— Адвокат уже готовит бумаги. Квартира моя, сын ваш — алкаш, так что не звоните мне больше, учите воспитывать лучше!

— Ну и где ты шлялся?

Дверь хлопнула так, что с коридорного крючка слетела куртка. Серега даже не обернулся — продолжал стягивать ботинки, давя пяткой задник, потому что лень было развязывать шнурки. Пьяный, что ли? Вроде не пахнет.

— Я тебе задала вопрос.

Лена стояла в проеме кухни, скрестив руки на груди. Халат старенький, ситцевый, на локте дырочка — все руки не доходили зашить. Волосы собраны наспех, одна прядь выбилась и торчит, как антенна. Глаза узкие, злые. Смотрит так, будто сейчас в прыжке горло перегрызет.

— На работе задержался, — буркнул Серега и, наконец справившись с ботинком, побрел по коридору мимо нее, на кухню.

— На работе. Ага. В двенадцать ночи. В субботу.

— Бывает.

— У тебя каждый день теперь бывает.

Он достал из холодильника кастрюлю, понюхал — вчерашний суп, есть можно. Прямо из кастрюли зачерпнул поварешкой и начал хлебать стоя, даже в тарелку не перелил.

— Ты культурой там не балуйся, — Лена зашла следом, села на табурет. — Ешь, конечно, из кастрюли, чего уж там. Домашние традиции.

— Лен, отстань. Устал как собака.

— А я не устала? Я, между прочим, с твоей матерью весь день. С девяти утра. Она приехала с этой своей дачи с тремя сумками и рассказывала мне до самого вечера, какая я плохая хозяйка, потому что у меня рассада хилая и помидоры жидкие. А помидоры, Сережа, у меня вообще не растут, потому что я их не сажала! У нас балкон застекленный, какая там рассада, скажи мне?

Серега жевал, не глядя на жену.

— Она хотела как лучше.

— Она хотела как лучше для себя. Чтобы я сидела и слушала, как она землю удобряет коровяком, и какая у нее соседка сволочь, потому что забор покосился. Сережа, я твою мать вижу чаще, чем тебя. И это уже не смешно.

— Ну приехала и приехала. Не выгонять же.

— А я и не говорю выгонять. Я говорю — где ты? Почему я с ней одна разбираюсь? Почему ты всегда пропадаешь, когда она появляется?

Серега отставил кастрюлю, вытер рот рукой.

— Совпадение.

— Да ну? — Лена вскочила. — Три месяца подряд совпадение? Только мать звонит, говорит «я завтра приеду», а у тебя на завтра внезапно аврал на работе? У тебя работа, Сережа, в магазине запчастей, какие там авралы, ты что мне рассказываешь?

— Лена, не начинай.

— Я не начинаю, я продолжаю! Я уже полгода продолжаю, а ты даже не слышишь!

Она рванула ворот халата, будто тот душил ее, хотя пуговицы были расстегнуты почти до пояса. Села обратно, обхватила себя руками. Помолчала. Потом тихо, уже без крика:

— Ты с ней советуешься про всё. Про ремонт, про деньги, про отпуск. А я узнаю последняя. Она звонит и говорит: «Сережа сказал, вы поедете в Крым, а я вас отвезу на машине, у соседки сын машину даст». И я такая — в Крым? Мы в Крым? Я первый раз слышу.

Серега поморщился.

— Она просто предложила.

— Она не предложила, она уже решила. Как всегда. И ты молчишь. Ты всегда молчишь, когда она решает за нас.

В прихожей зашуршало. Потом шаркающие шаги — тапки по линолеуму. В кухню заглянула Тамара Ивановна. Седая, крашеная хной, в длинной ночной рубашке и с чашкой в руках.

— А я слышу — голоса. Вы чего не спите-то? Полпервого ночи.

— Мам, мы просто разговариваем, — Серега напрягся, Лена это заметила. Как он плечи подобрал, как голос сразу стал тише, покладистее.

— Ругаетесь, я слышу. — Тамара Ивановна прошла к плите, налила себе чай из заварника. — Лена, ты бы поменьше нервничала. Это ребенку вредно.

Лена замерла.

— Какому ребенку?

— Ну, когда будет ребенок, — Тамара Ивановна улыбнулась, показав желтоватые зубы. — Вы же планируете? Или опять тянуть будете? Тебе, Лена, уже тридцать два. Поздно уже тянуть.

