь — буквально на минутку, — сухо сказала Екатерина. — Только длится уже лет пятнадцать.
Анастасия скинула куртку на диван, открыла холодильник.
— О, пирожки! Катя, ну ты умничка. А у нас вообще никто не готовит. Работа-работа…
— Да, вижу. Особенно по чужим квартирам работаешь.
Иван закашлялся.
— Катя…
— Нет, Ваня, давай без «Катя». Давай честно. Это нормально? Твоя семья ходит смотреть мою квартиру. Арендаторам намекают, что скоро будет новый хозяин. Ты молчишь. Я узнаю последней.
Анастасия фыркнула:
— Господи, ну что ты раздуваешь? Мы же семья. Хотели просто обсудить варианты. У меня двое детей, между прочим. Нам тесно.
— А мне, Настя, не тесно? — Екатерина медленно подошла к ней. — У меня в собственной квартире проходной двор. У меня в браке — коммуналка. У меня в голове — вечный ремонт.
— Ты же живёшь в его квартире, — бросила Настя.
— После бабушки. Которую ты, кстати, «в шутку» грозилась в дом престарелых сдать, если не перепишет на тебя дачу.
Иван побледнел.
— Катя, это старые истории.
— Нет, Ваня. Это система. И я в этой системе — бесплатный ресурс.
Тишина повисла густая, как суп без соли.
— Я съезжаю, — сказала она спокойно. — Сегодня.
— Катя, не надо театра, — попыталась смягчиться Настя. — Поругались и всё.
— У меня нет лишнего пространства — ни в квартире, ни в жизни. И если ты не умеешь просить, а умеешь только брать — ищи другой адрес.
Она сняла фартук и положила на стол. Жест простой, как подпись под приговором.
— Если бы ты хоть раз сказал: Катя, ты права, — тихо добавила она, глядя на Ивана.
Он молчал.
И этим молчанием подписал всё.
Квартира на Новоясеневской встретила её чистотой и тишиной. Пусто, правильно, почти стерильно. Как операционная — сейчас будут резать старую жизнь.
Она переехала быстро. Арендаторы — интеллигентная пара из IT — съехали без скандала. Только мужчина спросил:
— У вас всё в порядке?
— Более чем, — ответила она. — Я просто возвращаю своё.
Телефон вибрировал настойчиво. Александр Куликов. Бывший. Тот самый, с кем когда-то всё начиналось, а потом красиво развалилось — без истерик, но с осадком.
— Ну здравствуй, Кать. Слышал, ты освободила территорию.
— У тебя везде информаторы?
— У меня просто длинные уши и короткая память на обиды.
Она усмехнулась.
— Говори, зачем звонишь.
— Твой Иван уже консультировался. Хочет признать часть квартиры совместно нажитым имуществом. Мол, доход от аренды шёл в семью.
— Доход шёл на его кредиты и на продукты для его сестры, — холодно сказала Катя. — Он туда приезжал один раз — посмотреть, где розетка.
— Поэтому и звоню. У тебя две недели, чтобы всё грамотно оформить. Иначе начнут рвать по кускам.
Она села на подоконник.
— Я не хочу войны.
— Ты уже в ней. Просто раньше стреляли в тебя словами.
Через день на пороге появился Дмитрий — дядя с дипломатиком и выражением лица «я сейчас всё решу».
— Екатерина, буквально на пару слов.
— У вас, Дмитрий, это семейное — буквально.
Он протянул договор.
— Мы покупаем у вас квартиру. Быстро. По-родственному.
Она прочитала сумму — на двадцать процентов ниже рынка.
— Вы серьёзно? За такие деньги я вам могу только половик продать.
— Не надо эмоций. Вы ведь жили с Иваном. Всё должно быть честно.
— Честно? Тогда честно скажите — вы хотите отжать моё имущество под предлогом родства.
— Тогда будут суды.
— Тогда будут суды, — кивнула она. — И записи с камер, где вы пугаете арендаторов.
Он изменился в лице.
— Вы агрессивная женщина.
— Нет. Я просто перестала быть удобной.
Суд в Тушинском районе напоминал плохо сыгранный спектакль. Иван с мамой. Людмила Андреевна — как председатель колхоза, защищающая урожай.