— Мам, — Серега предупреждающе.

— Что «мам»? Я правду говорю. Мы с ее матерью говорили, она тоже переживает. Лена, ты не обижайся, я по-хорошему. Вам бы уже задуматься.

Лена медленно встала.

— Вы с моей матерью говорили? О моей беременности?

— Ну да. А что такого? Мы же родственники. Обсуждаем общие дела.

— Какие дела? У меня нет с вами общих дел! У меня вообще с вами ничего общего нет!

— Лена, — Серега шагнул к ней, но она отшатнулась.

— Не подходи. Ты знал? Ты знал, что они там обсуждают, когда я рожать буду?

— Не знал я.

— А что ты вообще знаешь? Ты знаешь только то, что она тебе скажет! Ты как проволока — дергаешься, когда она дергает. А меня просто нет. Меня не существует в этой семье.

Тамара Ивановна поставила чашку, поджала губы.

— Ну вот, опять я виновата. Всегда я крайняя. Я же добра хочу.

— Не надо мне вашего добра! — Лена выбежала из кухни, через минуту хлопнула дверь спальни.

Серега стоял, глядя в пол.

— Сынок, ты бы поел, а то на нервах весь день, — мягко сказала Тамара Ивановна. — Я там котлет привезла, домашних. Разогреть?

— Не надо, мам. Я спать пойду.

— Ну иди. А я еще посижу, чай попью. У вас тут хорошо, тихо. Не то что на даче — там соседи орут каждый вечер.

Серега прошел в спальню. Лена лежала лицом к стене, укрывшись с головой. Он постоял, потом лег на край кровати, на спину, уставился в потолок.

— Лен, — позвал тихо.

Молчание.

— Она уедет скоро. Неделя всего.

Молчание.

— Ну чего ты хочешь, чтобы я сделал? Сказал ей, чтобы не приезжала? Она же мать.

Лена дернулась, но не обернулась.

— Ты даже не понимаешь, — глухо, в подушку. — Ты вообще ничего не понимаешь.

Утро началось с запаха блинов. Тамара Ивановна встала в семь, к девяти напекла гору, накрыла на стол, даже салфетки достала праздничные, с новогодними елками — хотя октябрь на дворе, какие елки.

— Ой, проснулись! — засияла она, когда Лена вышла на кухню. — Садись, завтракать. Я блинов напекла, с творогом, как Сережа любит. И ты ешь, ешь.

Лена села, взяла блин, откусила. Жует, смотрит в окно.

— А Сережа где?

— Вышел, по делам. Сказал, к обеду вернется. А мы с тобой пока дела сделаем.

— Какие дела?

— Ну как какие? Я тут посмотрела — у вас в кладовке бардак. Надо разобрать. И на балконе вещи старые лежат. Я помогу выкинуть. А то живёте как на вокзале.

Лена поперхнулась, прокашлялась.

— Тамара Ивановна, не надо. Мы сами.

— Да что вы сами, вы вечно ничего не делаете. Вон, Сережа говорит, у тебя времени нет, ты с работы поздно приходишь. А я на пенсии, у меня время есть. Помогу.

— Я не хочу, чтобы вы помогали.

Тамара Ивановна замерла с половником в руке. Потом положила его, села напротив.

— Лена, ты на меня злишься за вчерашнее? Зря. Я же не со зла. Просто мы с твоей мамой подумали — вам бы уже детьми заняться. А ты на меня обижаешься.

— Я не обижаюсь. Я просто прошу не лезть в мою жизнь.

— А я и не лезу. Я предлагаю помощь. Кто ж вам еще поможет, если не мы? Сережа у меня мужик хороший, но безалаберный. За ним глаз да глаз. Ты думаешь, легко мне было одной его поднимать? Я на двух работах пахала, чтобы он одет-обут был. А он теперь даже спасибо не скажет.

— Он говорит спасибо.

— Говорит, да. А по делам? Он ко мне приезжает раз в месяц, и то если я позову. А ты вообще не звонишь. Я для вас чужая, что ли?

Лена отодвинула блин.

— Вы не чужая. Вы — свекровь. Это разные вещи.

— Ой, какие мы умные. Свекровь, невестка. Разделили. А то, что мы семья, это не считается?

— А мы семья?

Тамара Ивановна нахмурилась.

— Ты это к чему?

— К тому, что вы с нами не живете, но решаете за нас всё. Куда ехать, когда рожать, что на балконе хранить. Это не семья, это управление из внешнего источника.

— Дура ты, Ленка, — устало сказала Тамара Ивановна. — Я ж для вас стараюсь. А ты в штыки.

Она встала, убрала половник, вытерла руки о фартук.

— Ладно. Пойду на балкон сама посмотрю. А ты сиди, обижайся.

— Не ходите на балкон.

— Почему это?

— Потому что там мои вещи. Мои. Не ваши.

Тамара Ивановна посмотрела на нее долгим взглядом, покачала головой и вышла из кухни. Через минуту Лена услышала, как открывается дверь на балкон.

Она сидела, сжимая край стола. Потом встала, пошла за ней.

На балконе Тамара Ивановна уже копалась в коробках. Доставала старые Ленины вещи — куртку студенческую, конспекты, какие-то книги.

— Ой, а это что за хлам? — она вытащила старую фоторамку, где Лена с подругами, лет пятнадцать назад, дурацкие, с бантами. — Выбросить?

— Положите.

— Да зачем тебе это? Сережа вон сказал, у вас места мало. А вы всякое старье храните.

— Положите, я сказала.

Тамара Ивановна обернулась. Глаза холодные, рот сжат.

— Ты на меня голос не повышай. Я тут не нанималась под окнами орать.

— А я не нанималась терпеть, когда мои вещи перебирают без спроса.

Они стояли друг напротив друга на узком балконе, между коробками, старым велосипедом и лыжами. Осеннее солнце светило тускло, пыль летала в воздухе.

— Знаешь что, — тихо сказала Тамара Ивановна. — Не было бы меня, не было бы у тебя мужа. Я его родила, я вырастила. А ты пришла и забрала. И даже спасибо не сказала.

— Спасибо? За что спасибо? За то, что вы его к себе привязали веревками? За то, что он без вашего звонка шагу ступить не может? Вы его не вырастили, вы его себе оставили. А я пытаюсь его отодрать от вас, но не получается, потому что вы каждый раз приезжаете и снова приклеиваете.

— Дура, — повторила Тамара Ивановна. И пошла с балкона в комнату.

Лена осталась стоять. Внизу, во дворе, бабки на лавочке лузгали семечки, орала какая-то машина сигнализацией, пахло жареной картошкой из соседнего окна. Обычное октябрьское утро в спальном районе. А у нее внутри всё горело.

Вечером пришел Серега. Веселый, с пакетом мандаринов — нашел, блин, сезон.

— А где мама? — спросил с порога.

— Ушла, — Лена сидела в зале, смотрела телевизор, не слышала ни слова.

— Куда?

— К подруге своей. Сказала, переночует там, завтра придет.

Серега прошел, сел рядом. Положил руку ей на плечо.

— Вы поругались?

— Нет, что ты. Мы прекрасно провели время. Разобрали балкон, обсудили мою бесплодность, вспомнили, какая я плохая хозяйка. Всё отлично.

— Лен…

— Сереж, я тебя очень прошу. Просто закрой рот. Иди ешь свои мандарины и не трогай меня.

Он убрал руку. Посидел, потом встал, ушел на кухню. Лена слышала, как он гремит посудой, как открывает холодильник. Обычные звуки. Привычная жизнь. Только что-то сломалось уже, и не починить простым разговором.

Ночью она не спала. Лежала, смотрела в потолок. Серега рядом посапывал, иногда всхрапывал, дергался. Она слушала его дыхание и думала: а любит ли она его еще? Или только привыкла? И как отделить одно от другого, когда столько всего намешано — обиды, усталость, его мать, ее мать, работа, ипотека, вечные проблемы.

Под утро она задремала. И приснилось ей, что она едет в поезде, одна, без чемодана, и не знает, куда едет, но ей легко и свободно, и не надо никому ничего объяснять.

Проснулась оттого, что Серега тряс за плечо.

— Лен, вставай. Мама пришла, говорит, у нее сердце прихватило.

Лена села на кровати. Сердце стучало тяжело, как после бега.

— Врача вызвал?

— Говорит, не надо. Говорит, таблетки выпьет и полежит.

— А я зачем?

Серега отвел глаза.

— Она просит, чтобы ты подошла. Говорит, поговорить надо.

— Я не пойду.

— Лена.

— Нет. Я не пойду. У нее сердце, у меня — нервы. Пусть лечится.