— Екатерина Геннадьевна, — сказала судья, — ваш бывший супруг считает, что участвовал в улучшении имущества.
— Он участвовал морально, — ответила Катя. — Морально лежал на диване и морально ел пирожки.
В зале кто-то тихо хмыкнул.
Саша — теперь её адвокат — встал:
— Квартира куплена до брака. Деньги личные. Доходы — на личный счёт. Истец не принимал участия ни финансово, ни физически.
— Это несправедливо! — вспыхнула свекровь. — Мы семья!
— Семья — это когда защищают, — спокойно сказала Катя. — А не когда идут в суд.
Видео с камеры, где Дмитрий «по-человечески» выселяет арендаторов, поставило жирную точку.
Иск отклонили.
В коридоре Иван попытался схватить её за руку.
— Катя, мы могли договориться.
— Могли. Три года назад. Когда ты впервые сказал бы: Катя, хватит. Но ты всегда выбирал тишину.
Людмила Андреевна прошипела:
— Одна останешься!
Катя посмотрела на неё спокойно.
— Лучше одной в своей квартире, чем в толпе в чужой жизни.
Через неделю на кухне кипел кофе. Майский воздух влетал в окно. Тишина была плотной, но не давящей.
Звонок.
Саша с пакетом и шампанским.
— Праздновать победу.
— Заходи. Но без самодеятельности. Это моя территория.
— Я на чужое больше не претендую, — усмехнулся он. — Только если пригласят.
Она вдруг поняла: всё закончилось. Не жизнь — иллюзия.
Старый брак рассыпался, как дешёвая штукатурка. Осталась она. Живая, злая, честная.
— Знаешь, Саш, — сказала она, ставя бокалы, — я теперь никого не пущу без стука.
Он поднял бокал.
— Ты серьёзно думаешь, что после всего этого я просто вернусь и буду жить, как будто ничего не было?
Катя стояла посреди кухни, босиком, с кружкой остывшего кофе в руке. Саша сидел напротив, уже без пиджака, в простой рубашке, как обычный мужчина, а не стратег с планом на чужую катастрофу.
— Я ничего не думаю за тебя, — спокойно ответил он. — Я просто вижу, что ты опять стоишь на краю. И вопрос не в том, вернёшься ты к Ивану или нет. Вопрос — ты опять выберешь быть удобной или наконец выберешь себя?
— Не начинай психолога, — скривилась она. — У меня и так ощущение, что я в шоу «Разведёнка года».
— Ты не разведёнка. Ты человек, который перестал быть бесплатным приложением к чужой семье.
Она посмотрела на него внимательно. В Саше всегда была эта раздражающая трезвость. Когда-то именно она её и бесила — слишком ясно видел, слишком точно формулировал.
— Ты что хочешь? — спросила она прямо. — Вернуться? Отыграть назад? Или просто быть рядом, пока я разгребаю последствия?
— Я хочу быть рядом, если ты меня не используешь как бронежилет. Я не юрист по вызову и не эмоциональный МЧС.
— А если я скажу, что не знаю, чего хочу?
— Тогда мы честно не знаем оба.
Тишина не была неловкой. Она была взрослой.
И именно в эту взрослую тишину врезался звонок телефона.
Иван.
Катя посмотрела на экран, словно на старую фотографию — вроде знакомое лицо, а внутри уже пусто.
— Возьми, — сказал Саша.
— Ты мазохист?
— Нет. Просто пусть всё будет до конца.
Она нажала «ответ».
— Что?
— Катя… — голос Ивана был непривычно твёрдым. — Нам надо поговорить.
— Суд был. Поговорили.
— Не о квартире. О другом.
— О чём ещё можно говорить, Ваня? О погоде? Или о том, как твоя мама желала мне сдохнуть в одиночестве?
Пауза.
— Мама перегнула.
— Мама? — Катя усмехнулась. — Ты хоть раз можешь сказать: я перегнул?
— Я… — он запнулся. — Я запутался.
— Нет, Ваня. Ты выбрал. И каждый раз выбирал не меня.
Саша смотрел в окно, но слушал каждое слово.
— Я ухожу от них, — вдруг сказал Иван.
Катя замолчала.
— В смысле?
— От мамы. От Насти. Я снял квартиру. Я понял, что всё зашло слишком далеко.
— Ты понял это после суда? Когда понял, что ничего не получишь?
— Не из-за денег!
— А из-за чего? — голос её стал тихим, опасным. — Из-за любви?
Он тяжело выдохнул.
— Я боюсь остаться один.
— Вот и всё, — спокойно сказала она. — Не меня ты боишься потерять. А одиночество.
Она отключилась.
Саша повернулся к ней.
— И?
— Он снял квартиру. Отделился от семьи.
— Поздравляю его с первым самостоятельным поступком в сорок лет.
Катя усмехнулась, но внутри что-то дрогнуло. Всё-таки семь лет — не пакет с мусором, чтобы вынести и забыть.
— Ты пойдёшь к нему? — спросил Саша.
— Не знаю.
— Тогда не ходи сегодня. Решения, принятые на эмоциях, потом стоят дорого.
Через три дня Иван сам появился у её двери.
Без мамы. Без Насти. Без дипломатиков.
— Можно?
— Говори здесь, — ответила она, не открывая полностью.
Он похудел. Или просто перестал быть удобным сыном — и сразу стал меньше.
— Я правда снял квартиру. Однушку. На Войковской. Маленькая, но моя.
— Поздравляю. Ты наконец-то стал взрослым.
— Я понял, что жил чужой жизнью. Мама всё решала. Настя — требовала. А ты… ты терпела.
— Не обобщай. Я тоже виновата. Я позволяла.
— Я хочу попробовать заново.
Вот оно.
Слова, которые раньше растопили бы её мгновенно.
Теперь — нет.
— Что значит «заново», Ваня? Ты думаешь, я вернусь, и мы будем жить в твоей новой однушке, где ты герой, отделившийся от мамы? И всё забудется?
— Я готов работать над собой.
— Это не курсы английского. Это характер.
Он посмотрел на неё почти жалобно.
— Я люблю тебя.
Она впервые за долгое время не почувствовала ни боли, ни тепла.
— Ты любишь, когда о тебе заботятся. Это не одно и то же.
Он замолчал.
— У тебя кто-то есть? — вдруг спросил он.
Катя не стала врать.
— Есть человек, который хотя бы честен.
Лицо Ивана потемнело.
— Куликов?
— Тебе не всё равно?
— Мне не всё равно.
— Вот когда тебе было не всё равно, ты должен был говорить. Тогда, а не сейчас.
Он опустил голову.
— Я всё испортил, да?
— Мы оба. Но ты — системно.
Он усмехнулся сквозь горечь.
— Ты всегда умела формулировать.
— А ты всегда умел молчать.
Она закрыла дверь мягко, без хлопка.
Вечером Саша молча жарил рыбу на её кухне.
— Он приходил? — спросил, не оборачиваясь.
— Да.
— Просил вернуться?
— Да.
— И?
— Я не хочу возвращаться туда, где меня нужно завоёвывать у его мамы.
Саша кивнул.
— А ко мне ты хочешь возвращаться?
Катя посмотрела на него долго.
— К тебе я не возвращаюсь. С тобой я выбираю.
Он выключил плиту.
— Тогда выбирай без страха. Не из мести Ивану. Не из одиночества. А потому что хочешь.
Она подошла ближе.
— А если я снова ошибусь?
— Ошибёшься. Мы все ошибаемся. Главное — чтобы ошибка была твоя, а не навязанная.
Она вдруг рассмеялась.
— Ты знаешь, что самое смешное? Всю жизнь я боялась остаться одна. А оказалось, страшнее — быть рядом и чувствовать себя лишней.
Он коснулся её руки.
— Тогда не будь лишней. Ни у кого.
За окном начинался дождь. Настоящий, майский, с запахом мокрого асфальта и новой травы.
Телефон снова завибрировал.
Сообщение от неизвестного номера:
«Ты думаешь, всё так просто закончится? Мы ещё посмотрим, кто останется с квартирой».
Катя показала экран Саше.
Он спокойно кивнул.
— Началось.
Она глубоко вдохнула.
— Пусть. Только теперь я не одна. И не удобная.
И впервые за долгое время страх уступил место злости — холодной, расчётливой.
А это уже была совсем другая игра.
Подарил жену