Серега постоял, потом вышел. Лена легла обратно, накрылась с головой. Но сон не шел. Она лежала и слушала, как за стеной тихо переговариваются. Голос Тамары Ивановны слабый, жалостливый. Серега что-то отвечает, успокаивает.

К обеду Тамара Ивановна встала. Ходила по квартире тихо, вздыхала, держалась за сердце. Лена сидела в комнате, не выходила. Серега метался между ними, как челнок.

— Может, поешьте чего? — предлагал он то одной, то другой.

— Не хочу, — отвечала Лена.

— Спасибо, сынок, я попозже, — отвечала мать.

Вечером он ушел на кухню курить в форточку — хотя Лена запрещала курить в квартире. Она слышала, как щелкает зажигалка, как он кашляет. И вдруг поняла — он сейчас там один, и ему плохо, и он не знает, что делать. И ей стало жалко его. И себя. И даже Тамару Ивановну — немного, самую малость.

Она встала, вышла на кухню. Серега обернулся, испуганно затушил сигарету в цветочном горшке.

— Я сейчас уберу, — быстро сказал он.

— Да ладно, — Лена села за стол. — Садись.

Он сел напротив. Молчали долго. Потом она заговорила:

— Я не могу так больше, Сережа. Я устала.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаешь. Ты не понимаешь, каково это — каждый раз чувствовать себя чужой. В своем доме. Она приходит и становится главной. А я как будто квартирантка, которую терпят. И ты молчишь. Ты никогда не скажешь ей: мама, не лезь. Мама, это наша жизнь. Ты всегда выбираешь ее сторону.

— Я не выбираю.

— Выбираешь. Молчанием выбираешь. Это даже хуже, чем слова.

Серега крутил в пальцах погасшую сигарету.

— А что мне делать? Она одна. У нее никого нет, кроме меня.

— У нее есть ты. Но у тебя есть я. А ты ведешь себя так, будто я — временное, а она — навсегда. Так не получается. Не бывает так.

— А как бывает?

— Не знаю. Но не так.

Она встала, подошла к окну. За окном темно, фонари горят, машины едут куда-то. Чужая жизнь.

— Я хочу, чтобы ты выбрал. По-настоящему. Не на словах. Чтобы она перестала решать за нас. Чтобы мы сами решали. Сами. Если ты не можешь этого сделать — тогда я не знаю, зачем мы вместе.

Серега подошел, встал сзади. Обнял.

— Я попробую.

— Не пробуй. Сделай. Или не делай. Но если не сделаешь — я уйду. Честно тебе говорю.

Он обнимал ее, и она чувствовала, как он дрожит. То ли от холода, то ли от страха.

Прошло три недели. Три недели лжи, надежды и медленного падения.

Серега обещал. Говорил, что поговорит с матерью, что поставит условия. Но каждый раз, когда Тамара Ивановна приезжала — а она приезжала каждую субботу, как по расписанию, — он сдувался. Молчал. Улыбался. Соглашался.

Лена перестала ждать. Перестала верить. Она просто существовала рядом: готовила, убирала, ходила на работу, отвечала на вопросы, улыбалась свекрови сквозь зубы. Внутри образовалась пустота, звонкая такая пустота, как в большом зале перед концертом — когда все места пустые и только эхо гуляет.

В тот день Тамара Ивановна приехала с подругой. С Зинаидой Петровной, такой же шумной и деятельной, только еще толще и громче. Они притащили рассаду — опять, хотя октябрь на дворе, какие рассады, — и решили, что будут пересаживать цветы в Ленины горшки. Ленины, которые она покупала, которые она выбирала.

— Лена, а где у вас земля? — спросила Зинаида Петровна, даже не поздоровавшись.

— Нет земли.

— Как нет? А в чем сажать?

— Не знаю. Ни в чем.

Тамара Ивановна закатила глаза.

— Зина, не обращай внимания. У нее всегда настроение плохое. ПМС, наверное. Лена, ты бы полечилась, что ли.

Лена посмотрела на свекровь. Долго, пристально. Та выдержала взгляд, даже улыбнулась.

— Что смотришь? Я же добра желаю.

— Знаете что, Тамара Ивановна, — Лена заговорила спокойно, даже слишком спокойно. — Я сейчас уйду. А вы тут делайте что хотите. Только когда вернусь — чтобы вас не было. Ни вас, ни вашей подруги, ни вашей рассады. Понятно?

Зинаида Петровна поперхнулась воздухом. Тамара Ивановна побледнела.

— Ты что мне указываешь? Я к сыну приехала!

— Вот с сыном и живите. А меня оставьте в покое.

Лена ушла в спальню, кинула в сумку самое нужное — документы, пару футболок, зарядку. Вышла в коридор. Серега стоял там, бледный, с трясущимися губами.

— Лена, не уходи. Давай поговорим.

— Наговорились уже.

— Ну куда ты пойдешь?

— К маме. К своей маме не пойду, к своей пойду. К родной. Которая не лезет в мою жизнь с советами и не считает меня пустым местом.

Она открыла дверь. Серега схватил за руку.

— Отпусти.

— Лена, пожалуйста…

— Отпусти, я сказала.

Он отпустил. Она вышла, дверь захлопнулась. Серега стоял в прихожей, слушал, как затихают шаги на лестнице. Из кухни доносился голос Зинаиды Петровны:

— Тамара, а чего это она? Совсем с ума сошла, что ли?

— Ай, молодые, — ответила Тамара Ивановна. — Нервы, говорит. Перебесится. Сережа, иди чай пить, я пирожных купила.

Он не пошел. Он стоял и смотрел на дверь. И вдруг понял, что мать даже не вышла. Даже не попыталась остановить Лену, извиниться, сделать вид, что что-то не так. Она осталась на кухне, с подругой, с пирожными, и уже обсуждала, какая Лена ненормальная.

Он медленно прошел на кухню. Сел за стол. Мать поставила перед ним чашку, пододвинула вазочку.

— Ешь давай. А то на тебе лица нет. Из-за бабы переживаешь. Найдешь другую.

Серега поднял глаза.

— Мама, ты зачем это сделала?

— Что сделала-то? Я ничего не делала. Она сама ушла.

— Ты ее довела. Ты каждый день ее доводила. И я позволял. Я думал, ты мать, ты хорошего хочешь. А ты просто хочешь, чтобы всё было по-твоему. Чтобы я был при тебе, как в детстве. Чтобы жены не было, чтобы ты одна была.

Тамара Ивановна отодвинула чашку.

— Ты что несешь, Сережа?

— Правду несу. Которую двадцать лет в себе носил. Ты мне жениться не давала. Каждая моя девушка была плохая. То не так, это не эдак. А Лена хорошая была. Терпела тебя. Терпела годами. А я молчал. Думал, если молчать, то как-то рассосется. Не рассосалось. Ушла она.

— Сереженька, сынок, да одумайся. Она ж тебя не любит, если ушла.

— Любит. Еще как любит. Потому и ушла, что сил нет смотреть, как я тряпка.

Зинаида Петровна засобиралась:

— Тамара, я пойду, наверное. Ты тут разбирайся сама.

— Сиди, — оборвала ее Тамара Ивановна. — Сережа, ты устал, ты не понимаешь, что говоришь.

— Я всё понимаю. Я тебя очень прошу, мама. Уезжай. Прямо сегодня. Я позвоню, когда можно будет приехать. Но жить мы вместе не будем. Никогда.

Он встал и вышел из кухни. Через минуту хлопнула дверь его комнаты.

Тамара Ивановна сидела за столом, смотрела в одну точку. Зинаида Петровна кашлянула.

— Ты это… Тамар, может, правда поехать? А то неловко как-то.

— Поехать? — Тамара Ивановна вдруг всхлипнула. — Я ему жизнь отдала, а он меня выгоняет. Из-за бабы. Из-за чужой бабы.

— Не чужая, жена вроде как.

— Какая она жена? Она его от меня оторвать хочет. Я всё видела, всё понимала. Змея подколодная.

— Тамар, ну не ругайся так. Может, помирятся еще.

— Не помирятся. Я не дам.

Зинаида Петровна вздохнула, допила чай и ушла. Тамара Ивановна осталась одна. Сидела долго, потом встала, начала собирать вещи.

Лена сидела у матери на кухне, пила чай с мятой. Мать — Татьяна Васильевна — суетилась, подкладывала то одно, то другое.

— Ты ешь, ешь. Вон, пирожки с капустой. Свежие.

— Мам, я не хочу есть.

— А что ты хочешь? Чтоб я пошла и убила эту старую каргу? Могу, кстати. У меня еще силы есть.

Лена усмехнулась.

— Не надо никого убивать. Я сама разберусь.

— Разберется она. Два года разбираешься. И доколе?

— Не знаю, мам. Может, уже всё.

Татьяна Васильевна села напротив, взяла дочь за руку.

— Лен, ты думай хорошо. Серега мужик неплохой. Жалко его.

— А меня не жалко?

— И тебя жалко. Но вы же любите друг друга. А мать его — она не вечная.

— Она вечнее любого вечного двигателя. Она, знаешь, как зараза — выживает всех, кто слабее.

— Так ты не будь слабее.

— А как? Как быть сильнее, когда он сам не выбирает меня? Каждый раз, каждый день он делает выбор в ее пользу. Просто молча. Просто не заступаясь. Это даже не выбор — это отсутствие выбора.

Татьяна Васильевна вздохнула.

— Мужчины они такие. Медленные. Им время надо.

— Сколько времени? Сколько можно ждать, мам? Мне тридцать два. Я детей хочу. Я семью хочу. А не войну на два фронта.

Вечером позвонил Серега. Лена смотрела на экран, где высвечивалось его имя, и не брала трубку. Он звонил снова и снова. Потом пришло сообщение:

«Я мать отправил. Поговорить надо. Пожалуйста».

Она ответила:

«Завтра. В парке. В пять».

В парке было сыро, октябрь выдался дождливый. Лена сидела на лавочке, смотрела на мокрые дорожки, на редких прохожих с зонтами. Серега пришел за пять минут до назначенного времени. Сел рядом.

— Привет.

Молчали. Смотрели в разные стороны.

— Она уехала, — сказал он. — Сказала, что больше не приедет, если я так хочу.

— А ты так хочешь?

— Я так хочу, чтобы ты вернулась.

— Это разные вещи.

— Для меня теперь — одинаковые. Я понял, Лен. Понял, что всё это время я тебя терял. Что я был дураком. Что думал — само как-то устаканится, мама привыкнет, ты привыкнешь, все привыкнут. А так не бывает.

— Не бывает, — согласилась она.

— Я ей сказал всё. Что она не имеет права лезть. Что если она хочет видеть меня, то пусть уважает тебя. Что мы — семья. Не она и я, а мы с тобой. Она плакала. Говорила, что я ее предал.

— А ты?

— А я сказал, что предавал тебя два года. И хватит.

Лена повернулась к нему. В парке зажигались фонари, желтые, тусклые, по-осеннему грустные.

— Ты правда так думаешь?

— Правда. Я тебя люблю, Лен. Я дурак, что позволял ей всё это. Но я исправлюсь. Честно.

— А если не получится? Если она снова начнет?

— Тогда я снова буду выбирать тебя. Столько раз, сколько надо.

Она смотрела на него и видела, что он не врет. Глаза у него были уставшие, но чистые. Без той затравленности, которая появлялась каждый раз, когда мать была рядом.

— Я вернусь, — сказала Лена. — Но только если ты обещаешь одну вещь.

— Какую?

— Если она переходит границу — ты говоришь ей сразу. Не потом, не завтра, не пытаешься сгладить. Сразу и прямо. Иначе у нас ничего не выйдет.

— Обещаю.

— И еще. Мы заведем ребенка. Когда я захочу. И ты будешь радоваться. А она — узнает последней.

Серега улыбнулся.

— Это можно.

— Тогда поехали домой.

— Прямо сейчас?

— А чего тянуть?

Они встали, пошли к выходу из парка. Дождь почти перестал, только мелкая морось висела в воздухе. Серега взял ее за руку, и она не отдернула.

Дома было пусто. Без Тамары Ивановны квартира казалась больше и светлее. На столе стояла вазочка с пирожными, которые она купила, и забытая чашка с остывшим чаем.

Лена собрала всё в пакет, выбросила.

— Жестко ты, — сказал Серега.

— Чисто. Начинаем с чистого листа.

Он обнял ее. Долго стояли, молчали.

— Лен, я правда постараюсь, — прошептал он.

— Знаю.

Ночью она проснулась оттого, что он ворочался. Сел на кровати, замер.

— Ты чего? — спросила она сонно.

— Ничего. Показалось.

— Мать звонила?

— Нет. Просто показалось.

Лег обратно. Через минуту задышал ровно. А Лена лежала и думала: правильно ли она сделала, что вернулась? Или через месяц всё повторится снова?